Эмоция не определена

Как обычно — придя в то же место — Колетт замечает, что в этот раз она тут не одна. Её опередили. Ступеньки встретили её тишиной. Но не той, привычной, густой и тёплой, которая успела стать почти уютной за эти вечера. Другой. Звенящей. Холодной. Такой, какая бывает перед грозой, когда воздух сжимается до предела и даже собственная кожа кажется чужой. Глаза девушки зацепились за фигуру на самом верху. Эдгар стоял на верхней ступеньке. Достаточно высоко, чтобы Колетт пришлось задрать голову — и от этого шея заныла, а в груди разлилось нехорошее, липкое предчувствие. Она удивилась. Не только потому, что в этот раз парень пришёл раньше неё — это было странно само по себе, ведь Колетт всегда была первой. Она удивилась другому. Он не сидел на привычном месте. Он стоял. И это «стоял» выглядело неправильным. Будто кто-то вырвал страницу из привычной истории их вечеров и вставил новую — с другим жанром. Трагедией вместо затянувшейся паузы. Колетт не сразу поняла, что именно её тревожит. А потом увидела. Эдгар стоял на самом краю. Не просто на верхней ступеньке — нет. Его носки ботинок нависали над пустотой, там, где ступеньки обрывались и начинался пологий спуск к арене. Он стоял так, будто примерялся к шагу. Будто проверял, как далеко можно зайти, не переступая черту. Его руки висели вдоль тела. Обычно Эдгар прятал их в карманы или скрещивал на груди — закрывался. Сейчас он стоял открытым. Беззащитным. Словно ему больше нечего было прятать. Шарф, вечный его шарф, сполз почти полностью — конец волочился по бетону. Эдгар не поправлял его. И это было страшнее любых слов. — Ты рано, — сказала Колетт. Голос прозвучал глухо, будто она говорила через вату. Парень не обернулся. — А ты — никогда не опаздываешь, — ответил он, не поворачиваясь. — Каждый вечер. Ровно в одно и то же время. Как по расписанию. — Это не расписание. Это… привычка. — Привычка, — повторил он. В голосе не было привычной горечи. Вообще ничего не было. Пустота. Словно кто-то выключил звук. — Знаешь, привычки — они как цепи. Сначала ты сам их надеваешь. Потом забываешь, что они есть. Потом пытаешься сбросить — а они уже часть тебя. — Ты о чём? — Колетт сделала шаг вверх. Потом ещё один. Ноги становились ватными, каждый шаг давался тяжело ,а бетон под ней казался ледяным. Или это она вдруг похолодела? — Эдгар, слезь оттуда. Это не смешно. Он медленно повернул голову. И когда их взгляды встретились, девушка поняла, что боится. Впервые за долгое время — не за экспонат, не за пустую страницу в дневнике, а по-настоящему. Тем, липким, сосущим страхом, который она раньше только записывала у других. В его глазах не было боли. Не было отчаяния. Не было ничего. Только тихая, спокойная пустота. Такая, какая бывает у человека, который всё решил. Который уже попрощался. Который ждёт не ответа — а просто момента, чтобы сделать последний шаг. — Помнишь, я сказал тебе в первый раз? — спросил он. — «Скоро будет нечего». Ты тогда подумала, что я уйду с арены. Уеду. Найду другое место. Колетт замерла. Пальцы, ещё сжимавшие дневник, разжались сами собой — блокнот глухо стукнулся о ступеньку. — Ты не это имел в виду, — прошептала она. Это не был вопрос. — Нет, — сказал Эдгар. — Не это. Он сделал крошечный шаг. Вперёд. Туда, где ступеньки заканчивались. Туда, где начинался холодный воздух и пустота. — Эдгар, — голос Колетт сорвался. Впервые. Тот самый голос, который записывал чужие крики, не зная, что когда-нибудь будет кричать сам. — Пожалуйста. Не надо. Он остановился. — Почему? — спросил он тихо. Без злобы. Без укора. Просто спросил, будто ему и правда было важно услышать ответ. — Почему тебе не всё равно? Ты же коллекционер. А я — пустой экспонат. Без эмоций. Без имени в твоём дневнике. Без… — Он запнулся. — Без ничего. Колетт сделала ещё шаг вверх. Теперь их разделяли три ступеньки. Три маленьких бетонных плиты. Три секунды, которые могли стать последними. — Ты не пустой, — сказала она. Ровно. Твёрдо. Так твёрдо, как только могла, когда внутри всё дрожало. — Просто я не умею читать твою тишину. Но это не значит, что её нет. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что ветер успел сменить направление и снова стихнуть. — А если я не хочу, чтобы её читали? — спросил он. — Если я просто… устал? — Тогда я буду сидеть рядом и молчать, — ответила она. — Так же, как ты. И мы будем двумя пустыми экспонатами в одной витрине в магазинчике у Гриффа. И это будет наша коллекция. Эдгар отвернулся. Его плечи дрогнули — один раз. Или показалось? — Ты странная, — сказал он глухо. — Я знаю. — Ты могла бы собирать кого-то нормального. С эмоциями. С криками. С жизнью. — А я не хочу нормального, — ответила Колетт. — Я хочу того, кто будет возвращаться на эти ступеньки. Каждый вечер. Даже если он будет молчать. Даже если будет стоять на краю. Даже если придётся тянуть его за шарф каждый раз. Она сделала последний шаг. Теперь они были на одной ступеньке. В метре друг от друга. Но этот метр казался ей длиннее всей арены. — Слезь, — сказала она тихо. Почти шёпотом. — Пожалуйста. Я запишу это в дневник. Жирной линией. И поставлю название, которого у меня ещё нет. «Возвращение». Или «ещё один шанс». Или просто — «Эдгар остался. Потому что кто-то попросил». Он стоял неподвижно. Секунду. Две. Десять. А потом шагнул назад. Не на ступеньку — в сторону. Туда, где бетон был надёжным, где не нужно было держать равновесие, где можно было просто… упасть. На колени. Сесть. Спрятать лицо в ладонях. Колетт опустилась рядом. Не касаясь. Не говоря. Она просто сидела. И смотрела на его спину, которая вздрагивала без звука. И на шарф, который наконец-то поправила её рука — когда он не видел. А дневник остался внизу, на холодных ступеньках, открытый на чистой странице. И на этой странице так ничего и не появилось. Потому что некоторые моменты нельзя записать. Их можно только пережить. С замиранием сердца. С мокрыми щеками. С тихим «спасибо, что остался», которое никто не произнёс вслух.