Эмоция не определена

Они стали «встречаться» чаще. Не просто вынужденные встречи у Гриффа в сувенирном магазине, где обычно каждый был занят своими делами и обслуживанием клиентов. Нет, теперь это было словно традиция. В одно и то же время. В том же месте. Каждый вечер проходил одинаково. Они встречались на тех самых ступеньках на задних рядах арены. Колетт приходила первой. Всегда. Ей нравилось наблюдать, как Эдгар появляется из темноты коридора — бесшумно, словно тень, которую кто-то забыл привязать к хозяину. Он не здоровался. Не кивал. Просто садился рядом на ту же ступеньку, что и вчера. И замолкал. Это молчание поначалу раздражало Колетт. Её коллекция питалась звуками, всплесками, надломленными голосами. А здесь — тишина. Густая, как сироп. Она давила на уши, заставляла прислушиваться к собственному дыханию. Но потом Колетт поняла: тишина Эдгара — это не пустота. Это текст, написанный невидимыми чернилами. Все так же пристально смотря на Эдгара она начала вновь записывать все, что могла уловить своим взглядом. Писала она не спеша, без ярких бумажек. Ей хотелось запомнить всё: каждый вздох, каждое едва уловимое движение. Важно было зафиксировать каждую мелочь. «Эдгар. Вечер третий. Ступенька седьмая сверху. Поза: корпус напряжён, плечи приподняты (защита? привычка? страх?). Пальцы — как всегда: белые костяшки. Дыхание — поверхностное, будто боится вдохнуть полной грудью. Эмоция — ?» И снова этот знак вопроса. Он преследовал её уже несколько дней. Колетт перелистала дневник назад — на первых страницах не было ни одного «?». Только чёткие, выверенные определения. «Гнев. Паника. Гордость. Отвращение. Усталость». Эдгар ломал её систему. Он заставлял её придумывать новые категории. — Ты опять пишешь, — сказал он, не оборачиваясь. — А ты опять молчишь, — парировала Колетт, не отрывая ручки от бумаги. — Молчание — не эмоция. — Это ты так думаешь. Он повернул голову. Впервые за весь вечер. В его глазах не было привычной колючей скуки — только усталость. Такая глубокая, будто он нёс на плечах невидимый мешок с камнями. — И что ты там пишешь? — спросил он без интереса. — То, что вижу. — И что ты видишь? Колетт задумалась. Все, что она писала до этого было для нее понятно, это она видела каждый день и легко угадывала. Но Эдгар был другим. И она впервые за долгое время сказала правду — не для дневника, а для него. — Я вижу человека, который уже ушёл. Но забыл сказать об этом телу. Оно ещё здесь, на ступеньках. А ты — нет. Эдгар замер. Впервые за все их встречи он замер полностью. Он смотрел на неё так, будто она только что прочитала его мысли вслух. Те самые, которые он прятал даже от себя. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — Ничего. — Он отвернулся. — Просто никто раньше так не говорил. — Потому что никто не смотрит так, как я, — ответила Колетт, как будто это и так давно все было понятно. — Я коллекционирую то, что другие не замечают. Твою тень на стене. Твой кадык, когда ты сглатываешь. Твои пальцы, которые сжимают ступеньку так, будто это единственное, что держит тебя на земле. Эдгар усмехнулся. Но усмешка вышла не горькой, как раньше, а какой-то… растерянной. Будто он не знал, как реагировать на то, что его заметили. — Звучит как диагноз, — сказал он. — Может быть. — Колетт захлопнула дневник. — Но диагноз — это первый шаг к лечению. Или хотя бы к тому, чтобы дать болезни имя. — А моей болезни есть имя? Она посмотрела на него. Долго. Так долго, что Эдгар первым отвёл взгляд — и это было новое движение, которого раньше не было в её записях. Он смутился? Или испугался? Или просто устал притворяться? — Есть, — наконец сказала Колетт. — Но я его ещё не придумала. Пока пусть будет «Эмоция не определена». — Звучит как приговор. — Все диагнозы звучат как приговоры. Вопрос в том, поставил ли их врач, чтобы убить, или чтобы вылечить. Эдгар ничего не ответил. Он встал, поправил шарф, который вечно сползал на одно плечо. И уже сделав шаг в сторону выхода, остановился. — Завтра придёшь? — спросил он, не оборачиваясь. — А ты? — бросила она, не задумываясь. Он не ответил. Но теперь Эдгар выглядел менее зажатым . И Коллет записала это. Жирной линией в своём дневнике: «Эдгар. Вечер третий. Финал. Он спросил, приду ли я завтра. Тело не такое зажатое, как в первую встречу. Голос — безразличный (ложь, ложь, ложь — я это записываю отдельно). Эмоция —? (начинаю подозревать, что это страх. Но не мой. Его. Он боится, что я не приду. И боится, что приду. И боится, что я это заметила)» Колетт закрыла дневник и посмотрела на место, где до этого сидел парень. «Завтра приду», — подумала она. — «Обязательно. Потому что теперь я коллекционирую не только его молчание. Я коллекционирую его возвращение. Каждый вечер. На эти ступеньки. Каждый вечер — обратно из пустоты». Коллет поднялась со ступеньки. Сделала шаг к выходу. Остановилась. Что-то было не так. Какое-то непривычное, сосущее ощущение под рёбрами. Не боль. Не голод. Не охотничий азарт, который она знала так хорошо. Что-то другое. Она обернулась. Ступеньки были пусты. С ухода Эдгара ничего не изменилось. Правда ведь? Воздух всё так же пах пылью от недавно закончившегося боя. Все было как прежде. Но что-то неуловимо сместилось внутри неё. Будто Эдгар, уходя, забрал с собой не только свою тень — но и часть той тишины, которую она привыкла считать своей.