Танец теней

Точка кипения Дождь хлестал по окнам базы с такой силой, что стёкла дрожали. Где-то вдалеке грохотал гром — майская гроза накрыла Вашингтон, обесточив половину правительственных кварталов. База DSO работала на резервных генераторах, и в коридорах стоял непривычный полумрак. В комнате Леона было темно. Он сидел на краю кровати, всё ещё в полевой форме — грязной, местами порванной, с пятнами крови на рукаве. Кровь была не его. Его собственные раны уже обработали в медотсеке — поверхностные порезы, царапины, ничего серьёзного. А вот другие раны — те, что не видны, — кровоточили до сих пор. Дверь открылась. Лиса вошла без стука — как всегда. На ней был чёрный плащ поверх гражданской одежды, «Реквием» на бедре, волосы собраны в тугой хвост. Она была на базе, когда пришёл доклад о провале. Она ждала его возвращения. И теперь стояла в дверях, глядя на него с тем самым выражением, которое он когда-то считал ледяным, а теперь научился читать. В её серо-голубых глазах было беспокойство. — Ты ранен. — Уже обработали. — Я слышала, что произошло. Леон... — Не сейчас, — его голос был глухим. — Просто... не сейчас. Но Лиса не ушла. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, скрестив руки на груди. — Пятеро заложников погибли, — произнесла она. — Я читала предварительный отчёт. Ты не виноват. — Я был ведущим агентом. Кто же виноват, если не я? — Террористы. Те, кто заложил взрывчатку. Те, кто отказался от переговоров, — она говорила спокойно, размеренно, словно объясняла очевидное. И это спокойствие взбесило его. — Ты не понимаешь, — он поднял голову, и в его синих глазах полыхнула та самая ярость, которую Лиса видела раньше только направленной на врагов. — Ты не была там. Ты сидела здесь, в безопасности, пока я... — Пока ты что? — её голос стал холоднее на градус. — Пока я пытался вытащить людей из горящего здания. Пока я слушал их крики. Пока я видел, как взрываются этажи. — И ты думаешь, я не знаю, каково это? — её глаза сузились. — Я была в Раккун-сити. Я видела, как умирают тысячи. Не пятеро. Тысячи. И я ничем не могла помочь. — Это другое! — Почему? Потому что это случилось не с тобой, а со мной? — она оттолкнулась от двери и шагнула ближе. — Ты не монополизируешь чувство вины, Кеннеди. — Я не монополизирую! — он вскочил на ноги. — Я говорю, что сегодня погибли пять человек, и я мог это предотвратить! — Как? — Если бы я был быстрее! Если бы я не поверил тому ублюдку, когда он сказал, что готов к переговорам! Если бы я пошёл в обход через восточное крыло, а не через главный вход! Я прокручиваю это в голове уже три часа, и каждый раз нахожу момент, где я мог всё изменить! Лиса молча смотрела на него. Её лицо ничего не выражало — только та самая привычная ледяная маска, которую он не видел уже несколько месяцев. — Что? — рявкнул он. — Скажи что-нибудь! — Что ты хочешь услышать? — Правду! — Правду? — она сделала ещё один шаг, и теперь они стояли лицом к лицу. — Правда в том, что ты ведёшь себя как эгоистичный идиот. Леон замер, словно получив пощёчину. — Что? — Ты слышал, — её голос стал ниже, опаснее. — Пять человек погибли. Это трагедия. Но прямо сейчас ты сидишь здесь и занимаешься самобичеванием, вместо того чтобы проанализировать ошибки и не повторить их в следующей миссии. Ты тонешь в чувстве вины, потому что это удобно. Потому что в этой ярости ты можешь спрятаться от реальности. — Ты не имеешь права... — Имею! — она повысила голос — впервые за всё время, что они были вместе. — Я имею право, потому что я прошла через это. Потому что я потратила годы на то, чтобы вылезти из этой же ямы. Я знаю, как выглядит человек, который прячется в своей ярости от настоящей боли. Я сама была таким человеком! — Это другое! — повторил он. — Ничего не другое! — она почти кричала. — Ты думаешь, что твоя боль уникальна? Что никто не понимает, каково это — терять людей? Я теряла. Много раз. И ты знаешь, что я поняла? Что ярость — это только первый слой. Под ней — страх. Под страхом — боль. И пока ты не доберёшься до боли, ничего не изменится. Леон смотрел на неё, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались. Часть его хотела ударить — не её, никогда не её, но что-то, что угодно. Другая часть хотела спрятаться, закрыться, запереться в своей ярости и никого не пускать. — Убирайся, — произнёс он тихо. — Что? — Убирайся. Сейчас. Я не хочу тебя видеть. Лиса замерла. На долю секунды в её глазах промелькнула боль — настоящая, глубокая, та самая, о которой она только что говорила. Но она быстро спрятала её за привычной маской. — Хорошо, — сказала она, разворачиваясь. — Когда будешь готов говорить как взрослый человек, а не как раненый зверь, — найди меня. — Я сказал — убирайся! Она остановилась у двери. Не оборачиваясь, бросила через плечо: — Ты не единственный, кто сегодня что-то потерял, Кеннеди. Ты не единственный, кому было страшно. Разница только в том, что я не вымещаю свой страх на людях, которые меня любят. Дверь захлопнулась. Леон остался один. Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и внутри него кипел вулкан. Он был зол. На террористов. На себя. На неё — за то, что она сказала правду, которую он не хотел слышать. Он со всей силы ударил кулаком в стену. Штукатурка треснула. Костяшки заныли. Но боль не принесла облегчения. Следующие два дня были адом. Не тем адом, к которому они привыкли — с мутантами, перестрелками и биооружием. Хуже. Тихим, холодным адом, в котором двое людей, спавших в одной постели, вдруг стали чужими. Лиса больше не заходила в его комнату. Она перестала появляться в столовой, когда он там ел. На брифингах она садилась в дальнем конце стола и ни разу не посмотрела в его сторону. Она не читала больше вслух, не сидела с ним на крыше, не поправляла его воротник перед выходом на задание. Она стала той же ледяной, отстранённой женщиной, какой была в день их первой встречи. Только теперь Леон знал, что скрывается под этим льдом. И от этого было ещё больнее. Крис заметил первым. — Вы поругались? — спросил он на второй день, во время совместной тренировки в тире. — Не твоё дело, — отрезал Леон, выпуская обойму в мишень. Все пули легли точно в центр. — Моё, — Крис не отступал. — Потому что ты выглядишь как дерьмо. Ты не спишь, не ешь и стреляешь так, будто каждая мишень — твой личный враг. Я видел тебя в ярости, Кеннеди, но такой ярости я не видел давно. Что случилось? Леон опустил пистолет и долго молчал. Потом, не глядя на Криса, произнёс: — Я сорвался на неё. — Что ты сделал? — Накричал. Сказал, чтобы она убиралась. Сказал, что она не понимает. Крис присвистнул. — Она одна из самых понимающих женщин, которых я встречал. — Я знаю, — Леон потёр лицо ладонью. — Я знаю. Но в тот момент я был так зол, что не мог думать. Она сказала мне правду, а я... — А ты не был готов её услышать. — Да. — И что теперь? — Теперь? — Леон горько усмехнулся. — Теперь она не смотрит на меня. Не разговаривает. Проходит мимо, как будто меня не существует. — Она обижена. — Она в ярости. Я вижу это по тому, как она держит «Реквием». Пальцы чуть сильнее сжимают рукоять, когда я рядом. Она не обижена, Крис. Она в такой же ярости, как и я. Просто её ярость холодная, а моя горячая, и когда они сталкиваются... — Вы оба сгораете, — закончил Крис. — Разрушительно. — Да. Ханниган, разумеется, тоже всё знала. На третий день она вызвала Леона в свой кабинет — не для отчёта, не для брифинга. — Агент Кеннеди, — она поправила очки, глядя на него поверх монитора. — Я не лезу в личные дела. Это против моих принципов. — С каких пор? — С тех пор, как форма 34-В делает личные дела частью моей работы, — она пододвинула к нему папку. — Это тактический анализ вашей ссоры. — Вы... анализировали нашу ссору? — Леон не верил своим ушам. — Я анализирую всё, что влияет на эффективность моих агентов. Ваша эффективность упала на двадцать три процента за последние два дня. Её — на восемнадцать. Это неприемлемо. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю вам поговорить с ней, — Ханниган сняла очки и, что было редкостью, посмотрела ему прямо в глаза. — Вы оба пережили потерю. Миссия была тяжёлой. Но вы справлялись с худшим. Вы справитесь и с этим, если перестанете быть идиотами. — Вы назвали меня идиотом? — Я назвала идиотами вас обоих. Это профессиональная оценка. На четвёртую ночь Леон не выдержал. Он пошёл к её комнате. Дверь была закрыта — впервые за долгое время. Он поднял руку, чтобы постучать, и замер. Что сказать? «Прости»? Слишком просто. «Я был неправ»? Прав, но недостаточно. «Ты была права»? Она была, но этого мало. Дверь открылась сама. Лиса стояла на пороге — в простой чёрной футболке, с распущенными волосами, без «Реквиема» в руке. Она выглядела усталой. Под глазами залегли тени. — Четвёртая ночь, — сказала она тихо. — Я думала, ты придёшь раньше. — Я не знал, что сказать. — И сейчас не знаешь? — Не знаю, — признался он. — Я просто... я не могу больше так. Не могу проходить мимо тебя и делать вид, что мы чужие. Не могу спать один, зная, что ты за стеной. Я был неправ, Лиса. Я был зол, и я сорвался на тебе, и это было... — По-человечески, — закончила она. — Это было по-человечески, Леон. — Ты не заслужила, чтобы на тебя кричали. — Нет, не заслужила. Но я знаю, что ты кричал не на меня. Ты кричал на себя. На ситуацию. На террористов. Я просто оказалась рядом. — Ты заслуживаешь лучшего. — Возможно, — она чуть улыбнулась — устало, но без льда. — Но ты — тот, кого я выбрала. Я не ухожу от своих выборов. Он шагнул вперёд и остановился, не решаясь приблизиться. — Ты сказала, что я прячусь в ярости. Это правда. Я прятался. Но я больше не хочу прятаться. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу вернуться домой. — Домой? — Дом — это ты, — сказал он просто. — Я понял это за эти четыре дня. Без тебя я не дома. Я просто существую. Лиса смотрела на него несколько секунд. А потом шагнула вперёд и положила ладонь на его щёку. — Ты всё ещё злишься? — спросила она. — Да. Но теперь я знаю, на кого. — На кого? — На себя. За то, что толкнул тебя. За то, что не слушал. За то, что потратил четыре дня на ярость, когда мог провести их с тобой. — Я тоже злюсь, — призналась она. — На тебя. За то, что ты закрылся. За то, что не позволил мне помочь. Я была там, в ту ночь. Я ждала тебя. Я хотела быть рядом. А ты меня выгнал. — Прости, — он накрыл её ладонь своей. — Я знаю, это слово ничего не исправит. Но я прошу прощения. Искренне. Она помолчала. Провела большим пальцем по его скуле. — Я принимаю твои извинения. Но с одним условием. — Каким? — В следующий раз, когда ты будешь зол — по-настоящему зол, до дрожи, — ты не будешь прятаться от меня. Ты придёшь. Ты скажешь: «Лиса, я зол, я в ярости, я не могу говорить». И я пойму. Я не буду лезть с вопросами. Я просто буду рядом. Договорились? — Договорились, — выдохнул он. Она притянула его к себе, и он обнял её — крепко, отчаянно, как будто она могла исчезнуть. Она обняла его в ответ, и так они стояли в дверном проёме, между коридором и комнатой, между яростью и прощением. Гроза за окном давно закончилась, но только сейчас, спустя четыре дня, небо между ними начало проясняться. — Идём, — прошептала она наконец. — Ты выглядишь так, будто не спал четыре дня. — Я и не спал. — Я тоже, — призналась она. — Ложись. Я буду рядом. Они вошли в её комнату. Леон лёг на кровать, и Лиса легла рядом, положив голову ему на плечо. Её пальцы нашли его руку и переплелись с ней. — Знаешь, — сказала она тихо, — я думала о том, что ты сказал. Про пять жизней, которые ты не спас. — Лиса, не надо... — Надо. Я хочу, чтобы ты услышал это. Ты не бог, Леон. Ты не можешь спасти всех. Но ты спас тех, кого мог. И завтра ты спасёшь ещё кого-то. Это то, что ты делаешь. Это то, кто ты есть. — А если я устал? — его голос дрогнул. — Если я устал терять? — Тогда я буду рядом. И мы будем терять вместе. И спасать вместе. Потому что так легче. Он закрыл глаза и почувствовал, как горячая влага скатывается по виску. Она ничего не сказала — просто поцеловала его в плечо и прижалась крепче. И они уснули — впервые за четыре дня — спокойно. Потому что даже самая сильная ярость не может жить вечно.