Ниже неона

***

      Чарли ждал Нортона у моста ровно в девять, сияя так, будто ему пообещали бесплатную выпивку до конца жизни.       — Кэмпбелл! — заорал он, завидев Нортона. — Ты приехал! Я уж думал, ты опять передумаешь!       — Я хотел, — честно ответил Нортон.       — Но не передумал! И это главное! — Чарли хлопнул его по плечу и потащил вперёд. — Пошли, там такое начнётся — ты себе не представляешь!       Мост, соединявший Верхний и Нижний город, сегодня было не узнать. Обычно он служил границей — невидимой, но ощутимой, как холодный сквозняк из приоткрытой двери. Здесь заканчивалась территория одних и начиналась территория других. Обычно тут не задерживались. Но сегодня — другое дело.       Вечерний воздух пах осенью. Той самой ранней осенью, когда листья ещё не начали менять цвет, но что-то неуловимое уже изменилось в самом воздухе — он стал холоднее, резче. Солнце село, унеся с собой последнее тепло, и теперь с реки дул лёгкий, почти невесомый ветер. Он едва касался лиц, играл с полами плащей, но не причинял неудобств — просто напоминал о том, что лето прошло. В этом ветре была какая-то особая, тревожная нежность.       Нортон поднял воротник куртки и сунул руки в карманы. Ветерок холодил щёки, но не пробирал до костей — обычная осенняя свежесть. Чарли, вечно горячий, вообще не замечал холода — он уже высматривал ларёк с выпивкой.       Вокруг бурлила толпа. Справа, со стороны Верхнего города, сияли огни: неон отражался в стёклах дорогих автомобилей, припаркованных у въезда. Там дежурила полиция — подтянутые, скучающие, в отглаженной форме. Слева, со стороны Нижнего, царил привычный полумрак. У въезда стояли люди из местных группировок — кто с оружием, кто просто с тяжёлым взглядом. Они следили за порядком по-своему, и в эту ночь их порядок никто не нарушал.       А посередине — всё смешалось. Весь мост сейчас был похож на огромную ярмарку. Ларьки тянулись вдоль моста, зазывая разносчиками и яркими вывесками. Огни факелов дрожали на ветру, и их свет отражался в мокрых после недавнего дождя перилах, рассыпаясь золотыми искрами. В ларьках торговали всем, чем можно: у одного продавали ткани и готовые платья, и какая-то девушка из Нижнего города, прижимая к груди свёрток с покупкой, сияла так, будто ей подарили не платье, а билет в другую жизнь. У другого ларька жарили мясо на открытом огне, и запах дыма смешивался с вечерней прохладой, заставляя желудок сжиматься в голодном спазме. Старуха продавала горячие пирожки, и пар от них поднимался в темнеющее небо, как маленькие облака. Где-то играли на скрипке, где-то — на губной гармошке, и мелодии сплетались в одну бесконечную, живую симфонию.       И повсюду — люди. С Верхнего города, в дорогих пальто и платьях, расшитых бисером. С Нижнего — в простой одежде, но с горящими глазами. Смех, крики, обрывки музыки. Сегодня, на этом марафоне, они смешались и стали единым целым. Люди приходили сюда, чтобы объединиться, получить выгоду со своего дела или просто расслабиться.       Но были и другие.       Нортон заметил их сразу — наметанный глаз бывшего шахтёра, привыкшего высматривать опасность в темноте. Люди из группировок Нижнего города. Они не стояли у въезда — они смешались с толпой, но не слились с ней. Их было немного, но их присутствие ощущалось, как холодный сквозняк. Они не смотрели на сцену, не покупали еду в ларьках, не смеялись вместе со всеми. Они смотрели на людей. На богатых зрителей с Верхнего города. На полицейских у въезда. Их взгляды были тяжёлыми, настороженными, полными той глухой, застарелой ненависти, которая не вспыхивает — она тлеет годами.       — Чужаки, — тихо сказал Нортон, ни к кому не обращаясь.       — А? — Чарли переспросил, но он уже и сам заметил. — А, эти. Да пусть стоят. Сегодня все хотят праздника, даже они. Не будут же они тут разборки устраивать?       Нортон ничего не ответил. Он перевёл взгляд на сцену и постарался не думать о плохом.       Чем ближе они подходили к центру моста, тем отчётливее Нортон чувствовал — что-то изменилось. Ветер стал заметно сильнее. Он уже не просто играл с полами одежды — он дёргал их, трепал волосы Чарли, заставлял пламя в факелах метаться, как испуганные птицы. Ткани на сцене, чёрные и серебряные, колыхались всё сильнее, создавая ощущение, что сама сцена дышит.       И вот она — сцена. В самом центре моста, окружённая со всех сторон зрителями. Огромная, открытая, просторная, она возвышалась над толпой, украшенная серебристыми лентами и чёрными тканями, которые развевались на ветру, как крылья. По краям горели огни — не неон, а живое пламя в факелах. Оно отражалось в серебре, дрожало, переливалось, создавая ощущение, что сцена живая. Марафон проходил раз в пять лет, но в этот раз, кажется, превзошли самих себя.       — Ничего себе, — выдохнул Чарли, забыв на секунду про свою выпивку. — Вот это да...       Нортон молчал. Он смотрел на сцену и чувствовал, как ветер крепчает. Ткани бились на ветру, факелы метались, а небо над мостом становилось всё темнее. Где-то вдалеке, за горизонтом, собирались тучи.       Зазвучала музыка — кто-то из выступающих начал свой номер. Толпа оживилась, зааплодировала. Нортон стоял чуть поодаль, у одного из ларьков, и смотрел не на сцену, а на людей вокруг. Как они смеются. Как они забывают, кто они и откуда. Иллюзия. Красивая, хрупкая иллюзия единства, готовая разбиться от одной искры.       Марафон длился уже несколько часов, когда ветер стал по-настоящему сильным. Он завывал между перилами моста, трепал одежду, срывал с ларьков лёгкие ткани. Чарли, уже успевший прикончить пару стаканов, кутался в куртку и ворчал что-то про «чёртову погоду». Нортон же, напротив, чувствовал странное возбуждение — как перед грозой. Воздух стал плотным, наэлектризованным.       И тут Чарли вдруг оживился, забыв про холод и вцепившись Нортону в рукав:       — Смотри, смотри! Кажется, сейчас будет тот самый парень! Про которого все говорят! Танцор с Нижнего! Блондин!       Нортон поднял глаза. Свет на сцене начал гаснуть. Шум толпы стихал, как волна, отступающая от берега.       И вдруг — звон. Тонкий, хрустальный, как будто где-то в невидимой траве проснулись маленькие колокольчики. Он возник ниоткуда, разлился по мосту, заставив зрителей переглянуться в недоумении.       А потом на сцену опустилась дымка — густая, серебристая, переливающаяся в свете факелов. Она стелилась по полу, поднималась вверх, обволакивая пространство. И в этой дымке, словно светлячки, зажглись крошечные искры.       Ветер на мгновение стих. Тишина стала абсолютной — такой глубокой, что было слышно, как бьётся собственное сердце.       Из дымки проступил силуэт. Сначала едва различимый, как видение на грани сна и яви, как призрак, сотканный из тумана и света факелов. Запели бубенчики на запястьях парня, и ветер подхватил их песню, разнося по всему мосту. Толпа затаила дыхание.       Он стоял в центре сцены. На его глазах — белая повязка. Лица не было видно — только скулы, только губы, слегка приоткрытые, будто он пил эту тишину перед тем, как начать. Его костюм — белая рубашка с широкими рукавами, расшитая жемчужными звёздами, — мерцал в свете факелов, и казалось, что он светится изнутри. Бубенчики на запястьях и у горла пели при каждом его вздохе, а дымка, серебристая и густая, стелилась у его ног. Glass Animals — Mama's Gun       И зазвучала музыка, вползала в тишину медленно, как дым. Тягучий бас, обволакивающий сознание. Гипнотический ритм. И на сцене начали двигаться.       Первые движения были почти невесомы. Правая рука медленно поплыла вверх — не резко, не угловато, а плавно, как лепесток, подхваченный ветром. Пальцы раскрылись, ловя невидимые нити, и бубенчики зазвенели — тихо, осторожно, словно пробуя голос. Левая нога скользнула в сторону, описывая на полу плавную дугу, и всё тело последовало за ней, как за мелодией флейты — послушно, мягко, невесомо. Это был не танец. Это был шёпот. Признание, произнесённое одними губами.       Он кружился в дымке, и его рукава развевались, как крылья. Каждое движение было точным и нежным — балетная грация, отточенная годами. Бубенчики на запястьях звенели в такт музыке, и их звон вплетался в мелодию, становясь её частью. Казалось, что он не танцевал под музыку — он танцевал саму музыку. Он был ею. Он был голосом, который звучал тихо-тихо, на грани слышимости, но проникал в самое сердце.       Замер на мгновение — рука поднята, голова опущена, — и в этой паузе было больше смысла, чем в словах.       А потом музыка изменилась. Басы стали глубже, ритм — плотнее. Голос исполнителя отступил, уступая место звуку — чистому, нарастающему, неумолимому. И Майк проснулся.       Его тело взорвалось движением. Резкий разворот — и рука выброшена в сторону, пальцы сжаты в кулак. Бубенчики зазвенели громче, тревожнее. Он упал на колени — не плавно, а резко, ломая линию танца, — и его пальцы царапнули пол, оставляя невидимые следы. Дымка всколыхнулась и закружилась вокруг него вихрем. Он поднялся одним рывком, грудная клетка вибрировала в такт басам, плечи ходили волнами. Теперь это был не шёпот — это был крик. Беззвучный, но оглушительный.       Толпа не дышала. Нортон, стоявший у ларька, забыл про свою кружку. Забыл про Чарли. Он смотрел на сцену и чувствовал, как внутри что-то рушится — какие-то стены, которые он строил годами.       И снова всё стихло. Музыка отступила, оставив только пульс — редкий, затухающий, как сердцебиение умирающего. Парень замер в центре сцены. Его ноги были расставлены, руки висели плетьми. Повязка намокла — не то от пота, не то от слёз. Он стоял неподвижно целую вечность, и зал не дышал вместе с ним.       А потом зазвучал голос. Чистый, высокий, почти нечеловеческий — он взмыл над мостом, и ветер подхватил его, унося в темнеющее небо. Припев. Поднятая рука потянулась к лицу. Пальцы нащупали край повязки. И замерли. Он ждал. Ждал, пока голос достигнет пика. Ждал, пока каждая клетка его тела наполнится звуком.       И когда музыка взорвалась — он сдёрнул повязку. Ткань упала на пол, и в тот же миг дымка вспыхнула миллионом искр. Они разлетелись по залу, как пепел, как звёздная пыль, как души тех, кто сгорел в цирке.       Под повязкой оказались глаза — широко открытые, полные слёз. Он смотрел в зал, но не видел никого. Он смотрел сквозь толпу — туда, где когда-то горел цирк. Туда, где остались те, кого он любил.       А потом он начал двигаться снова. Теперь это был полёт. Взлёт. Яркий, как неон, ослепительный, как молния. Он кружился в вихре дымки и света, и его мокрая от слёз рубашка сияла, как крылья ангела. Бубенчики звенели уже не жалобно — ликующе. Жемчужные звёзды на груди рассыпали по залу радужные блики. Каждое движение кричало: «Я жив! Я здесь! Я выжил!» Он танцевал свою боль и свою надежду. Он открывал душу под ноты песни, и эта душа была прекрасна.       Финальный аккорд. Ветер, который всё это время крепчал, ударил в полную силу. Ткани на сцене взметнулись, как чёрные флаги. Дымка рассеялась. Искры погасли. Тело замерло в центре — руки раскинуты, грудь вздымается, по лицу текут слёзы.       Тишина. А потом — взрыв. Толпа взревела, и этот рёв, казалось, сотряс мост до самого основания. Но танцор будто не слышал, пребывая внутри музыки.       А Нортон стоял, забыв, как дышать, и чувствовал, как что-то внутри него — что-то, что он считал давно умершим, — оживает. Он всё ещё стоял, глядя на сцену, где только что танцевал этот парень — где только что кто-то, кого он видел впервые в жизни, разбил его сердце на осколки и собрал обратно.       Тот поклонился — коротко, сдержанно, — и исчез за кулисами. Его фигура в белой рубашке, всё ещё мерцающей жемчужными звёздами, растворилась в темноте. А Нортон всё стоял. Ветер трепал его волосы, но он этого не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал — кроме странной, тянущей пустоты внутри, которую оставил после себя этот танец.       — Кэмпбелл! — Голос Чарли ворвался в его сознание, как сигнал будильника. — Кэмпбелл, ты вообще меня слышишь?!       Нортон моргнул и медленно, будто выныривая из-под толщи воды, повернул голову к другу. Чарли стоял рядом с выпученными глазами и дико жестикулировал. Его рыжая шевелюра торчала во все стороны, как будто он сам только что танцевал на сцене, а не простоял всё выступление с открытым ртом.       — Ты видел это?! Ты вообще видел, что он творил?! — частил Чарли, размахивая руками. — Это же… это… у меня слов нет! Он танцевал с закрытыми глазами, Нортон! С закрытыми! И эта дымка, и эти искры, и эти… как они называются… бубенчики! Он звенел, как целый оркестр! А когда он сорвал повязку — ты видел его лицо?! Он плакал! Настоящими слезами! Я чуть сам не заревел, честное слово! Нет, я вру, я ревел! Ты ревел? Признайся, ты ревел!       Нортон открыл рот, чтобы ответить, но Чарли уже понесло дальше:       — Я столько марафонов видел, но такого… это не танец, Кэмпбелл, это… это… я даже не знаю, как назвать! И костюм его! Ты видел звёзды на груди?! А рукава как развевались! Он не шёл по сцене, он парил! А когда он упал на колени — у меня сердце остановилось, честное слово, думал, всё, финиш, сейчас меня отсюда выносить будут! А он взял и снова взлетел! Ты видел?!       — Чарли…       — Это не танец! Он душу перед нами вывернул! И я не знаю, что он там пережил, но я хочу, чтобы у него всё было хорошо, понимаешь?! Хочу, чтобы он был счастлив! Этот парень заслужил!       — Чарли! — рявкнул Нортон, перебивая поток слов.       Чарли замер и уставился на него. Потом его взгляд скользнул по лицу Нортона — застывшему, бледному, с глазами, которые всё ещё смотрели куда-то за сцену, — и в голове Чарли что-то щёлкнуло. Он прищурился. Наклонил голову набок. И вдруг расплылся в такой широкой улыбке, что она, казалось, заняла половину его лица.       — Та-а-ак, — протянул он. — Понятно.       — Что тебе понятно? — Нортон нахмурился.       — А то мне понятно, что ты сейчас выглядишь, как пыльным мешком ударенный! — Чарли пихнул его локтем в бок. — Кэмпбелл, я тебя сто лет знаю и ни разу не видел, чтобы у тебя было такое лицо! Ты смотрел на него, как… как… ну, не знаю, как на что-то очень важное! Как будто привидение увидел!       — Я не…       — Не ври мне! — Чарли снова пихнул его, уже сильнее. — Я видел! Ты смотрел! И я тебе скажу, что нужно делать! Прямо сейчас! Не думая! Бегом!       Нортон уставился на него с плохо скрываемым подозрением:       — Что делать?       — Цветы! — Чарли махнул рукой в сторону ларька, украшенного бумажными гирляндами и парой чахлых осенних астр в ведре у входа. — Иди и купи! Прямо сейчас!       — Какие цветы? Ты о чём вообще? — Нортон нахмурился ещё сильнее. Внутри у него что-то сжалось — не то от неловкости, не то от чего-то ещё, чему он отказывался давать название.       — Обычные! — Чарли уже откровенно наслаждался ситуацией. — Букет! Вон там, у ларька, я видел — продают. Осенние, жёлтые, красивые! Подойдёшь к этому танцору, скажешь: «Здравствуйте, вы сегодня разбили мне сердце своим выступлением, вот вам цветы» — и всё! Что тут думать?!       — Я не собираюсь…       — А я говорю — собираешься! Потому что если ты сейчас не пойдёшь, ты потом себе этого не простишь! Ты вообще когда-нибудь в жизни что-нибудь делал не по плану?! Хоть раз?! — Чарли хлопнул его по плечу. — Давай, Кэмпбелл. Это всего лишь цветы. Ты не жениться на нём идёшь. Просто подари. Он заслужил. И ты заслужил.       Нортон хотел возразить. Хотел сказать, что это глупо. Что он не умеет дарить цветы. Что он вообще не умеет делать ничего такого. Но вместо этого он услышал собственный голос — хриплый, неуверенный:       — Какие именно цветы?       Чарли просиял так, будто Нортон только что согласился полететь на луну:       — Осенние! Жёлтые, я же говорю! Давай, иди, я тебя здесь подожду! И не вздумай передумать по дороге! — Чарли даже пальцем пригрозил.       Нортон шёл к ларьку и чувствовал себя полным идиотом. Он, Нортон Кэмпбелл, бывший шахтёр, механик, человек, который никогда в жизни никому не дарил цветов, сейчас шагал через толпу, чтобы купить букет. Для танцора. Который его даже не видел. Это было глупо. Нелепо. Не в его характере.       Но он шёл.       У ларька толпились люди. Пока он ждал своей очереди, его взгляд скользнул в сторону — и замер. Там, у выхода за сцену, стоял тот самый танцор. Он был уже без повязки, рукава его рубашки были закатаны до локтей, волосы слегка растрепались. Лицо — всё ещё влажное от слёз — светилось совершенно другой эмоцией. Он склонился к маленькой девочке лет десяти. Его руки двигались быстро-быстро — жестовый язык, который Нортон не понимал, но в котором чувствовал что-то невероятно тёплое. Девочка отвечала ему — так же быстро, так же оживлённо. Её глаза сияли.       Нортон видел, как он сдерживается. Его плечи дрожали, его руки то и дело срывались в слишком быстрые, слишком резкие движения — как будто едва удерживал себя от того, чтобы не броситься к девочке и не задушить её в объятиях. Но он держался. Только влажные дорожки на щеках выдавали его с головой.       Нортон купил букет — несколько ярко-жёлтых цветов, которые астролог назвал «осенними хризантемами», — и уже повернулся, чтобы уйти. В конце концов, Чарли не говорил, что нужно дарить лично. Можно оставить где-нибудь. Или вообще не…       И тут блондин обнял девочку. Опустился на колени прямо в пыль и прижал её к себе — крепко, отчаянно, будто боялся, что она снова исчезнет. Девочка обхватила его шею руками и уткнулась лицом в плечо. И в этом простом движении было столько любви, столько невысказанной боли, столько надежды, что у Нортона перехватило дыхание.       Парень поднялся, ещё раз провёл рукой по волосам девочки, сказал ей что-то — и направился за сцену. Туда, где заканчивалась толпа и начинались кулисы.       И Нортон пошёл за ним. С букетом в руке. Чувствуя себя последним дураком. И самым счастливым человеком на этом мосту одновременно.       «Я сошёл с ума, — подумал он, огибая группу смеющихся зрителей. — Точно сошёл с ума. Чарли меня довёл. Или этот танец. Или...» Он не закончил мысль — впереди, за чёрными тканями, скрывавшими закулисье, мелькнула белая рубашка. И он пошёл быстрее. Пока не передумал. Пока тот, другой Нортон, который не умел дарить цветы и не ходил на марафоны, не проснулся и не остановил его на полпути.       За сценой было тихо. Шум толпы доносился сюда приглушённо, как эхо далёкого прибоя. Вдоль задней стены моста выстроились в ряд несколько небольших деревянных домиков — времянок, сколоченных на скорую руку специально для выступающих. Где-то горел тусклый фонарь, бросая на доски дрожащий жёлтый свет.       Нортон остановился в нескольких шагах. Он уже хотел уйти. Слова застревали где-то внутри, не желая превращаться в звуки. Вся его жизнь прошла среди грохота машин и гула шахтных вагонеток. Тишина, которую требовали такие моменты, была ему незнакома.       Он представлял себе это сотню раз за последние минуты. Как он подойдёт. Как протянет букет. Как скажет что-то простое — «спасибо за танец» или «это было красиво». Но сейчас, стоя в двух шагах от деревянной времянки, он вдруг забыл все слова, которые когда-либо знал. В голове крутились обрывки фраз, одна глупее другой. «Это не танец был, это…» Нет. «Я тут цветы купил, подумал…» Господи, зачем он вообще их купил? Чарли, вот кто во всём виноват. Хотя нет, не Чарли. Виноват этот парень.       «Это глупо», — подумал, глядя на хризантемы в своей руке. Они были яркими, жёлтыми, живыми — совершенно чужими в его грубых, испачканных машинным маслом пальцах. Букет для танцора. Для человека, который полчаса назад летал по сцене, как ангел. А он, Нортон Кэмпбелл, стоит здесь, как истукан, и боится постучать в дверь. Он, который не боялся спускаться в шахту после обвала. Которого не пугали ни драки, ни угрозы.       «Положу под дверь. Просто положу под дверь и уйду. Он, может, даже не узнает, от кого это. Так даже лучше. Я не мастер говорить, а цветы говорить не должны. Пусть лежат. Пусть он просто их увидит. Может, улыбнётся».       От этой мысли внутри что-то странно сжалось. Он представил, как этот парень — чьего имени он даже не знал — выходит из домика после того, как переоденется и соберёт вещи, и видит на пороге букет. Жёлтые хризантемы на серых досках. Как он оглядывается по сторонам, пытаясь понять, откуда они. Как, может быть, улыбнётся — той самой улыбкой, которой он улыбался девочке с жестовым языком. И от этой картины внутри что-то теплело — неярко, но ощутимо, как уголёк в остывшей печи.       Нортон решился. Сделал шаг к двери и уже наклонился, чтобы аккуратно оставить букет у самого порога — и вдруг дверь распахнулась.       Он замер в самой нелепой позе, какую только можно было вообразить: согнувшись, с букетом в вытянутой руке, с лицом, на котором застыло выражение панического ужаса и глубокого сожаления обо всех своих жизненных выборах, приведших его к этому моменту. Ветер дёрнул его за волосы, бросил в лицо горсть холодных капель, и Нортон вдруг осознал: он даже не заметил, что начался дождь — мелкий, грибной.       На пороге стоял парень. В одной руке он держал старую спортивную сумку, а второй как раз тянулся к замку, чтобы запереть дверь. Рубашка всё ещё прилипала к плечам, а на щеках — теперь Нортон видел это вблизи — ещё блестели влажные дорожки не то от пота, не то от слёз. Свет единственного фонаря падал на его лицо, заставляя жемчужные звёзды на груди мерцать, как настоящие.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Ветер, который теперь дул почти штормовыми порывами, трепал чёрные ткани на сцене позади них. Где-то вдалеке, за стеной шума, ещё играла музыка. Но здесь, в этом маленьком промежутке между временем и пространством, было тихо.       Нортон медленно выпрямился. Каждая клетка его тела кричала: «Беги!». Но он не побежал. Он стоял и смотрел на парня перед собой — на его удивлённые глаза, на бубенчики, всё ещё пришитые к манжетам, на каплю дождя, которая скатилась по его виску и застыла на скуле.       — Это... — начал Нортон и осёкся. Букет в его руке дрожал, и он вдруг понял, что это не ветер. Это дрожали его собственные пальцы. — Это вам. За танец.       Его голос прозвучал хрипло, глухо, как будто слова приходилось вытаскивать из-под завала. Хризантемы выглядели совершенно инородно в его грубых, испачканных маслом пальцах. Но он держал их крепко и протягивал вперёд, не отводя взгляда.       Танцор перевёл взгляд с его лица на букет, потом обратно. Он моргнул. Его рука, державшая сумку, чуть дрогнула. А потом он улыбнулся, растерянно и искренне — до дрожи в кончиках пальцев.       — Вы... вы смотрели? — спросил он, и в его голосе прозвучала странная смесь недоверия и надежды. Как будто он до сих пор не мог поверить, что кто-то увидел его танец и не забыл через минуту.       Нортон моргнул. Вопрос застал его врасплох. Он ожидал чего угодно — благодарности, равнодушия, может быть, даже насмешки. Но не этого.       — Да, — сказал он просто. — Я смотрел. Весь танец.       Он не добавил, что не мог отвести глаз. Что забыл, как дышать. Что стоял как громом поражённый. Но, кажется, это и не нужно было говорить. Майк смотрел на него так, будто услышал что-то очень, очень важное.       — Я Майк, — сказал он, перекладывая сумку в другую руку и протягивая ладонь. — Спасибо вам. За цветы. И за то, что смотрели.       Нортон уставился на его руку так, будто никогда в жизни не видел рукопожатий. Потом перехватил букет поудобнее и пожал протянутую ладонь. Пальцы у Майка были тёплыми — даже горячими после танца.       — Нортон, — сказал он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно. — Нортон Кэмпбелл. Я… не мастер говорить. Но ваш танец… это было что-то.       Он осёкся, понимая, что «что-то» — не самое красноречивое описание, но другие слова застряли где-то глубоко внутри и отказывались выходить наружу. Майк, кажется, понял. Он принял букет, поднёс его к лицу и вдохнул запах хризантем — горьковатый, осенний, чуть влажный от вечернего воздуха.       — Я никогда не получал цветов после выступления, — сказал он тихо. — Честно. Это первые.       Нортон моргнул. Он хотел сказать что-то ещё — что угодно, — но в этот момент ветер, который и так был сильным, ударил с такой яростью, что деревянный домик за спиной Майка скрипнул. А потом где-то совсем близко раздался грохот.       Взрыв.       Земля дрогнула под ногами. Крики разорвали ночной воздух. И в свете факелов — таких мирных ещё минуту назад — взметнулись первые языки пламени.