паника!

Осень — это время чудес. Каждую осень жизнь начинается заново: заботы, нервы, суета. Солнце играет в догонялки с листьями — золотистыми, мандариновыми, бордовыми — те ещё помнят летние интрижки и игриво, с достоинством проигрывают, оседая на сухой асфальт. Они похожи на людей. Только люди не умеют проигрывать так красиво. Говорят, у каждого на свете есть тот самый. Тот, кто изменит всё. Не нарочно — просто когда-нибудь ты встретишь соулмейта. И ты узнаешь. Обязательно узнаешь. Потому что мир вокруг вдруг станет другим. Иногда это вкус. Ты заказываешь айс-латте, а на языке — карамель. Сладко. Тепло. И ты вертишь головой, думаешь — наверное, бармен так флиртует. А тот растерянно хлопает глазами: «У нас нет карамели». Иногда это звук. Чей-то голос, который раньше жутко бесил, вдруг звучит как самая родная мелодия. И ты не понимаешь, почему тебе хочется слушать эту чушь и улыбаться. Иногда это свет. Моргаешь, а мир, как в детстве, — яркий, цветастый, добрый. Ты трёшь глаза ладонями — и всё становится прежним. Но рядом с соулмейтом освещение всегда чуточку теплее. И ты сидишь. Хлопаешь глазами. И думаешь: «Это он? Или мне кажется?» Система не даёт инструкций. Она не говорит: «Поздравляем, вы нашли свою половинку». Ты сам должен догадаться. Сам прислушаться к себе. Сам сделать первый шаг. Некоторые ищут годами. Некоторые находят — и убегают, потому что страшно. А некоторые решают и вовсе не думать об этом. Просто живут. Работают. Держатся друг за друга не потому, что великое предопределение щёлкнуло пальцами, а потому, что так удобно. Спокойно. Нормально. Не идеально, но спокойно. И всё же, каким-то чудом — глупым, нелепым, неизбежным — соулмейты находят друг друга. Не всегда с первого раза. Не всегда гладко. Иногда больно. Иногда смешно. Иногда хочется послать всё к черту и остаться одному. Но они находят. Потому что, когда есть на кого опереться, даже в панике не страшно.

¯\_(ツ)_/¯

И вот ты стоишь посреди всего этого и думаешь: это реально хайповое место? — Бля, Сань, заебал трындеть, — Данила проходит мимо с ящиком инструментов и несильно толкает им плечо Ермолаева. Большой палец съезжает со струны, гитара издаёт фальшивый, режущий слух звук. Ермолаев жмурится. Перехватывает гриф поудобнее и хочет ответить какой-нибудь колкостью, но в этот момент Саша (другой, Парадеев) спотыкается о порог подсобки. Коробка с печеньем вылетает из его рук, переворачивается в воздухе, и всё содержимое рассыпается по полу, закатываясь под прилавок. — Твою мать, — выдыхает Парадеев (этот, с печеньем). Саша замирает. Внутри всё сжимается в тугой, противный комок. Ну почему он такой растяпа? Почему всё вечно валится из рук? Открытие через сорок минут, они всю неделю готовились. Лёша ночами не спал, меню переписывал, поставщиков обзванивал, считал каждую копейку, а теперь он, Саша, взял и всё испортил. Классика. Просто классика жанра. — Парадеев, ты совсем уже?! Лёша, менеджер (для своих Кореш), вылетает из подсобки почти сразу, будто стоял прямо за дверью и ждал, когда что-то случится. Он останавливается над рассыпанным печеньем и на секунду просто замолкает. Саша знает: если Лёша замолчал, значит, зол не на шутку. — У нас открытие через сорок минут, а ты мне весь пол испоганил! Я тебя просил аккуратно! Просто аккуратно донести коробку. Это сложно, Сань? Скажи мне, это реально сложно? Голос у Лёши резкий, чеканит каждое слово. Он стоит, уперев руки в бока, и смотрит на Сашу сверху вниз. Но где-то на самом дне этого взгляда, почти незаметно, проскальзывает что-то ещё. Он зол, очевидно. Однако то, как он хмурит брови и тут же чуть расслабляет их, будто одёргивая себя, выдает его с головой. Переживает. За порядок, за открытие, за дурацкое печенье на полу и за этого дурака с виноватым взглядом тоже. Просто Лёша никогда в жизни не скажет это вслух. Саша стоит, опустив плечи, и чувствует, как всё его лицо горит. Стыдно. До ужаса стыдно. Перед Лёшей, перед ребятами, перед самим собой. Он хотел бы сейчас провалиться сквозь этот чёртов пол вместе со всем печеньем. Хотел бы послать Лешу на хуй, чисто из вредности, но не может. Потому что виноват. Сам. Полностью. — Я сейчас всё уберу, — говорит он тихо и лезет за веником. Лёша ещё секунду смотрит на него. Потом выдыхает, трёт переносицу, и в этом жесте Саша вдруг читает: «Ну что ж с тобой делать, растяпа?». Он вздыхает, и в этом вздохе столько придушенной нежности, что Саше становится ещё стыднее. Лучше б наорал. Честное слово, вот лучше б наорал. — Убирай давай. И переоденься, а то весь в крошках, — Лёша кивает на его фартук и отворачивается, возвращаясь к своим делам. Но прежде чем уйти, всего на секунду задерживает взгляд на Сашиной макушке. Просто смотрит. Ничего не говорит. Илья, бариста и по совместительству главный засранец этого заведения, наблюдает за любовной драмой из-за барной стойки и откровенно угорает. Он смеётся в голос, запрокидывая голову, и даже пару раз хлопает ладонью по стойке. — Еба-а-ать, какой ты лох, Парадеич! — выдаёт он сквозь смех. — С такими пальцами только член держать, а не коробки с печеньем, ей богу. Он хочет сказать что-то ещё, добить какой-нибудь фразой про Лёшино лицо, но в порыве веселья забывает, что он не один в этом чёртовом узком пространстве за барной стойкой. Локоть летит в сторону и со всего маху врезается в кофемашину. Та издает жалобный, какой-то почти обиженный писк. На дисплее загорается что-то красное и тревожное. Мигает. Потом гаснет. Потом загорается снова, но уже не тем цветом, каким надо. Илье становится нихуя не смешно. Он смотрит на кофемашину так, будто она сейчас должна извиниться и сказать, что это шутка. Но железка молчит. — Гориллыч! — орёт Илья уже без тени улыбки. Голос срывается на панику. — Данила! Горилла, ёб твою мать-мартышку, иди сюда, быстро! Я тут это… БЛЯТЬ, ОНА ТЕЧЁТ! Он тыкает пальцем в мигающий дисплей и даже не пытается сделать вид, что у него всё под контролем. Потому что под контролем — это когда анимешка на телеке и молочная пенка поднимается, а не... вот это. Данила (Гориллыч для своих), техник и человек, который умеет чинить вообще всё, выглядывает из кухни, совершенно не торопясь. За эти годы он привык, что его зовут примерно раз в полчаса по поводу и без. Он оглядывает всех целиком: Ермолаев с гитарой замер на диване, Парадеев на корточках с веником и совком, Лёша с красным от злости и усталости лицом, и Яцкевич (Пупуня, если в хорошем настроении), который тычет пальцем в кофемашину с видом человека, только что совершившего неисправимую ошибку. Гориллыч тяжело вздыхает и молча идёт разбираться с кофемашиной. А в это время снаружи, на ещё влажном от утренней мороси крыльце, останавливаются двое. Блондинистая девушка в черной толстовке с нашитыми на капюшон рожками и парень, черноволосый, коротко стриженный, в выцветшей футболке с изображением искры. Они смотрят сквозь стеклянную дверь на этот хаос: крошки на полу, кто-то с гитарой, кто-то с веником, мужик бежит к мигающей кофемашине, менеджер орёт что-то про «я вас всех уволю, клянусь». Девушка дёргает парня за рукав. — Илья, может, не стоит? — говорит она тихо, не отрывая взгляда от стеклянной двери. Они переглядываются. Пауза. Парень ещё раз смотрит на вывеску, на творящийся внутри пиздец, потом на девушку. Кивает. — Точно, Ксюш, нахуй эту кофейню. Они молча разворачиваются и уходят в сторону парка, оставляя за спиной звякнувший колокольчик на двери, в которую так никто и не вошёл. А зря, ведь это... реально хайповое место.

¯\_(ツ)_/¯

Открытие через пятнадцать минут. Илья и Парадеев протирают столешницы в шестьдесят седьмой раз — до зеркального блеска, до скрипа, до нервного тика. Гориллыч сегодня не техспец, а вышибала: стоит у входа, сложив руки на груди, и сверлит взглядом каждого прохожего. Саня Ермолаев (в инсте — Фрама, а по факту — пиар-отдел в одном лице) уже нарезает круги по округе. Камера прилипла к руке — он её почти не замечает, она как продолжение тела. Он снимает всё. Вот дверь, вывеска, крупным планом — название. Вот Илья за стеклом протирает чашку и случайно улыбается чему-то своему — кадр, ёбана, даже не стыдно в рекламу Dior вставить. Вот Парадеев поправляет фартук и попутно роняет ложку — смешной момент, пойдёт в нарезку. Фрама перекрывает ракурс, ловит свет, думает как оператор. Заодно замечает двух девушек, которые замедлили шаг у витрины: — Открытие через десять минут, — говорит он, даже не глядя на них, просто чуть громче, чем нужно. — Первым трём посетителям скидка и рисунок на пенке от нашего художника. Девушки переглядываются. Остаются. Фрама улыбается — не флирт, а в смысле, клиент в кармане. Разворачивается и бежит за угол дома, где уже собралась небольшая толпа из зевак. Он их снимает, потом витрину, потом снова часы на двери. Создаёт событие там, где его ещё нет. Контент не сделает себя сам, а Саша Ермолаев не умеет просить — он умеет снимать и продавать. Кореш на взводе. Он мечется от стойки к двери, от двери к подсобке, что-то бормочет под нос и периодически дёргает себя за воротник футболки, будто та душит. Парадеев, расставляя сиропы по цветам радуги, вдруг чувствует на языке металлический привкус. Как будто лизнул батарейку. Или мамину брошку в детстве — когда та ещё не видела, а потом искала полдня. Он хмурится, стучит языком по нёбу с открытым ртом, пытается прогнать странное ощущение — бесполезно. «Может, давление?», — шепчет он сам себе. Саша поднимает глаза. Лёша как раз вылетает из-за стойки и пулей несётся в подсобку, даже не взглянув в его сторону. И в этот момент металлический привкус становится острее. Сильнее. Как будто кто-то включил рубильник прямо у него во рту. «Бля», — думает Парадеев и понимает: Кореш пропал. Лёша врывается в подсобку и первым делом нашаривает в кармане электронную сигарету. Руки трясутся. Вдох — выдох. Глубоко. Резко. Пара облаков повисают в воздухе, и на секунду ему становится легче. Он делает шаг и чуть не падает — под ногами что-то хрустит. Мешок с мусором. Тот самый мешок, который он порвал час назад, когда дёрнул слишком резко. И теперь половина содержимого валялась на полу: кофейная гуща, скомканные салфетки, шелуха от орешков, старая накладная, фотография... Лёша замирает. Сердце ухает куда-то вниз, как лифт, у которого оборвали трос. — Откуда? — шепчет он, хватая фотку за угол двумя пальцами, будто та обожжёт. — Я же… я же выбросил её неделю назад. Он помнит. Достал из папки, сжал в кулаке и закинул в самый низ мусорного пакета. Сверху — кожурой, салфетками, всем, чем только можно. Думал, что если не видно — значит, не существует. А она — вот. Смотрит на него. Пакет порвался. И судьба, как назло, развернула фотку лицом вверх. Лёша сглатывает. До открытия — считанные минуты. Сейчас сюда ворвутся люди: посетители, курьеры, какие-то прохожие, которые захотят в туалет. Кто-то из них может заглянуть в подсобку. Кто-то — заметить. А если это увидят парни? А Костя с Владом? Вдруг случайно зайдут за сахаром или просто из любопытства? Лёша даже не может представить, что будет. Потому что если хоть кто-то узнает о... об этом... Он не додумывает. Не хочет. Мысль обрывается вязким, липким страхом — и Лёша чувствует, как привычное тепло во рту сменяется чуть горьковатым привкусом сыра. — Нет, — выдыхает Лёша. — Нет-нет-нет. Никто не должен увидеть. Никто. Вообще. Никогда. Он смотрит на фотку. Пурпурный глянец насмешливо бликует в тусклом свете подсобки. Идея приходит мгновенно. Простая. Гениальная. Тупая — как всё, что он делает. Зажигалка. Она всегда в кармане — мало ли, свечи на столиках зажечь, если бариста романтику устроит. Ну это потом, сейчас не время. Лёша сжимает угол фотки. Подносит огонь. Глянец не хочет гореть красиво. Только плавится, чадит, воняет палёной химией. — Давай, гори, сука, — шипит Лёша. Фотография коробится, чернеет по краям, огрызается. Ему надоедает. Он оглядывается — на полу, рядом с мусором, валяется старая тряпка. Сухая. Пропитанная чем-то масляным. Он хватает её, подкладывает под фотку, снова щёлкает зажигалкой. Тряпка вспыхивает. Ярко. Жёлто-оранжево. Красиво даже. — О, — выдыхает Лёша, любуясь. — Огонь. А потом пламя перекидывается на пол. На рассыпанные салфетки. На старые бумаги. — Бля. Огонь не слушается. Он делает по-своему. Более того, у Лёши возникает подозрение, что огонь делает это специально. — БЛЯ! Лёша пытается затоптать — кроссовки разносят огонь по полу быстрее, чем слухи по кофейне. Пламя лижет стену, подбирается к коробкам. Он смотрит на дело своих рук, моргает и принимает единственно верное решение: орать. — ПОЖАР! Я СКАЗАЛ, ПОЖАР, БЛЯТЬ! ТУШИТЕ, Я НЕ ШУЧУ, ВСЁ, ПИЗДЕЦ, МЫ ВСЕ УМРЁМ! Он вылетает из подсобки, задевает плечом косяк. Дверь с грохотом падает, даря огню свой персональный наркотик — кислород. На него уставляются десятки пар глаз. Все замирают. Как если бы Лёша крикнул «Кто двинется — тот гей». Чашка из рук Парадеева падает на пол и разбивается. — ДА ЧТО ВЫ БЛЯТЬ СТОИТЕ, КАК ИСТУКАНЫ? ЭТО НЕ ЗАВОЗ, ДОЛБОЁБЫ, ВЫЗЫВАЙТЕ МЧС! И тут начинается ад. Кто-то из посетителей, пожилой мужчина с усищами, хватает телефон и орёт: — Девять-один-один! Девять-один-один, приём! — Ты дебил, мы в России! — кричит ему девушка в розовой толстовке. — Давай я сама! Она вырывает телефон, набирает 112 и начинает что-то быстро говорить в трубку, одновременно пытаясь пнуть огнетушитель под стойкой. Гориллыч хватает тот самый огнетушитель и бросается в подсобку. Прямо в облако дыма. Через десять секунд он вылетает обратно, чёрный с ног до головы, и орёт: — ТАМ ПИЗДЕЦ! Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! — ТАК ДВЕРЬ ЗАКРОЙ, БЛЯТЬ! — кричит ему Фрама, который почему-то продолжает снимать. — КИСЛОРОД ПЕРЕКРОЙ! — Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ! — ПРОСТО ЗАКРОЙ! Гориллыч пинает дверь ногой. Та, и без того едва державшаяся, падает окончательно, превращаясь в груду щепок. — БЛЯ, — выдыхает Гориллыч. — Я УБИЛ ДВЕРЬ. — ОНА УЖЕ БЫЛА МЁРТВА! — кричит Илья откуда-то из угла. Посетители орут. Кто-то пытается выбежать, кто-то, наоборот, лезет в центр зала, чтобы снять происходящее на видео. — ВОТ ТОЛЬКО ОБРАДОВАЛИСЬ, ЧТО КОФЕЙНЯ РЯДОМ С ДОМОМ ОТКРЫЛАСЬ, А ТУТ!.. — вопит женщина с ребёнком. — А ТЕПЕРЬ ЧТО? — кричит её сын. — МЫ БУДЕМ ПИТЬ ГОРЯЧИЙ ШОКОЛАД В ДРУГОМ МЕСТЕ? — А ТУТ И НЕ ДАЛИ НИЧЕГО ПОПРОБОВАТЬ! — подхватывает мужчина из очереди и достаёт телефон, чтобы заснять этот бардак. Фрама замечает движение. Он уже перекрывает кадр, оттесняя мужчину плечом и улыбаясь в объектив его телефона: — Дорогие друзья, мы временно закрыты на технические неполадки! Все видео с места событий — по предварительному согласованию с пиар-отделом! Обращайтесь в личку! — КАКОЙ ПИАР-ОТДЕЛ, ТАМ ОГОНЬ! — орет мужчина, но телефон уже смотрит в потолок, а Фрама поворачивает его обратно к выходу. — СЛЕДУЮЩИЙ! В это же время какая-то девушка с журналистским блокнотом уже настроила камеру на телефоне и ловит идеальный кадр с улицы. Ермолаев случайно спотыкается о порог и всем своим весом (и своей камерой заодно) закрывает объектив. — Извините, — фальшиво тянет он, — не туда побежал. — Вы мне кадр испортили! — возмущается девушка. — А вы — мой влог, — басит Саша, чувствуя, что кого-то не хватает. Парадеев перекрывает рукой обзор камере парня справа. По пути успевает крикнуть Гориллычу: — ВЕДРО! НАЛЕВО! ТАМ ДЯДЬКА С ТЕЛЕФОНОМ! Гориллыч не понимает, зачем ведро дядьке с телефоном, но послушно швыряет его в ту сторону. Ведро, к счастью пустое, приземляется прямо у ног мужчины с айфоном. Тот подпрыгивает, роняет телефон в лужу, матерится и забывает про съёмку. — СЛУЧАЙНОСТЬ! — кричит Гориллыч. — ВИНОВАТ, СОРРИ! Илья тем временем уже в подсобке. Он не тушит. Он собирает свои фигурки с верхней полки — Тоторо, Пикачу, маленького Чармандера. Дым ест глаза, голова кружится. — Мои дети, — бормочет он, сгребая их в фартук, как котят. — Я вас не брошу. Он делает шаг к выходу — и вдруг понимает, что не может дышать. Горло сводит спазмом. Он кашляет так, что сгибается пополам, прижимая фигурки к груди, как младенцев. — Илья! Саша бросает камеру (в последний момент успевает поставить её на столик объективом в сторону пожара — чтобы ничего не пропустить) и бежит к нему. — Ты чокнутый, — говорит он, хватая Илью за плечи и выводя на свежий воздух. — Ты чокнутый уёбок, ты мог там сдохнуть! — Но я спас Пикачу, — сипит Илья, показывая жёлтую фигурку. Саня смотрит на него. А этот лыбу давит. Сквозь копоть, сквозь кашель, сквозь всё. Улыбается так, будто они не стоят посреди дыма и гари, а сидят в очень даже уютной кофейне и пьют капучино. Саша сдаётся и просто прижимает этого солнечного дурака к себе. Илья замирает на мгновение — весь такой напряжённый, собранный в комок, — а потом обмякает. Кладёт голову Саше на плечо, прижимается щекой и делает вдох. Глубокий, хриплый, но спокойный. — Дыши, — шепчет Фрама ему в макушку. — Медленно. Вот так. Илья кашляет ему в плечо, но не отстраняется. Наоборот — вцепляется пальцами в его кофту, будто боится, что если отпустит, то упадёт. — Ты… — сипит Илья, — ты снял, как я фигурки спасал? Ермолаев тихо смеётся. Прямо так, в его волосы. — Конечно, нет, идиот. Я побежал за тобой. Илья поднимает голову. В его глазах — что-то нечитаемое и тёплое. Саша проводит пальцами по его щеке, стирая копоть. Получается криво и небрежно. Илья смеётся — коротко, хрипло, по-настоящему. — У тебя рука дрожит, — замечает он. — Потому что я, блять, только что мог тебя потерять, — отвечает Саша без тени улыбки. Илья смотрит на него долго. Секунд пять. Десять. Потом наклоняется и утыкается носом в Сашину шею. — Не потерял, — говорит он тихо. — Я здесь. Саня обнимает его ещё крепче и закрывает глаза. Внутри него, впервые за последние полчаса, затихает торнадо. Только ровный стук сердца, только чужие волосы под пальцами, только запах гари, который почти перебивается чем-то родным. Они стоят так долго — целую вечность, пока вокруг орут, бегают, тушат и проклинают всё на свете. Данила вылетает из кофейни с криком «ТАМ ПИЗДЕЦ» — и оба вздрагивают, возвращаясь в реальность.

¯\_(ツ)_/¯

Лёша сидит на крыльце, закутанный в одеяло, которое ему всучили приехавшие медики. В руках — кружка с тёплым чаем. Зубы стучат по краю так, что звон разносится по улице. — Я всё испортил, — бормочет он. — Я всё испортил, они нас убьют, я сжёг кофейню, я… Саша Парадеев, пытаясь отдышаться, садится рядом. Молча. Сначала просто гладит по спине. Потом обнимает — осторожно, боясь спугнуть. — Тш-ш-ш, — шепчет он. — Всё не так страшно. Лёша сидит на крыльце, закутанный в чужое одеяло. Оно слишком большое, съезжает с плеча, и он выглядит как ребёнок, который натянул на себя папин пиджак и теперь тонет в нём. — Блять... — шепчет Кореш. Голос ломается где-то на середине. — Сань, я… Он замолкает. Глотает что-то горькое, что застряло в горле. Парадеев не торопит. Просто кладёт ладонь ему на затылок — мягко, тяжело, как кошка, которая сама запрыгнула на колени. Пальцы запутываются в волосах на затылке, и Лёша неосознанно тянется к этому теплу, как цветок к солнцу после долгой зимы. — Всё, — говорит Саша тихо. — Всё, Лёх. Я здесь. Кореш шмыгает носом. Глаза красные, но он не плачет — пока нет. Он боится разрыдаться, потому что знает: если начнёт, то уже не остановится. А вокруг люди, и дым, и этот чёртов запах гари, который, кажется, въелся в волосы навсегда. Саша обнимает его. Осторожно, боясь спугнуть. Лёша утыкается носом в его плечо и выдыхает. Дрожь проходит по телу мелкой рябью, но Саша не отпускает, только гладит по спине широкими, медленными движениями. Лёша дёргает его за рукав. Осторожно, как маленький мальчик, который съел весь шоколад и теперь должен признаться, но боится наказания. Прячет лицо, чтобы никто не видел. Шепчет прямо в ухо — так тихо, что Саша едва различает слова. Светловолосый серьёзнеет. Его брови ползут вверх, потом снова опускаются. — Из-за этого? Лёнь, ну чего ты так... — шепчет он в ответ. Лёша кивает, шмыгая носом. Саша выдыхает. Обнимает ещё крепче. — Хорошо, что мне сказал, — шепчет он. — Я никому не расскажу. Обещаю. Лёша закрывает глаза и выдыхает. Впервые за последние полчаса. Гориллыч стоит посреди всего этого бардака, вытирая сажу с лица. Его одежда превратилась в лохмотья, в волосах — кусок сгоревшей бумаги. Он похож на человека, который только что прошёл чистилище и забыл там свою левую бровь. Он смотрит на Саню, который обнимает кашляющего Илью. Потом на Лёшу с Парадеевым, которые секретничают на крыльце. Достаёт телефон. И вот она — та, которую никто и никогда не ждёт. Вернее, даже не так — та, которую хочется просто уебать об стенку и забыть навсегда. Да, это она — вишенка на белоснежном торте.

Костян:

мы с Владиком взяли отпуск

прилетим через три дня

отметим открытие, потусим

вы как там?

Гориллыч возносит глаза к небу. Он думает, что, в целом, впервые встать на колени и помолиться, не такая уж и плохая идея. — Ну чё, парни. Нам пизда.