Эмоция не определена

Хобби. Что это?! Путешествовать по миру на самолете или поезде, пересекая границы тысячи стран? Или же это утомительные походы, веселая поездка на велосипедах? А может быть, спокойное умиротворенное чтение книг, сидя в уютной комнате с приглушенным светом и кружкой чая? Наверное, это то, чем не стыдно поделиться и найти единомышленников. У Колетт тоже было свое хобби, которое несомненно несло для нее удовольствие, но, к сожалению (или же к счастью тех, кто готов был бы примкнуть к нему), не находилось. Коллекционировать можно что угодно: дорогие машины, часы или же кучу очков, которые можно менять каждый день, да даже фантики. Она же коллекционировала нечто более стоящее. То, что нельзя купить за деньги. Колетт была зависима от чужих эмоций. Запоминая каждую деталь, что мелькала на лицах знакомых, она с некой дрожью в теле и старанием записывала в свой дневник всё. Эдгар появился в её дневнике случайно. Она не собиралась добавлять его в свою коллекцию. В этом не было ни смысла, ни охотничьего азарта — лишь скупая констатация факта: он не подходит. У него было слишком мало эмоций для этого. Совсем мало. Словно внутри него вместо сердца была установлена серая, ничего не излучающая пустота. Её коллекция питалась яркими вспышками. Ей нужны были крики, сжатые кулаки, дрожь в голосе или, напротив, нервный смех после рискованного манёвра. Например, Джесси — всегда взрывалась гневом, когда её драгоценную турель разбивали. Это был чистый, красный, как раскалённый металл, гнев. Биби наоборот паниковала. Коротко, остро, сбивчиво. Перед каждой серьёзной атакой её сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки, а жвачка, словно громкий хлопок лопалась, позволяя всем понять, что девушка готова к атаке. А Мортис... О, Мортис был её любимым экземпляром. Каждый его трюк, каждая тень, в которую он нырял, заканчивались волной гордости. Тягучей, самовлюблённой — он наслаждался собой даже тогда, когда проигрывал. Но Эдгар..Он абсолютно не подходил для ее коллекции. Обычно он вёл себя так, будто арена была для него тюрьмой с серебряными прутьями. Он не злился по-настоящему. Не паниковал. Не гордился. Только холодное, колючее раздражение и вечная скука, как будто парень был не из этого места и все происходящие его не касалось. Эдгар появлялся из ниоткуда, наносил удар и исчезал, но в его движениях не было ни страсти убийцы, ни радости хищника. Было лишь напряжение от необходимости. Колетт наблюдала за ним очень долго, надеясь разглядеть хотя бы проблеск тех эмоций, что встречала ранее. Но Эдгар не дарил ей ничего. Его эмоции были выцвевшими, как старая фотография на солнце. Он не играл по правилам арены. Он просто физически присутствовал здесь, мысленно — где-то далеко за её пределами. Именно поэтому его не стоило трогать. Такие, как он, не становятся экспонатами. Они ломают коллекцию. Они приносят с собой не жизнь, а пустоту. И она, как истинный ценитель, предпочитала обходить таких бойцов стороной. В конце концов, в её собрании не было места для того, кто сам отказался чувствовать. Но однажды Колетт заметила кое-что. После проигранного боя, когда все разошлись праздновать победу соперника, Эдгар остался сидеть на трибунах. Один. Он не плакал, не бил кулаками в пол, не шептал проклятий. Он просто… сидел. И смотрел на пустую арену. В его глазах было столько боли, что Колетт замерла на полпути к выходу. «Это не гнев. Не печаль. Не обида», — подумала она, судорожно ища свой дневник. — «Это что-то другое. Какое-то чувство, которого у меня ещё нет в коллекции». Девушка приблизилась. Эдгар поднял голову. Их взгляды встретились. — Ты чего уставилась? — его голос звучал устало, без привычной агрессии. — Иди собирай свои фантики. — У меня нет фантиков, — ответила Колетт, присаживаясь рядом на бетонную ступеньку. — Я собираю голоса. Эмоции. Моменты, когда люди перестают притворяться. — Звучит как бред сумасшедшей. — Возможно, — она не обиделась, многие реагировали на ее хобби и похуже. — Но ты сейчас выглядишь так, будто хочешь исчезнуть. Я права? Эдгар не ответил. Не потому что не слышал. Он смотрел прямо перед собой — на пустую арену, где ещё час назад гремел бой. Парень молчал. И это молчание было громче любых его обычных огрызок. Оно было вязким, тяжёлым, оно опускалось на плечи как мокрая ткань. Колетт смотрела на его пальцы. Белые костяшки. Слишком белые. Казалось, что сейчас из-за такой сильной хватки бетонная ступенька раскрошится на кучку крупиц, как и человек перед ней. Эдгар не плакал. Никогда. Колетт проверила — в её дневнике не было ни одной записи о его слезах. Только тишина. Только белые пальцы. Только чуть заметное подрагивание губ, которое он, кажется, сам не замечал, видимо был слишком сильно погруженным в свои мысли. «Эмоция — не определена», — подумала Колетт. Но это была ложь. Девушка знала, что это, но никак не могла дать этому название. В её коллекции было слишком много эмоций, которые мелькали на арене настолько часто, что она могла определить любую из них по щелчку пальца, стояло только дрогнуть мускулу. Но такого — чтобы человек сидел рядом, дышал, но при этом его не было — такого в её записях не значилось. Аккуратно достав ручку, чтобы вынести нужные записи, девушка принялась за то, что делала лучше всего, она должна была изложить все свои мысли на листок бумаги, все что успели запечатлеть ее глаза, каждую эмоцию из пережитого момента. — Ты меня записываешь? — вдруг спросил Эдгар, заметив её движение. — А ты против? Он усмехнулся. Горько. Так горько, что у Колетт защипало в груди (это было непривычно обычно она ничего не чувствовала, кроме охотничьего азарта). — Записывай — сказал Эдгар. — Всё равно скоро будет нечего. И ушёл. Не оглядываясь. А Колетт осталась сидеть, перечитывая последнюю фразу. «Скоро будет нечего». Она тогда подумала, что он имел в виду свою жизнь на арене. Что уйдёт в закат, найдёт другое место, где можно страдать в одиночестве.