Ниже неона

***

      Утро началось с солнца.       Майк проснулся раньше обычного и несколько минут просто лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к размеренному дыханию Натали. Она спала, свернувшись калачиком под одеялом, и её пальцы чуть подрагивали во сне — наверное, ей снилось что-то хорошее. За окном занимался хмурый рассвет, но даже сквозь вечную дымку пробивались робкие лучи.       Он осторожно, чтобы не разбудить ни Натали, ни Нортона (который, как всегда, спал на своём матрасе, отвернувшись к стене), поднялся и прошёл к столу. Напевая под нос какую-то старую мелодию — кажется, из цирковых, — Майк поставил чайник, достал остатки вчерашнего хлеба, масло. Движения его были плавными, почти танцевальными. Они справлялись. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась, и сегодня ему казалось, что всё будет хорошо.       Нортон проснулся через несколько минут. Тихо оделся — старая рубашка, рабочие брюки, — и выглядел так, будто не спал всю ночь. Майк обернулся, улыбнулся уголками губ:       — Доброе утро. Чайник уже закипел.       Нортон не ответил на улыбку. Он стоял у двери, сжимая в руке смятую газету. Майк нахмурился и перевёл взгляд с газеты на его лицо.       — Что это?       Нортон молча протянул ему листок и отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Майк взял газету, развернул и пробежал глазами по строчкам. «Группировки, подозреваемые в причастности к инциденту на мосту, отпущены. Следствие прекращено за недостатком улик. Свидетелей просят не беспокоить».       Он перечитал трижды. Четырежды. Слова не менялись. Смысл не менялся. В ушах зазвенело. Ноги вдруг стали ватными, и Майк опустился на стул, сжимая газету так, что костяшки побелели. Внутри что-то рушилось. То самое хрупкое, что он строил все эти дни, — спокойствие, надежда, вера в то, что всё обошлось, — разбилось вдребезги о несколько строк на дешёвой бумаге. Отпущены. Их отпустили. Тех, кто устроил пожар. Тех, кто мог убить Натали. Тех, кто убил других. Они на свободе. И никто, ни один человек в целом Нижнем городе, не собирается ничего с этим делать.       — Когда ты узнал? — спросил он, не поднимая глаз. Голос прозвучал глухо, чужо.       — Вчера, — ответил Нортон так же глухо. Он по-прежнему не оборачивался. — В мастерской. Чарли увидел. Я хотел рассказать сразу, но... — Он осёкся и замолчал. Майк не ответил. Он сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри закипает злость. Крик застрял где-то глубоко, не в силах прорваться наружу. Все слова, все чувства разом онемели, оставив только пульсирующую, глухую ярость.       Он встал и подошёл к кровати. Натали спала, безмятежная и спокойная, и её крошечные пальцы всё ещё подрагивали во сне. Майк смотрел на неё — на её отросшие пряди, на тонкие ресницы, на полуоткрытый рот, — и перед внутренним взором снова и снова вставал пожар — тот самый, на мосту, когда он бежал, не чуя под собой ног, а потом нёс её на руках, прижимая к груди, не зная, жива ли она, дышит ли она, слышит ли его сквозь пелену дыма и ужаса. Огонь. Крики. Дым.       Его пальцы всё ещё сжимали газету, и в висках глухо, размеренно стучало: «отпущены, отпущены, отпущены». Те, кто это сделал, отпущены. Те, кто это сделал, на свободе. И никому нет дела.       Натали завозилась во сне — наверное, почувствовала его взгляд. Она открыла глаза, прищурилась, оглядела комнату и сразу всё поняла по одному только лицу Майка. Она села на кровати, протёрла глаза тыльной стороной ладони и подняла руки — медленно, сонными, непослушными пальцами: «Что случилось? Почему ты такой?»       Майк хотел улыбнуться, но улыбка вышла кривой и дрожащей. Натали слезла с кровати, подошла к нему босиком по холодному полу, взяла за руку и заглянула в лицо. Он не мог ей врать. Он присел перед ней на корточки, поднял руки и заговорил на их языке — медленно, стараясь, чтобы жесты выходили ровными, а не рваными: «Ты помнишь плохих людей? Тех, что сделали пожар? Их отпустили. Полиция не стала наказывать. Они на свободе. Они могут ходить где угодно. И никто ничего не сделает. Понимаешь? Они на свободе. И я не знаю, что мне делать».       Натали долго смотрела на него, переваривая. Потом нахмурилась — совсем как Нортон, — и показала коротко, упрямо: «Ты злишься». Майк кивнул. «Я тоже», — ответила она одним жестом. И тут же добавила: «Но ты не один. Нас трое. Мы справимся». Майк выдохнул и крепко-крепко обнял её. Через минуту, когда Натали уже сидела за столом и сосредоточенно рисовала что-то синим карандашом, он подошёл к Нортону. Тот стоял у окна и смотрел на серое утро Нижнего города. Майк встал рядом, и их плечи почти касались.       — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Нортон тихо, всё ещё глядя в окно.       Майк ещё несколько минут стоял рядом с Нортоном, глядя на серое утро за окном. В этом молчании было что-то правильное — не напряжение, не ожидание, а просто присутствие. Наконец Майк оттолкнулся от подоконника, провёл ладонью по лицу и оглядел комнату. Натали сидела за столом, склонившись над своим рисунком, и сосредоточенно выводила карандашом какие-то замысловатые узоры. Её босые ноги болтались под столом, и она тихонько напевала — без слов, одним дыханием, как делала всегда, когда была чем-то увлечена. Майк посмотрел на неё, и внутри что-то болезненно сжалось. Она всё ещё ребёнок — напуганный, но не сломленный. Она заслуживает лучшего.       Он подошёл к кухонной полке, машинально открыл жестяную банку, где хранился чай, и заглянул внутрь. На донышке сиротливо лежала небольшая горка чая.       — Чай закончился, — сказал он вслух. — К Мэгги, — коротко отозвался Нортон, не оборачиваясь.       — Да, — кивнул Майк. — Я быстро. Присмотришь за ней?       Нортон кивнул. Майк накинул куртку, бросил последний взгляд на Натали — она подняла голову, улыбнулась ему, показала короткое «Пока» — и вышел за дверь. Улица встретила его привычным холодным ветром и запахом гари — тем самым, который, казалось, никогда не выветрится из Нижнего города. Он сунул руки в карманы и зашагал по знакомому маршруту. Мимо завода, из труб которого валил чёрный дым. Мимо грязных фасадов и ржавых пожарных лестниц. Мимо старухи Мэгги, которая сидела на своём обычном углу, закутанная в три слоя платков. Майк замедлил шаг.       — Доброе утро, — сказал он, подходя.       Мэгги подняла на него глаза — живые, острые, несмотря на возраст, — и вдруг усмехнулась.       — Доброе, танцор. Чай закончился?       — Чай, — подтвердил Майк и полез в карман за монетой.       Мэгги неспешно, как всё, что она делала, повернулась к своему ларьку и достала оттуда знакомый бумажный пакетик с травяной смесью. Но когда Майк протянул ей монету, она вдруг задержала его руку своей — сухой, лёгкой, как птичья лапка, — и посмотрела ему прямо в глаза.       — А ты, значит, не читал? — спросила она тихо и как-то очень серьёзно. — Мост-то чинят. Сцену в срок восстановят. А тех... ну, которые пожар устроили, — она сплюнула себе под ноги, — отпустили. Свидетелей, говорят, просят не беспокоить. — Она помолчала и добавила, сверля Майка взглядом: — Ты ведь из тех краёв? С того берега?       Майк замер. Монета выпала из его пальцев и со звоном покатилась по брусчатке. Мэгги не наклонилась за ней, и он тоже не двинулся с места. Так они и стояли несколько долгих секунд — она, всё ещё держа его за руку, и он, чувствуя, как внутри что-то рушится. Он не хотел слышать это снова. Не от неё. Не от той, которая с улыбкой ему протягивала ему булку и чай.       — Как вы узнали? — выдохнул он.       — Да я тут сижу уже сорок лет, — усмехнулась Мэгги. — Я всё знаю. И про пожар знаю, и про тех, кто его устроил. Хочешь — расскажу. Только, смотри, не упади.       Мэгги отпустила его руку, наклонилась, подняла монету и сунула её обратно в карман Майка.       — Садись, — сказала она не терпящим возражений тоном и кивнула на перевёрнутый ящик у ларька. — Чай у меня есть. Горячий. Не тот, что в пакетиках, а настоящий, с травами. Садись, говорю. Ноги не казённые.       Майк послушно опустился на ящик. Ноги действительно дрожали — то ли от холода, то ли от того, что он только что услышал. Мэгги налила ему кружку из старого термоса, обмотанного тряпками, и сунула в руки. Чай пах мятой и чем-то ещё, горьковатым и тёплым.       — Ты пей, — скомандовала она. — А я расскажу.       Майк сделал глоток, обжигая губы, но не почувствовал ни вкуса, ни тепла. Всё его внимание было приковано к старухе, которая устроилась на своём стуле, поправила платки и начала — негромко, буднично, как рассказывала бы о ценах на картошку.       — Те люди, что устроили поджог... Ты их видел, — Мэгги посмотрела на него поверх кружки. — На мосту. Они стояли у сцены и не смотрели на танцоров. Только по сторонам зыркали. Я тоже их видела. Меня с моего угла не прогонишь, я тут сорок лет сижу, всё вижу, всё слышу. Я знаю, кто они. Местные. Из тех, что ошиваются у границы. Молодые, злые, ненавидят Верхний город. Они и раньше пакостили — то ларёк подожгут, то стражу на въезде камнями закидают. Но чтобы такое... — она покачала головой. — Я сначала думала, это бунт. Ну, знаешь, как бывает: накипело, выпили лишнего, вспыхнули. А потом, когда всё улеглось, я поняла — нет. Это не бунт был. Это было спланировано.       Она отпила из своей кружки и продолжала.       — Им заплатили. Откуда деньги? А вот этого я тебе не скажу, потому что сама не знаю. Но люди говорят, что из Верхнего города. Может, кто-то из богатых, кому марафон поперёк горла встал. Может, свои же, из Нижнего, кто хотел выслужиться. Но факт остаётся фактом: факелы были готовы заранее. Горели слишком ровно, слишком быстро, слишком хорошо для простых тряпок. Я в пожарах понимаю, у меня тут лавка горела дважды. И ещё. Те, кто это сделал, — она понизила голос, — после пожара исчезли на пару дней. А потом вернулись как ни в чём не бывало. И стража у въезда в Нижний город даже не посмотрела в их сторону. Понимаешь, что это значит? У них есть покровители. Не просто дружки, а кто-то, кто может договориться со стражей. Кто-то, кто может замять дело. Кто-то, кто уже замял.       Мэгги замолчала и снова закуталась в свои платки. Майк сидел оглушённый. В голове крутились обрывки фраз: «спланировано», «заплатили», «покровители». Он смотрел на свои руки, сжимающие кружку, и думал о том, что всё, во что он пытался верить последние дни, разбивается вдребезги. Он надеялся, что справедливость восторжествует. Что тех, кто устроил пожар, найдут и накажут. Что это был просто несчастный случай, трагическая случайность. Но Мэгги только что сказала ему: нет. Всё было спланировано. И никто не будет наказан.       — Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он наконец. — Зачем говорите про тех, кто устроил пожар? Зачем предупреждаете?       Мэгги посмотрела на него долгим взглядом, и в её выцветших глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие.       — Потому что ты имеешь право знать, — сказала она просто. — Ты там был. Твоя девчонка там была. Ты вынес её из огня, рискуя собой. И я видела это. Не лично, нет — но мне рассказали. Рассказали, как парень с завязанными глазами, тот самый танцор, которого все запомнили, бросился в самое пекло за маленькой девочкой. И как хмурый механик со шрамом побежал за ним. Такие вещи не забываются. О них говорят. Я слушаю. А потом, когда я увидела тебя здесь, живого, с булкой в руке, я поняла: ты должен знать. Не для того, чтобы мстить — месть в Нижнем городе дорого стоит. А для того, чтобы быть готовым.       Майк сидел, глядя в кружку с остывающим чаем, и пытался переварить услышанное. Она сидела на своём неизменном стуле, закутанная в три слоя платков, и казалась частью этого угла — такой же вечной, как стена за её спиной или трещина в брусчатке у её ног.       — Откуда вы знаете? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто. — Про меня. Про девочку. Вы сказали «твоя девчонка». Откуда вы знаете про Натали? Мэгги хмыкнула. Она снова закуталась в свои платки и бросила на Майка долгий, изучающий взгляд, в котором не было ни жалости, ни страха — только спокойное, почти профессиональное любопытство. — Я много чего знаю, танцор, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Я тут сижу сорок лет. Сорок лет, день за днём, в дождь и в снег. Мимо меня ходят все — рабочие с завода, механики из мастерских, девушки с рынка, стража с въезда. Они останавливаются купить булки, берут кофе, и пока я отсчитываю сдачу, успевают рассказать мне всё. Кто с кем поругался, кто кому должен, кто где был и что видел. Мои уши слышат больше, чем ты можешь себе представить. Мои глаза видят ещё больше. Так что да, я знаю про тебя. И про твою девчонку. И про хмурого со шрамом.       Майк вздрогнул. Он не ожидал, что она произнесёт это вслух. Мэгги заметила его реакцию и усмехнулась снова:       — Да-да, я знаю и про него. Про Нортона. Хороший механик. Угрюмый, как старый генератор, но руки золотые. Он тоже ко мне заходит — правда, редко. Но я видела, как вы втроём шли по улице. Как девчонка держит его за руку. Как ты смотришь на них обоих. Я не слепая, танцор. Я всё вижу. И то, что вы теперь живёте вместе, для меня не секрет.       Она помолчала, отпила из своей кружки и добавила уже тише, доверительно:       — У меня тут, знаешь ли, целая сеть. Не то чтобы я специально собирала сведения. Просто люди приходят. Делятся. Кому-то нужно выговориться, кому-то — совет. Я не выдаю чужих секретов. Это моё правило. Но и дурочкой меня не считай — я знаю, кто ты, знаю, откуда ты, знаю, как ты выбрался живым из того пожара. И про цирк твой знаю, и про ту девочку. Я много чего знаю. Это моя работа.       Майк смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Теперь он видел перед собой не просто старуху с булками, а настоящую хранительницу слухов, хозяйку невидимой сети, которая раскинулась по всему Нижнему городу — от рынка до заводов, от мастерских до въездных ворот. Она знала всё. И при этом ничего не выдавала. Это было даже не уважение — это был почти страх.       Она замолчала и снова закуталась в свои платки. Майк сидел, глядя на неё, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо меняется. Он пришёл сюда за чаем, а уходил с правдой. Горькой, страшной, но необходимой. Он поднялся, поставил кружку на ящик и протянул Мэгги монету за чай. На этот раз она взяла.       — Спасибо, — сказал он тихо.       — Не за что, танцор, — ответила Мэгги, пряча монету в карман. — Иди домой. Тебя ждут.       Майк кивнул, сунул пакетик с чаем в карман куртки и зашагал обратно. Ноги всё ещё были ватными, но он знал, что дойдёт.

***

      Майк дошёл до гаражей «Старой Коробки» и остановился. Он уже взялся за ручку двери, уже собирался войти в тёмный, пахнущий машинным маслом коридор, который вёл к их комнате, как вдруг замер. Внутри что-то оборвалось — тонкая нить, которая держала его последние часы. Он развернулся и побежал. Не к двери — прочь от неё. Через тёмные переулки, где фонари горели через один, где пахло сыростью и дешёвым табаком, мимо спящих собак и перевёрнутых ящиков, которые он перепрыгивал, даже не замечая. Подошвы стучали по брусчатке, сердце колотилось где-то в горле, но он не останавливался. Он не мог остановиться. Если бы он вошёл сейчас в эту дверь, увидел бы Натали, сидящую на кровати с карандашом, увидел бы Нортона, который посмотрел бы на него и всё понял без слов, — он бы сломался. А он не имел права ломаться.       Он пробежал мимо своей старой многоэтажки — той, где прожил годы, где до сих пор стоял матрас и кассетное радио на подоконнике, — и даже не взглянул на неё. Она больше не была его домом. Его дом был там, в «Коробке», где его ждали. Но сейчас он не мог туда вернуться. Ноги сами несли его дальше, пока впереди не показался знакомый силуэт — заброшенный театр.       Он остановился, тяжело дыша, и поднял голову. Старый театр стоял на границе миров — там, где Нижний город начинал карабкаться вверх, но ещё не дотягивался до неона. Крыши здесь не было — только ржавые балки и бесконечное небо над головой, затянутое смогом. Майк толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь. Здесь всё было по-прежнему: пустой зал, сцена, затянутая паутиной, ряды кресел с облупившейся краской. Он не стал задерживаться внизу — сразу поднялся по скрипучей лестнице на самый верх, туда, где когда-то была смотровая площадка для зрителей, и сел на край, свесив ноги в пустоту.       Отсюда Нижний город был виден как на ладони: серые многоэтажки, дымящие трубы заводов, извилистые улочки, заполненные людьми-муравьями. И где-то там, в одной из этих коробок, сидела Натали — маленькая немая девочка, чьи руки говорят громче любых слов. Которая пережила два пожара и всё ещё улыбалась. Которая рисовала синим карандашом и улыбалась Нортону. Которая верила ему. Которая верила им. Майк смотрел на этот город и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он сдерживал слёзы — не потому что было стыдно плакать, а потому что если бы он начал, то уже не смог бы остановиться. Слёзы всё равно текли — тихо, беззвучно, оставляя мокрые дорожки на щеках. Он не вытирал их.       Всё было несправедливо. Всё в этом городе было устроено неправильно. Система, которая защищает не жертв, а преступников. Город, который списывает пожары на «несчастные случаи». Люди, которые привыкли к тому, что справедливости не существует, и перестали даже надеяться. И в этом городе росла Натали. Его Натали. Маленькая, светлая, беззащитная, которая уже дважды прошла через ад и всё ещё верила, что всё будет хорошо. Он не мог позволить ей стать частью этого механизма — винтиком, который рано или поздно перетрут шестерёнки. Он не мог позволить ей смириться. Он не мог позволить ей врать.       Он вспомнил дядю Бернарда. Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорил и много смеялся. Его руки, большие и тёплые, которые поправляли ему костюм перед выходом. Его слова: «Ты должен стремиться именно сюда. Видишь, как тут красиво? Ты должен стремиться к лучшему, Майк. Не ради меня. Ради себя». Бернард верил в него. Все они верили — Бернард, Мурро, Натали. Они смотрели на него и видели не просто выступающего в цирке, не просто мальчишку, который мог крутиться на сцене. Они видели будущее. Будущее, которое сгорело в одну ночь.       И теперь, сидя на краю заброшенного театра и глядя на серый, равнодушный город, Майк вдруг понял: он не может изменить систему. Он не может наказать виновных. Он не может заставить Верхний город ответить за то, что они сделали. Но он может сделать кое-что другое. Он может вытащить Натали из этого города. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Когда накопит достаточно денег. Когда найдёт способ. Когда она будет готова. Он вытащит её отсюда — туда, где небо не затянуто смогом, где дети не просыпаются от запаха гари, где можно просто жить, не боясь каждого шороха за дверью.       Майк вытер слёзы рукавом и глубоко вздохнул. Холодный ветер трепал его волосы, но он не чувствовал холода. Он больше не был тем перепуганным мальчишкой, который стоял босиком на холодной земле и смотрел, как горит его мир. Он был тем, кто выжил. Тем, кто вынес Натали из огня. Тем, кто танцевал с завязанными глазами и не боялся упасть. Он справится. Он всегда справлялся. Но теперь у него есть цель — не просто выжить, а вырваться. Вытащить её. Дать ей шанс на другую жизнь.       Он опустил ноги на твёрдый пол, встал, отряхнулся и в последний раз посмотрел на Нижний город — на его серые многоэтажки, на дымящие трубы, на тёмные переулки, которые он знал наизусть. Он ещё вернётся сюда. Но не сегодня. Сегодня ему нужно было домой. Там его ждали.       Майк спустился с крыши театра медленно, осторожно нащупывая ногами знакомые скрипучие ступени. Он больше не бежал — адреналин схлынул, оставив после себя приятную, звенящую пустоту. Мысли, которые ещё полчаса назад метались в голове, как перепуганные птицы, теперь улеглись, выстроились в ровную, чёткую линию. У него была цель. У него был план. И у него был дом, в который нужно было вернуться.       На улице стемнело. Фонари зажглись не все, а те, что горели, давали тусклый, желтоватый свет, едва разгонявший темноту. Майк шагал по пустым переулкам, сунув руки в карманы куртки, и думал о том, что странно устроен человек: ещё час назад он сидел на краю крыши и плакал, а теперь ему было почти спокойно. Не потому что проблемы исчезли — они никуда не делись. Просто теперь он знал, что с ними делать. Или, по крайней мере, знал, в какую сторону двигаться.       Он миновал старуху Мэгги — та уже собирала свой ларёк, закутанная в свои бесконечные платки. Она заметила его и подняла руку в коротком приветствии. Майк кивнул в ответ и подумал, что, наверное, никогда не сможет пройти мимо неё просто так — теперь, когда она стала частью его истории, она навсегда останется той, кто рассказала ему правду.       Вот и «Старая Коробка». Облупившаяся вывеска, тёмные окна, запах машинного масла и сырости. Майк толкнул тяжёлую дверь и вошёл в подъезд. Поднялся по лестнице — ступени скрипели под ногами, как старые друзья, которые узнавали его по походке. Остановился у двери. Изнутри доносились звуки — негромкие, привычные. Кажется, Натали смеялась — беззвучно, одними глазами, но этот смех был слышен в том, как ритмично постукивали её пальцы по столу, когда она показывала что-то Нортону. И голос Нортона — низкий, спокойный, что-то объясняющий.       Майк прислонился лбом к холодной двери и на мгновение закрыл глаза. Вот он, его дом. Не многоэтажка в центре, не заброшенный театр, не цирк, который снился ему в кошмарах. Здесь. В «Старой Коробке». С этими двумя. Он открыл дверь и вошёл.       В комнате было тепло. Горела свеча, и её неровный свет плясал на стенах, отбрасывая дрожащие тени. Натали сидела на кровати, поджав ноги, и что-то сосредоточенно показывала Нортону. Тот стоял у плиты, но обернулся, когда Майк вошёл. И замер. Майк, наверное, выглядел не лучшим образом — заплаканный, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами. Но он улыбался. Устало, но искренне.       — Я вернулся, — сказал он.       Натали спрыгнула с кровати и подбежала к нему, обхватила руками. Он прижал её к себе и вдохнул запах её волос. Она пахла карандашами и чем-то сладким — наверное, чаем с мёдом, который заваривал Нортон. Нортон, который так и стоял у плиты, глядя на него с выражением, которое Майк уже научился расшифровывать. Облегчение. И что-то ещё, более глубокое, чему Нортон, кажется, сам ещё не придумал названия.       — Ты долго, — сказал Нортон.       — Я... задумался.       Нортон кивнул. Он не стал спрашивать, где Майк был и о чём думал — по крайней мере, не сейчас. Вместо этого он просто налил чай в третью кружку и подвинул её на край стола.       — Садись. Чай горячий.       Майк улыбнулся, опустился на стул и взял кружку обеими руками. Натали тут же забралась к нему на колени, прижалась спиной к его груди и снова взялась за свой синий карандаш. Нортон сел напротив. Несколько минут они сидели молча — просто трое людей в маленькой комнате, затерянной где-то между заводскими трубами и серыми многоэтажками. И это молчание было лучшим, что Майк слышал за весь этот бесконечный, тяжёлый день.       — Я хочу кое-что вам рассказать, — наконец произнёс он.       Нортон поднял голову. Натали отложила карандаш и посмотрела на Майка.       — Я знаю, кто устроил пожар, — сказал Майк тихо. — И знаю, что их отпустили. Вы уже в курсе. Но сегодня я узнал больше. Это было не случайно. Им заплатили. У них есть покровители. И это значит, что никто не будет наказан.       Он замолчал, ожидая реакции. Нортон сидел неподвижно, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших кружку, выдавали его состояние. То, что за этим стоит нечто большее — система, деньги, власть, — этого он, кажется, не ожидал.       — Я не знаю, что делать, — признался Майк. — Я не смогу изменить город. Не смогу наказать виновных. Но я знаю, ради чего я буду жить дальше. Я хочу, чтобы Натали выбралась отсюда. Чтобы она не стала частью этого. Я сделаю всё, что смогу. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Я обещаю.       Натали, услышав своё имя, подняла на него глаза. Она не поняла всех слов, но интонацию уловила безошибочно. Она сползла с его колен, встала напротив и подняла руки. Её пальцы двигались медленно, тщательно: «Я никуда не уйду без тебя. И без Нортона. Мы вместе. Всегда». Майк перевёл взгляд на Нортона, и тот медленно кивнул.       — Мы справимся, — сказал он просто.       И Майк поверил.