Ниже неона

***

      Мир взорвался.       Грохот ударил по ушам, земля дрогнула под ногами. В следующую секунду Майк увидел огонь.       Оранжевый. Жадный. Живой. Он взметнулся над сценой, где он только что танцевал, где ещё висели чёрные ткани и горели факелы. Теперь ткани пылали, как факелы, и ветер — тот самый ветер, что крепчал весь вечер, — подхватывал пламя и нёс его дальше, на ларьки, на деревянные времянки, на мост.       И Майк перестал дышать.       От истого, животного, парализующего. Он смотрел на пламя и не видел сцены. Не видел моста. Не видел людей, которые с криками бросились врассыпную. Он видел как тогда. Тот самый огонь. Тот самый ад, в котором горел «Бродячий цирк». В котором горели Бернанд и Мурро. В котором горело всё, что он любил.       Его тело помнило. Помнило жар, пожирающий лицо. Помнило запах горелой плоти и краски. Помнило крики, которые невозможно заглушить. И сейчас, глядя на пламя, Майк снова стал тем перепуганным мальчишкой, который стоял босиком на холодной земле и смотрел, как рушится его мир.       Бежать.       Первая мысль была этой — древней, как сам страх. Бежать со всех ног. Туда, где нет огня. Туда, где можно спрятаться, забиться в угол, закрыть глаза и не видеть этого ужаса. Его мышцы уже напряглись для рывка. Сердце колотилось где-то в горле. Воздух стал густым и горячим.       Бежать. Сейчас же. Пока пламя не добралось до тебя.       Но он не побежал.       Потому что перед глазами — Натали. Её улыбка. Её руки, быстро-быстро складывающие слова: «Я знала, что ты вернёшься». Её волосы, которые он гладил, стоя на коленях в пыли. Её глаза — чёрные, огромные, доверчивые.       Она там. В этом аду. Маленькая девочка, которая не может говорить. Которая не может позвать на помощь. Которая выжила в первом пожаре только чудом — и теперь, второй раз в жизни, оказалась в огне.       Она не может попросить помощи. Она не может крикнуть «помогите».       Эта мысль ударила сильнее, чем грохот взрыва. Майк смотрел на пламя, которое пожирало ларьки, на людей, которые метались в панике, на рушащиеся деревянные балки — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Страх никуда не ушёл. Он всё ещё был здесь, огромный, лип к коже. Он кричал: «Беги!». Но теперь сквозь этот крик пробивался другой голос — тихий, но неумолимый: «Она там. Ты нужен ей. Беги к ней».       И он побежал к огню.       Он сорвался с места, даже не заметив, что кто-то зовёт его по имени. Его ноги несли его обратно — туда, где полчаса назад он кружился в дымке и звенел колокольчиками. Теперь там ревело пламя. Жемчужные звёзды на его рубашке вспыхивали, отражая оранжевый свет. Бубенчики звенели в такт его шагам, но он не слышал их. Он слышал только своё дыхание — рваное, частое, полное ужаса.       Натали. Натали. Натали.       — Майк! — Чей-то голос прорвался сквозь пелену. Хриплый, низкий, незнакомый — и всё же странно до боли знакомый. Он знал этот голос. Только что слышал его. Буквально минуту назад. — Майк!       Он не обернулся. Сейчас это было неважно. Ничто не было важно, кроме маленькой девочки, которая могла оказаться где угодно — у ларька, у сцены, за забором — и которая не могла позвать на помощь членораздельным криком.       — Да стой же ты! — Кто-то схватил его за запястье. Сильно. Так, что не вырваться. Майк дёрнулся, попытался сбросить руку, но чужие пальцы держали мёртвой хваткой — хваткой человека, который привык иметь дело с тяжёлым металлом и неподъёмными механизмами.       Он резко обернулся, готовый ударить, закричать, сделать что угодно, лишь бы его отпустили. И замер.       Перед ним стоял тот самый парень. Со шрамом чуть ли не на пол лица. С букетом жёлтых хризантем, который он до сих пор сжимал в руке — уже изрядно помятых, с поломанными стеблями, но всё ещё ярких. Теперь его лицо было перекошено — непонимания и беспомощности человека, который не привык оказываться в ситуациях, которые не может контролировать. Вокруг них бушевал огонь, кричали люди, падали балки. А этот мужчина — Нортон, вспомнил Майк, он назвал себя Нортоном, — просто держал его за руку и не отпускал.       — Ты куда?! — рявкнул он, перекрикивая шум. — Ты что, смерти ищешь?!       — Отпусти! — Майк попытался вырваться, но Нортон держал крепко.       — Зачем?! Объясни, зачем ты туда бежишь?! Все бегут оттуда, а ты... — Он осёкся. Его взгляд метался по лицу Майка, пытаясь найти ответ. — Там что-то важное? Что?!       И Майк вдруг выдохнул. Отчаянно. Сломано.       — Там девочка! Маленькая девочка! Она не говорит, ты понимаешь?! Она не может позвать на помощь! Если я её не найду...       Он не закончил. Голос сорвался. Но Нортон понял. Его лицо изменилось — ушла ярость, ушло непонимание. Осталось что-то другое. Что-то, что Майк не успел распознать.       И тогда Нортон отпустил его. Бросил букет на землю — жёлтые хризантемы упали в пыль, и ветер тут же потащил их прочь.       — Где ты её оставил? — спросил он. Голос прозвучал глухо, но решительно. Так говорит человек, который только что принял решение и теперь не свернёт с пути.       Майк моргнул. Не понял.       — Что?       — Где ты её оставил?! — повторил Нортон громче. — Я помогу. Вдвоём быстрее. Где?!       И Майк, который никому не доверял, который после смерти Бернарда поклялся справляться сам, вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он посмотрел на перепачканное сажей лицо человека, которого знал всего несколько минут.       — У сцены, — выдохнул он. — Справа. Там, где лавочка, где женщины продавали...       — Знаю, — Нортон коротко кивнул. — Бежим. И не отставай.       И они побежали. Вдвоём. В самое сердце огня. И Майк, который всю жизнь боялся пламени, сейчас бежал прямо в него. Потому что где-то там, среди дыма и искр, его ждала маленькая девочка с огромными, доверчивыми глазами. И он поклялся себе: в этот раз он успеет.       Языки пламени плясали повсюду. Мост превратился в огненный коридор: то, что ещё полчаса назад было ярмарочными ларьками, теперь лежало грудами пылающих досок и оплавленного железа. Огонь перекидывался с одного прилавка на другой с такой скоростью, будто кто-то невидимый щедро поливал всё бензином. В воздухе кружился пепел — крупный, хлопьями, словно чёрный снег. Искры взмывали в ночное небо и гасли, не долетев до звёзд, которых всё равно не было видно за дымом.       Дым был повсюду. Густой, едкий, чёрный. Он забивал ноздри, застилал глаза, проникал в горло и оседал в лёгких, заставляя кашлять до хрипа. От него не спасал ни рукав, прижатый к лицу, ни низко опущенная голова. Видимость была — от силы на пару шагов вперёд, и то не всегда. Иногда дым расступался, и в его разрывах мелькали картины ада: опрокинутая тележка с обугленными пирожками, чей-то ботинок, одинокий и растоптанный, обгоревшая вывеска с ещё читаемыми словами.       Майк бежал, не чувствуя ног. Ему казалось, что он движется сквозь вязкий, горячий кисель, где каждый шаг даётся с невероятным трудом. Жар волнами накатывал на лицо, кожа на щеках горела, волосы потрескивали от нестерпимого жара, а рубашка, ещё недавно бывшая белой, стала серой от копоти. Бубенчики на запястьях, раскалившись, жгли кожу, но он не чувствовал боли. Всё его внимание было приковано к одной-единственной точке, к одной мысли: «Найти. Найти. Найти».       — Натали! — закричал он, но собственный голос показался ему чужим, сдавленным и хриплым. Кашель разорвал крик. — Натали!       Ответа не было, только рёв пламени и треск рушащихся балок. Паника, которую он до этого держал в узде, начала подниматься откуда-то из живота, липкая и тошнотворная.       Слева с оглушительным треском рухнула горящая балка. Майк едва успел отскочить, потерял равновесие и, споткнувшись обо что-то мягкое и неподвижное, начал падать. Но сильная рука Нортона в последний момент схватила его за предплечье, дёрнула вперёд и вверх, удержав на ногах.       — Не отставай! — рявкнул Нортон, не оборачиваясь.       И тогда Майк, повинуясь чистому инстинкту, вцепился в его руку. Не просто схватился, а вцепился мёртвой хваткой, будто Нортон был единственной твёрдой опорой в этом море пламени. Его пальцы побелели от напряжения, впиваясь в грубую кожу. Он боялся, что если разожмёт руку хоть на секунду, то потеряется, растворится в дыму, и тогда Натали...       Нортон бросил на него быстрый, короткий взгляд, но ничего не сказал. Лишь сжал его пальцы в ответ.       И они снова побежали. Вдвоём, как одно целое, рывками преодолевая огненный лабиринт.       Все вокруг кричали. Слева, какая-то женщина в обгоревшем платье звала кого-то по имени. Справа, группа мужчин пыталась растащить пылающие обломки ларька. И сквозь все эти крики, сквозь рёв пламени и свой собственный кашель, Майк вдруг услышал его. Тихий, тоненький, дрожащий едва различимый стон. Так могла стонать только она.       — Мы идём! — заорал он в ответ и рванул вперёд, увлекая Нортона за собой.       Они нашли её у остатков скамейки, почти полностью скрытой упавшим и обгоревшим куском ткани. Натали сидела, сжавшись в крошечный комочек, обхватив колени руками. Её глаза были широко раскрыты и наполнены таким ужасом, что у Майка на мгновение остановилось сердце. Но она была жива.       Он упал перед ней на колени прямо в горячий пепел, и слёзы, которые он сдерживал всё это время, хлынули по его щекам, оставляя светлые дорожки на покрытом сажей лице.       — Я здесь, я здесь, я с тобой, — зашептал он, протягивая к ней руки. — Тише, маленькая, тише. Всё хорошо. Я тебя держу. Я здесь. Я больше никуда не уйду. Пойдём со мной. Держись за меня.       Он подхватил её на руки — лёгонькую, почти невесомую. Она дрожала, прижимаясь к нему всем телом, вцепившись холодными пальчиками в его рубашку. Он поднял голову и встретился взглядом с Нортоном. Тот смотрел на них, на эту маленькую девочку, которая не могла говорить, и на парня, который ради неё был готов сгореть заживо.       — Уходим, — сказал он негромко, но твёрдо, перекрикивая шум. — Сейчас же.       И они побежали обратно, прочь из лабиринта огня и дыма. И там, впереди, ветер уже нагонял на ночное небо первые тяжёлые капли дождя, обещая скорое избавление.       Они бежали, не разбирая дороги. Точнее, Нортон бежал, а Майк, прижимая к груди Натали, скорее спотыкался, чем бежал, но каким-то чудом держался на ногах. Воздух постепенно становился чище, дым редел, и сквозь пелену уже можно было различить очертания Нижнего города — те самые серые многоэтажки, угрюмые и равнодушные, которые сейчас казались Майку прекраснее любых неоновых огней.       Где-то позади ещё грохотало пламя, но здесь, на границе моста, всё было тише. Люди, которым удалось выбраться, стояли группами, кто-то плакал, кто-то звал близких. Одинокая карета скорой помощи уже пыталась пробиться сквозь толпу. Пахло гарью, мокрым асфальтом и тем самым дождём, который наконец-то начал накрапывать — пока ещё редкими каплями.       И тут сквозь шум Майк услышал крик:       — Кэмпбелл!       Голос был высоким, почти истеричным, полным такого отчаяния и такой ярости одновременно, что Майк невольно вздрогнул. Он поднял голову и увидел парня с рыжей, торчащей во все стороны копной волос. Тот стоял у двух мотоциклов — одного старого, потрёпанного, и другого, чуть более нового — и выглядел так, будто за последние полчаса постарел лет на десять.       Незнакомый парень стоял, вцепившись в руль ближайшего мотоцикла, и его лицо было белым как мел.       — Кэмпбелл, твою мать! — заорал он, завидев их. Его голос сорвался на хрип. — Ты где был?! Ты почему так долго?!       Он бросился к ним так быстро, что чуть не споткнулся о собственную ногу. И, совершенно не обращая внимания ни на Майка, ни на Натали, ни на что вокруг, вцепился в Нортона, как утопающий хватается за спасательный круг.       — Ты! Ты! — Он толкнул его в плечо, потом ещё раз, потом вдруг обхватил руками и сжал так, что Нортон крякнул. — Ты совсем с ума сошёл?! Я тут стою, как дурак, не знаю, уезжать мне или ждать! Думал, ты уже всё, сгорел, придурок! Ты зачем вообще полез в этот огонь, ты, бессмертный, что ли?!       Нортон стоял, оглушённый этим потоком, и, кажется, не знал, что ответить. Его руки, до этого сжимавшие кулаки, теперь безвольно висели вдоль тела. Он выглядел измотанным. Одежда прожжена в нескольких местах, лицо перепачкано сажей, шрам стал почти невидимым под слоем копоти. Но он был жив. Он был здесь.       — Чарли, я... — начал он, но названный ещё не закончил.       — «Я, я»! — передразнил он, всё ещё не разжимая объятий. — «Я» надо было думать головой, а не бежать в самое пекло! Ты же шахтёр, Кэмпбелл, у тебя лёгкие и так ни к чёрту! А ты дыма наглотался! Ты как вообще дышишь?! Дышишь?! Ну-ка вдохни! Выдохни! Дай я на тебя посмотрю!       Он наконец отстранился и принялся оглядывать Нортона со всех сторон, как наседка, проверяющая цыплёнка. Потом его взгляд упал на Майка, который всё ещё прижимал к себе Натали, и на лице Чарли медленно, как рассвет, проступило узнавание.       Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Перевёл взгляд с Майка на Нортона, обратно на Майка. Потом на Натали, которая тихонько всхлипывала, уткнувшись Майку в плечо. Потом снова на Нортона — на его прожжённую одежду, на сажу на лице, на тупой, нечитаемый взгляд, каким он смотрел на Майка и малышку.       И в голове Чарли, всегда работавшей быстрее, чем у его друга, что-то щёлкнуло. Он не видел, как Нортон бросился в огонь. Но он видел его лицо после выступления. Тот самый ступор, из которого пришлось выводить тычками. Видел, как Нортон пошёл покупать цветы, чего с ним не случалось никогда в жизни. И теперь — этот же Нортон, живой и невредимый, выходит из огня с танцором и ребёнком на руках. Картина сложилась сама собой.       — Так, — сказал Чарли совсем другим тоном. — Так-так-так. Это тот самый танцор? Из-за которого ты полез в огонь? Ты что, полез спасать того самого парня, из-за которого у тебя челюсть отвисла? Кэмпбелл, ты... — Он развернулся к Нортону, и его лицо озарилось такой сложной гаммой чувств, что Майк, несмотря на всю усталость, чуть не рассмеялся. — Ты что, влюбился?!       — Заткнись, Чарли, — хрипло ответил Нортон, но в его голосе не было злости. Только усталость. И что-то ещё, что Майк не успел разобрать.       Майк переводил взгляд с одного на другого, всё ещё прижимая к себе Натали. Её дрожь постепенно стихала, но он продолжал гладить её по голове и вытирать слёзы с чумазых щёк. Ресницы девочки слиплись от влаги, и она часто-часто моргала, но, кажется, уже начала успокаиваться, чувствуя себя в безопасности.       — Спасибо, — тихо сказал Майк, и Чарли замолчал на полуслове. — Вам обоим. Если бы не вы...       Он не закончил. Слова застряли в горле, и он замолчал, лишь крепче прижал к себе Натали и уткнулся лицом в её волосы.       Чарли посмотрел на них — на Майка, на Натали, на Нортона, который стоял чуть поодаль и смотрел на эту сцену с выражением, какого Чарли никогда раньше не видел у своего друга. Потом на два мотоцикла, сиротливо стоящих у обочины. Потом снова на Нортона.       — Ладно, — сказал он, вздыхая. — Ладно. Я всё равно ничего не понимаю — ты мне потом всё расскажешь, Кэмпбелл, и в подробностях! Но сейчас надо убираться отсюда. Пока тут всё не оцепили. Эти двое поедут с нами.       Нортон кивнул. Он подошёл к Майку и молча протянул ему руку.       — Поехали, — сказал он просто. — Тут недалеко.       И Майк, держа на руках Натали, посмотрел на протянутую ладонь, потом на уставшее, перепачканное сажей лицо Нортона, потом на Чарли, который уже заводил свой мотоцикл. И вдруг почувствовал, как внутри что-то медленно, нехотя отпускает. Тот самый узел, который завязался там в первую секунду после взрыва.       — Хорошо, — сказал он. И взял Нортона за руку.

***

      Ночной ветер бил в лицо, но Майк почти не чувствовал холода. Адреналин ещё не схлынул, и внутри всё дрожало — не от страха, не от усталости, а от того странного, непонятного чувства, которое зародилось где-то в груди и теперь пульсировало в такт мотору.       Когда они отъезжали от моста, Майк из последних сил удержался, чтобы не обернуться. Он знал, что увидит там: чёрную сцену, догорающие ларьки, пепел, кружащийся в свете фар. Зрелище, которое он уже видел однажды — и которое не хотел видеть снова. Но ещё сильнее он не хотел, чтобы это увидела Натали. Она сидела впереди, прижавшись к его груди, и Майк одной рукой прикрыл ей глаза — не для того, чтобы не смотрела назад, а чтобы даже случайно не повернулась. Она и так слишком много видела за свою короткую жизнь.       Они ехали сквозь пустые улицы Нижнего города. Дождь уже закончился, оставив после себя мокрый асфальт и тяжёлый, влажный воздух, смешанный с гарью, которая ещё не выветрилась из одежды.       Фонари мелькали мимо — жёлтые, тусклые, редкие, как всегда в этой части города. Их свет выхватывал из темноты облупившиеся фасады, ржавые пожарные лестницы, переполненные мусорные баки. Город спал. Или делал вид, что спит. Только где-то вдалеке лаяла собака да ветер шуршал обрывками афиш на стенах.       Впереди, в нескольких метрах, ехал второй мотоцикл. Нортон сидел за рулём — прямой, собранный, будто и не пробежал полчаса назад сквозь огонь. Чарли пристроился позади и всю дорогу что-то негромко бубнил — Майк слышал не то ругательства, не то молитвы. Может, и то и другое сразу.       Натали сидела впереди, и Майк чувствовал, как её дрожь постепенно стихает. Сначала она вздрагивала при каждом резком звуке, но потом её плечи стали опускаться, дыхание выровнялось, и маленькое тельце, до этого напряжённое как струна, медленно обмякло в его руках. Он чувствовал, как она проваливается в сон. Её голова склонилась набок, пальцы, вцепившиеся в его рубашку, разжались. Она спала. Измученная, но живая. Самое главное — живая.       Майк опустил взгляд на её лицо. Во сне она казалась ещё младше, чем была. Совсем ребёнок. Он так и не смог убрать руку с её спины — боялся, что если отпустит, она исчезнет. Растворится, как дым над мостом.       Другой рукой он вцепился в Нортона. Не в куртку — в саму его суть, в тепло, исходящее от широкой спины. Пальцы сжимали ткань на боку с такой силой, что костяшки побелели. Он не мог разжать их, даже если бы захотел. Теперь он боялся — иррационально, по-детски, — что если отпустит, то потеряет и этого человека тоже.       Нортон не оборачивался. Он чувствовал эту хватку — мёртвую, отчаянную, — но ничего не говорил. И Майк держался. За него. За Натали.       Моторы стихли один за другим. В наступившей тишине стало слышно, как ветер шуршит мусором вдоль обочины и как тихо, едва слышно дышит сквозь сон Натали. Майк не знал, что будет завтра. Он даже не знал, сможет ли заснуть сам — или всю ночь будет сидеть у окна, глядя на тёмные улицы. Но сегодня, сейчас, они были здесь.       Нортон, всё это время остававшийся где-то на границе его сознания, вдруг оказался рядом.       — Идти сможешь? — спросил он хрипло, и в его голосе была только усталость, такая же глубокая, как у Майка.       Майк кивнул и осторожно, чтобы не разбудить Натали, слез с мотоцикла. Ноги дрожали, но держали. Он всё ещё прижимал девочку к себе одной рукой, а второй — сжимал руку Нортона. И тот не возразил. Просто стоял, позволяя Майку держаться столько, сколько нужно.       А потом молча посторонился, пропуская вперёд — в подъезд, в темноту, в тепло. И Майк, прижимая к себе спящую девочку, шагнул через порог. Он не знал, что будет завтра. Но сегодня у него была крыша над головой, маленькая Натали на руках и человек, который пошёл за ним в огонь, — и остался. И этого было достаточно.