Жди меня в семь

После той ночи всё изменилось. Минхо просыпался с чувством вины. Оно приходило первым, ещё до того, как он открывал глаза, — тяжёлое, липкое, как утренний туман. «Ты изменил. Ты такой же, как Ильсон. Ты ничем не лучше». Но потом он поворачивал голову и видел Чана. Спящего, с разметавшимися по подушке светлыми волосами, с приоткрытыми губами и беззащитным лицом. И чувство вины отступало, уступая место чему-то тёплому и очень опасному. Чан оставался с ним почти каждую ночь. Приезжал после своих студийных записей, привозил еду, обнимал со спины, пока Минхо готовил ужин, и шептал на ухо глупости, от которых Минхо краснел как подросток. Они не говорили о будущем. Не говорили о том, что у Минхо всё ещё есть парень, пусть и номинальный. Не говорили — потому что правда была слишком болезненной. Чан несколько раз начинал: «Минхо, нам нужно…» — но тот перебивал: «Потом. Давай не сейчас». Потом так и не наступало. Днём Минхо вёл обычную жизнь. Преподавал танцы, ставил хореографию вечно путающим движениям студентам, пил кофе с коллегами. И лгал. Лгал всем, кто спрашивал про личную жизнь: «Всё нормально. Да, у меня есть парень. Да, у нас всё хорошо». А по ночам принадлежал другому. Чан не давил. Он ждал, терпеливо, с той спокойной мудростью, которая так подкупала Минхо с первой встречи. Но иногда Минхо ловил его взгляд — грустный, вопросительный: «Долго ещё?». И отворачивался. Ильсон появлялся редко. Раз в неделю, иногда реже. Он заходил в квартиру как гость — вежливо, отстранённо. Кидал ключи в миску у двери, спрашивал «есть что-нибудь поесть?», ел, смотрел в телефон и засыпал. Минхо перестал даже пытаться с ним разговаривать. Однажды — это было через месяц после ночи с Чаном — Ильсон спросил: — Ты что-то изменился. Выглядишь… иначе. Минхо замер, готовясь к скандалу. Но Ильсон просто пожал плечами и ушёл в душ. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно. Именно это равнодушие злило Минхо больше всего. Ну почему он не может хотя бы приревновать? Хотя бы заподозрить? Хотя бы заметить, что его парень уже два месяца спит с другим? Но Ильсон ничего не замечал. Или делал вид. Однажды Минхо не выдержал и позвонил Чану в слезах. — Я больше так не могу, — всхлипывал он в трубку. — Я чувствую себя мусором. Тайной. Человеком, которого стыдно показывать. Чан приехал через двадцать минут. Они сидели в машине на пустынной парковке, и Чан держал его за руку. — Ты не мусор, — сказал он твёрдо. — Ты человек, который боится сделать шаг. И я понимаю. Три года — это срок. Но когда-то придётся выбирать, Минхо. Ты не сможешь жить на два дома вечно. — Я знаю, — выдохнул Минхо. — Просто… дай мне ещё немного времени. Чан поцеловал его в макушку и не сказал ничего. Только обнял крепче. Прошёл ещё месяц. Минхо начал замечать, что ложь разъедает его изнутри. Он стал раздражительным на репетициях, срывался на учениках, которых раньше обожал. Перестал улыбаться по утрам. Даже танец — его вечная любовь и убежище — перестал приносить радость. — Что с тобой? — спросил однажды его коллега Хёнджин, заглядывая в гримёрку после занятия. — Ты сам не свой. — Устал, — коротко ответил Минхо. — Не ври. Я знаю тебя шесть лет. Ты не устал. Ты сломлен. Что случилось? Минхо посмотрел на него — в его честные, обеспокоенные глаза — и впервые за долгое время захотел рассказать правду. — Я запутался, — сказал он. — У меня есть парень, который меня не любит. И есть мужчина, который любит. Но я не могу уйти от первого. — Потому что привык? — спросил Хёнджин. — Потому что боюсь. Боюсь пустоты. Боюсь, что если останусь один... то не справлюсь. — Ты уже один, Минхо, — тихо сказал он. — Ты один уже очень давно. Просто отказываешься это замечать. Он встал, похлопал по плечу и вышел. А Минхо остался сидеть, глядя в зеркало на своё отражение — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. И понял: он прав. Тот день начался как обычно. Минхо вернулся домой после занятий, налил себе какао, включил какой-то сериал для фона. Ильсона не было четвёртые сутки. Минхо даже не звонил ему. Надоело. Он сидел на диване в мягком свитере, грел ладони о кружку и чувствовал странное спокойствие. Сегодня он решил: если Ильсон не появится до конца недели, он соберёт его вещи и скажет «хватит». Не в гневе, не в слезах. Спокойно, как режут гнилое яблоко. В половине девятого щёлкнул замок. Минхо выпрямился. Ильсон вошёл с сумкой через плечо, усталый, небритый. Скинул обувь, прошёл на кухню, открыл холодильник. Обычный ритуал. — Ты дома? — спросил он, не поворачиваясь. — Как видишь, — ответил Минхо. Голос прозвучал ровно, без укора. Ильсон взял бутылку воды, сделал несколько глотков, потом сел напротив. И вдруг посмотрел на Минхо так, как не смотрел уже много месяцев — прямо, внимательно, с каким-то новым выражением. — Минхо, нам надо поговорить. Сердце ёкнуло. «Вот оно», — подумал Минхо. — «Сейчас или никогда». — Говори. Ильсон отставил бутылку, провёл рукой по лицу — жест усталости, почти отчаяния. — Я не знаю, как это сказать, чтобы не сделать больно. Но молчать дальше — подло. Минхо молчал. Внутри всё сжалось в тугой комок. Не от страха — от предчувствия. Хорошего предчувствия. Странно, но он почти радовался тому, что услышит. — Я тебе изменял, — выдохнул Ильсон. — Последние три месяца. С женщиной. Её зовут Юна. Я не хотел, это как-то само... — он запнулся, подбирая слова. — Не надо, я знаю, как это звучит. «Само» не бывает. Я сам выбрал. Потому что... у меня пропали чувства к тебе, Минхо. И мне жаль, что так получилось. Он замолчал. В комнате было так тихо, что слышно было, как на кухне капает вода из крана. Минхо поставил кружку с какао на стол. Пальцы не дрожали. Глаза не щипало. Он чувствовал странную, почти пугающую ясность. — Спасибо, что сказал правду, — произнёс он. Голос был чужим. Спокойным, как гладь озера. Ильсон поднял на него удивлённые глаза: — Ты... не злишься? — Злюсь, — ответил Минхо. — Но не на то, что ты мне изменил. На то, что ты три года делал вид, что я тебе нужен. Что я важен. А на деле я был просто... мебелью. Ты меня не видел, Ильсон. Ты меня не любил уже очень давно. Просто боялся признаться. Ильсон хотел что-то сказать, но Минхо поднял руку: — Не надо. Всё уже сказано. Я не держу тебя. Собирай вещи и уходи. — Сейчас? — Ильсон растерянно моргнул. — А зачем тянуть? Ильсон медленно встал. Пошёл в спальню, достал чемодан. Минхо остался на кухне, пил какао и смотрел в окно. За стеклом медленно темнело, зажигались первые фонари. Обычный вечер. Обычная жизнь, которая только что перестала быть чужой. Ильсон собирался молча. Чемодан, сумка с ноутбуком, пакет с обувью. В прихожей он замер, повернулся к Минхо. — Я был не прав. Во многом. Ты заслуживаешь лучшего. — Знаю, — ответил Минхо, не оборачиваясь. Хлопнула дверь. Ильсон ушёл. Минхо сидел неподвижно ещё минут пять. Потом вздохнул — глубоко, всем телом, как ныряльщик, который наконец вынырнул на поверхность. Внутри было пусто. Но эта пустота не пугала. Она была чистой. Как лист бумаги перед тем, как на нём напишут первую строчку. Он взял телефон. Чана не было в списке последних контактов — они не переписывались сегодня. Минхо открыл чат, посмотрел на их переписку. Последнее сообщение — вчера вечером: «Спокойной ночи, мой хороший». «Мой хороший». Минхо нажал вызов. Чан ответил после второго гудка. — Привет. Ты чего? Уже поздно. — Чан, я свободен. Пауза. Тишина такая долгая, что Минхо испугался — не сбросил ли? — Что? — переспросил Чан. Шёпотом, словно боялся спугнуть. — Ильсон собрал вещи и ушёл. Признался во всём. Я больше не чей-то парень. Я просто... я. В трубке послышался выдох — длинный, дрожащий. Словно человек, который слишком долго задерживал дыхание, наконец выдохнул. — Я сейчас приеду, — сказал Чан. — Не надо, — ответил Минхо. — Завтра. Я хочу… я хочу нормальный вечер. С ужином. С разговорами. Как у нормальных пар, которые начинают всё с чистого листа. Ты не против? — Я за любым раскладом. Скажешь в семь — буду в семь. — Тогда завтра. В семь. У меня дома. — Я приду. Минхо… я люблю тебя. Ты знаешь? Минхо закрыл глаза. Три слова. Такие простые. Такие страшные. И такие желанные. — Знаю, — сказал он. — Завтра скажу тебе то же самое. Обещаю. Он сбросил вызов, откинулся на спинку дивана и улыбнулся в потолок. Впервые за три года — свободной, настоящей улыбкой. Телефон пиликнул через минуту. Чан прислал всего три слова: «Буду в семь». Минхо перечитал сообщение раз пять. Потом встал, вылил остывшее какао в раковину, вымыл кружку и пошёл в спальню — убирать вещи Ильсона. Не в гневе, не с болью. Просто делая место для новой жизни. На тумбочке стояла рамка с их совместным фото. Минхо посмотрел на него, на свою улыбку — ту, которая теперь казалась чужой, из другой жизни. Спрятал фото в коробку. Потом подумал и достал. Оставил. «Пусть будет, — решил он. — Чтобы помнить. Не со злом — с благодарностью. Этот человек научил меня жизни, какой я не хочу». Он лёг в кровать — впервые на всю целиком, не только на свою половину. Раскинул руки в стороны и почувствовал, как пространство приняло его. «Завтра, — подумал он, засыпая. — Завтра всё начнётся сначала».