Жди меня в семь

После того ужина что-то изменилось. Не внешне — внешне всё оставалось по-прежнему. Минхо приходил в студию, проводил занятия, а по вечерам возвращался в пустую квартиру. Ильсон по-прежнему пропадал, писал редко, а если и появлялся, то выглядел так, словно квартира была не домом, а транзитным пунктом. Но внутри Минхо всё сместилось. Раньше он ждал. Ждал сообщения, звонка, вечера, когда Ильсон вдруг вспомнит, что у него есть парень. Ждал и надеялся. Теперь надежда умерла. Не в один день — она засыхала постепенно, как цветок без воды, а после разговора с Чаном в ресторане окончательно рассыпалась в прах. Осталась только тихая, холодная решимость. «Я больше не буду просить о внимании», — сказал себе Минхо. — «Я не собака, чтобы выпрашивать кусочек тепла». Но сказать — это одно. А разорвать то, что связывало их три года, — совсем другое. Минхо не торопился. Ему нужно было время. И, возможно, кто-то, кто напомнит ему, каково это — быть желанным. И этим кто-то стал Чан. Третья неделя репетиций. Чан больше не путал связки. Он научился слушать музыку телом, и Минхо смотрел на него в зеркало и не верил своим глазам. Этот неуклюжий, зажатый мужчина с деревянной пластикой за месяц преобразился. Его движения стали мягче, дыхание — глубже, взгляд — осмысленнее. Они работали над финальной частью хореографии — самой эмоциональной. Там, где герой песни отпускает прошлое. Минхо поставил длинный проход по диагонали: падение, скольжение по полу, медленный подъём и шаг вперёд — навстречу чему-то новому. — Ещё раз, — сказал Минхо, поправляя Чана за талию. — Чувствуешь этот момент? Здесь не просто движение. Здесь — освобождение. Ты не падаешь от усталости. Ты падаешь, потому что решаешься упасть. Это твой выбор. Чан кивнул, не отводя взгляда от их отражения. И вдруг спросил: — А ты сам когда-нибудь умел отпускать? Минхо замер. Вопрос попал в цель. Прямо в солнечное сплетение. — Не знаю, — ответил честно. — Наверное, нет. Поэтому и работаю с другими, а сам топчусь на месте. — Ты не топчешься, — тихо сказал Чан, поворачиваясь к нему лицом. — Ты просто боишься сделать первый шаг. Минхо посмотрел в его светлые глаза. Они были серьёзными. Никакой игры, никакого флирта — просто правда. И от этой правды стало теплее, чем от самых горячих слов Ильсона за последние полгода. — Может, и боюсь, — признал Минхо. — А ты? Ты умеешь отпускать? Чан усмехнулся, и ямочки на щеках появились на секунду: — Учусь. На твоих занятиях. Они рассмеялись. Оба. Нервно, с облегчением, как люди, которые только что признались друг другу в слабости — и не были за это наказаны. После той репетиции Ильсон исчез на трое суток. Не было ни звонков, ни сообщений. Никаких «прочитано» — сообщения просто повисли без ответа. Минхо сначала злился, потом испугался, потом снова разозлился, а на третьи сутки пришло странное, пугающее спокойствие. «Если с ним что-то случилось, ему бы позвонили с работы или из больницы. Значит, он жив и здоров. Просто не хочет меня видеть». В ночь третьего дня Минхо не выдержал. Он набрал номер, который нашёл в телефоне Ильсона ещё тогда — «ЮнА». Трубку взяла женщина. Молодая, с хрипловатым голосом. — Алло? — Извините, это ЮнА? — Да. А кто спрашивает? — Я... парень Ильсона. Он у вас? Пауза. Короткая, но очень выразительная. — Спит, — ответила она спокойно, без тени смущения. — Передать что-то? Минхо сбросил звонок. Руки дрожали. Он сжал телефон так, что хрустнул чехол. Сел на кухне, уткнулся лицом в ладони и сидел так, наверное, час. А потом заплакал. В первый раз за долгое время. Не тихо, не прячась — в голос, с рыданиями, с содроганием плеч. Плакал от унижения, от обиды, от того, что позволил так с собой обращаться. И от странного облегчения: наконец-то он знает правду. Утром он встал с опухшими глазами, посмотрел в зеркало и сказал себе: «Хватит». В тот же день он позвонил Чану. — Привет. Ты занят сегодня вечером? Голос в трубке был тёплым и немного удивлённым: — Нет. Что случилось? Ты говоришь как-то странно. — Всё нормально, — соврал Минхо. — Просто хочу приготовить ужин. Приходи, если хочешь. Отпразднуем твой прогресс. Заодно... мне нужно кому-то сказать кое-что важное. Чан помолчал секунду. Потом ответил: — Во сколько? — В семь. — Буду. Минхо положил трубку и выдохнул. Он не врал про «нормально» — он действительно впервые за долгое время чувствовал себя... спокойным. Как будто внутри что-то щёлкнуло и встало на место. Он пошёл в магазин. Выбрал продукты тщательно — не спеша, с удовольствием. Свежие овощи, рис для суши, рыбу, клубнику. И бутылку белого вина. Дома включил музыку — ту самую, медленную, под которую когда-то полюбил танцевать. И начал готовить. Квартира наполнилась запахами. Запахами жизни. Ильсона не было. И, честно говоря, Минхо впервые был этому рад. Чан пришёл ровно в семь. В тёмно-синем свитере, который делал его светлые волосы ещё заметнее, с маленьким букетом хризантем. — Не знал, какие ты любишь, — сказал, протягивая цветы. — Но эти показались... тёплыми. Минхо взял букет, понюхал и улыбнулся. По-настоящему, без защиты. — Спасибо. Никто не дарил мне цветы уже... даже не помню когда. — Тогда буду первым, — ответил Чан, снимая обувь. Он прошёл на кухню, огляделся. Квартира была небольшой, но уютной: мягкий свет торшера, зажжённые свечи на столе, чистые салфетки. Чан заметил, что вещей Ильсона почти не видно — словно здесь жил только один человек. — Ты один? — спросил он осторожно. — Практически, — ответил Минхо, ставя вазу с хризантемами на стол. — Ильсон... не появляется. Но это неважно сегодня. Садись. Они ели медленно, разговаривая обо всём и ни о чём. Чан рассказывал про свою музыку — как пишутся песни, как он просыпается в три ночи с готовой мелодией в голове и боится, что забудет, пока добежит до диктофона. Минхо слушал, подливал вино и ловил себя на том, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. После ужина они переместились в гостиную. Минхо включил неторопливый джаз, и они сидели на диване, почти касаясь плечами. Чан рассказывал что-то смешное про свою первую запись в студии, Минхо смеялся, запрокинув голову, и вдруг поймал взгляд Чана. Тот смотрел на него так, словно пытался запомнить каждую чёрточку. — Что? — спросил Минхо, смутившись. — Ничего, — тихо ответил Чан. — Просто ты очень красивый, когда смеёшься. Повисла пауза. Воздух стал тягучим, как мёд. Минхо почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он хотел сказать что-то вроде «ты тоже», но слова застряли в горле. — Чан, я... — начал он. — Не надо, — перебил Чан, мягко, без резкости. — Не говори ничего, о чём пожалеешь. — Я не пожалею, — ответил Минхо тихо. — Просто... не сейчас. Ещё не время. Чан кивнул, отвёл взгляд и допил вино. Пробило одиннадцать. Чан потянулся, зевнул и сказал: — Мне пора. Завтра рано в студию. Минхо не хотел его отпускать. Внутри всё кричало: «Попроси остаться!» Но он промолчал. Встал, проводил до прихожей. Чан надел обувь, взял куртку и уже повернулся к двери. А потом — замер. Минхо стоял в двух шагах, прислонившись к стене, смотрел в пол и не знал, куда деть руки. В прихожей горел тусклый свет, и от этого их тени на стене казались чужими, словно принадлежали другим людям. — Минхо, — позвал Чан. — Мм? — Посмотри на меня. Минхо поднял глаза. Чан стоял очень близко. Настолько близко, что можно было разглядеть каждую ресницу — светлую, почти незаметную на бледной коже. От него пахло вином, деревом и чем-то ещё — домашним, уютным, безопасным. — Я не хочу уходить, — тихо сказал Чан. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — так же тихо ответил Минхо. И это стало точкой невозврата. Чан сделал шаг. Один. Минхо не отступил. Ещё шаг — и между ними не осталось расстояния. Чан поднял руку и провёл пальцами по щеке Минхо — медленно, словно прикасался к чему-то очень хрупкому. Глаза его потемнели, дыхание участилось. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Чан, наклоняясь к самому уху. Голос низкий, почти рычащий, и от него по позвоночнику Минхо побежали мурашки. — Сколько ночей я думал о тебе, пока мы танцевали. Сколько раз хотел взять за руку и не отпускать. — Чан, у меня есть парень... — выдохнул Минхо, но это прозвучало не как предупреждение, а как последняя попытка удержаться на краю. Чан усмехнулся — горько, нетерпеливо: — А мне плевать. Раз твой парень не может уделить внимание такому красивому, привлекательному мужчине — значит, это сделаю я. Он накрыл губы Минхо своими — резко, жадно, словно боялся, что в следующую секунду тот исчезнет. Минхо не сопротивлялся. Наоборот, его руки сами обвили шею Чана, пальцы запутались в светлых волосах, и он ответил на поцелуй так, словно тонул и хватался за последний глоток воздуха. Поцелуй был долгим, мокрым, сбивчивым. Чан прижал Минхо к стене — аккуратно, но так, что тот не мог пошевелиться. Одна рука на затылке, вторая — на пояснице. Тело Минхо выгнулось навстречу, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Это неправильно». А следом — другая: «Но чёрт с ним». Чан оторвался от его губ, тяжело дыша, и посмотрел прямо в глаза: — Последний шанс сказать «нет». Минхо посмотрел на него — на этого блондина с ямочками на щеках и огромной, нежной душой, который ждал разрешения войти в его жизнь. И тихо, почти неслышно, сказал: — Не говорю «нет». Они перебрались в спальню, не включая свет. Только уличные фонари за окном отбрасывали на кровать бледные, призрачные полосы. Минхо знал, что Ильсона нет — и сейчас, впервые за долгое время, был благодарен этой пустоте за то, что она дала ему свободу. Чан раздевал его медленно, почти благоговейно. Каждая пуговица, каждый сантиметр обнажённой кожи — с вопросом: «Можно?» И Минхо отвечал: «Да, да, да». Когда они остались обнажёнными, Чан замер на секунду, глядя на Минхо сверху вниз. — Ты боишься? — спросил он. — Уже нет, — ответил Минхо и сам удивился, насколько это правда. Дальше была подготовка — неловкая, спешащая, с прерывистым дыханием и тихими «больно?» — «терпимо». Чан оказался удивительно нежным для мужчины таких размеров. Он не торопился, боялся сделать больно, постоянно спрашивал, всё ли в порядке. Но Минхо не хотел нежности. Он хотел забыться. Хотел почувствовать, что жив. — Чан, — прошептал он, когда проникновение стало терпимым. — Пожалуйста. Медленно не надо. Я не сломаюсь. Чан посмотрел на него, кивнул и ускорился. А потом — полностью отключил контроль. И Минхо вцепился в простыни, закусил губу, чтобы не закричать, и почувствовал то, что давно забыл: острое, всепоглощающее, животное. Кровать заскрипела, забилась в такт движениям, в ушах шумела кровь, и из груди вырывались тихие стоны. — Громче, — попросил Чан, наклоняясь к его лицу. — Я хочу тебя слышать. Минхо перестал сдерживаться. Он выгнулся дугой, вцепился в плечи Чана ногтями и застонал в голос — отчаянно, благодарно, освобождаясь от всего: от обиды, от одиночества, от трёх лет пустоты. А Чан всё вдалбливался — ровно, сильно, как человек, который ждал этого момента слишком долго, чтобы быть тихим. Они кончили почти одновременно. Минхо — с тихим всхлипом, Чан — с рыком, уткнувшись лицом в его шею. А потом долго лежали молча, заплетённые друг в друга, и слушали, как бьются их сердца. Чан первым нарушил тишину: — Ты как? — Живой, — выдохнул Минхо. — Впервые за много дней — по-настоящему живой. Чан поцеловал его в висок, убрал слипшиеся волосы со лба и укрыл одеялом. — Спи, — сказал он. — Я никуда не уйду. Минхо хотел сказать что-то ещё, но глаза уже закрывались. Он провалился в сон — глубокий, без сновидений, впервые ощущая спиной чужое тепло, которое не требовало ничего взамен.