летучая мышь любимая

Прозрачная серость Сан-Паулу к вечеру покрывается пылью из-под колёс лихачей и огнями одиноких заведений, кучкующихся на одной улице и безнадёжно не обращающих внимание друг на друга. Упорно существующих отдельно, хотя любого глаза достаточно, чтобы понять, что они вот, совсем рядом, через стену. Вечером… кажется, это было воскресенье? Тяжёлый день, да. Вечером Сан ведёт свой путь в одно из таких мест, гордых, но по-бразильски внешне совсем дружелюбных. К нравам Сан-Паулу, к слову, у Сана уже растаяли все претензии, не успев созреть. Слишком здесь много всего — если и покажется, что не нравится, стоит просто поискать лучше, и город даст то, что придётся по душе. И всё же не должен был Сан оказаться здесь. Сидя у бара, он выглядит почти меланхолично, наверное, со стороны — и никто ему не может запретить распространять улыбчивую тоску непонятно по чему вокруг себя. Сан заказывает… ох, у него было так мало времени, чтобы научиться читать на португальском, поэтому произносить названия из меню он решается через раз. Язык прокатывается по языку, прилипая звуками, и языку вроде бы нравится — но Сан здесь слишком мало пробыл, чтобы делать выводы. Он вздыхает в очередной раз, и бармен бросает на него очередной косой взгляд, но Сан ободряюще улыбается. Свою дыру в груди он уже давно пытается зашить улыбками. Ему говорят, что улыбаться у него получается просто отлично — вот и сейчас, стоит улыбнуться, и все, кажется, забывают, что он секунду назад вздыхал. Глазастые стены с эффектом потёртости или потёртые на самом деле, уж видно, не забывают, но забывает бармен и забывают коллеги — у них с португальским дела совсем никак, и они разбрелись по бару кто куда. С Бразилией из всех знаком только младший помощник Сана, он и поддержал идею отправиться не куда-то, а в Сан-Паулу; он сидит тут же, у бара, и ломано теперь объясняется с кем-то, кого Сан не видит за его плечами; из всего разговора он выхватывает лишь пару слов, и те, вероятно, не так понял. Извините… Ещё что-то. От разговорников и мобильных приложений толку никакого, это всё дебилизм. Сан чувствует, как закрываются глаза, и приподнимает голову, глядя, как тёмное растение без цветков виртуозно подбирается к потолочному фризу, потерявшему от табачного дыма свой какой бы там ни было цвет. Глаза натурально закрываются. Ещё пара напитков, и Сан взлетит. Сколько можно пытаться заделывать в себе дыру? Давно можно было уяснить, что из этого ничего не выйдет. Отрезаны у него крылья, или их изначально не было, всё неважно, ясно одно — он больше не летит. Ни с кем не летит, потому что проблема совсем не в людях, которые ему встречаются. Сан слишком хочет остаться там, где есть, на земле, и тянется обратно вниз. Но он ведь не жнец смерти, чтобы вечно быть одиноким, правда? Что-нибудь да произойдёт, и кто-то в будущем встретится и вылечит… Сану ещё чаще бы улыбаться. Он думает, был ли Уён птицей — надо считать себя полным дураком, чтобы отрицать то, что он всё время думает об Уёне. Он здесь… чёрт, он здесь не просто так. Узнай он несколько лет назад, каким сталкерством начнёт заниматься, ему стало бы смешно. Коллектив — или, как было бы их правильнее назвать, музыкальное племя, в котором Уён состоял, сменило достаточно мест с тех пор, как они с Саном… не общаются, да, так лучше будет это назвать. Женщина, что их возглавляет, наверное, какая-то гениальная, раз эти ребята ещё не распались и продолжают играть музыку по Европе, в Корее. Они летали в Австралию и долгое время там жили, когда одного из членов коллектива собрались депортировать за разбой откуда-то ещё; Сан в Мельбурн едва не сорвался, повинуясь какому-то импульсу, но тогда сковали родственники, обсев вокруг с внезапными свадьбами. И он не уехал. Теперь музыкальный коллектив приискивает себе мест в Южной Америке — с видом весьма самоуверенным, как будто их действительно везде ждут. И не успел Сан глазом моргнуть, дать сердцу прямой категоричный отказ и запрет куда-либо ехать — как чемоданы оказались в отеле, а благодарности за поддержку инициативы перевести их на время в ёбаный Сан-Паулу — у младшего помощника. А Сан оказался в баре, где, как знать сегодня выступают живые артисты. В Бразилии везде играют музыку. Почему именно этот бар? Почему этот стул напротив тянущегося к фризу растения, почему не другой? По-настоящему сложный вопрос. — Сонбэнним, вы не засыпайте! Не засыпайте, рано ещё, смотрите! Что ж вы, всё пропустите! Сан открывает глаза и поворачивается к узкой, детской какой-то сцене, на которой приютились, рассевшись вполне комфортно, шесть человек. Может быть, поэтому именно этот… всё именно это — и бар, и стул, и человек, и музыкальный вкус. Всё из-за Уёна или благодаря ему. Подтёртые в памяти эпизоды прочих выступлений этих грёбаных музыкантов, переживших десяток стран, не оставили Сану знания о том, были ли в песнях слова. Как давно он не видел всех этих людей — по ним даже скучал, как скучают по краске на стенах давно покинутого родного дома или шелесту ветра в травах оставленного сада, который, оказалось, не засох. — Ох… Сонбэнним, а я, кажется, понял, почему вы всё говорили про это место. Ага, всё-таки дошло. Сан слышит несколько вздохов понимания и несколько фраз, повторяющих мысли младшего помощника. Слушать это невозможно, поэтому Сан всем слухом пускается в легко уловимые мелодии скрипки. Наверняка все тоже только на Уёна смотрят, отвлекаясь от своих бокалов и бесед; его не выделить сложно. Он даже очки не удосужился стащить со лба, забыл застегнуть рубашку, чтобы выглядеть приемлемо. Ему это и не нужно, если так подумать, как раз приемлемость ему не подошла бы. Вокруг Уёна ведь одна серость — и так сцену видят все, не только Сан, правда же? Он не может перестать думать об Уёне, потому что на его месте любой не смог бы, а не от того, что с ним не так что-то. Уён вмещает в себя всю безнадёжность бытия, и одновременно с тем он золотое счастье, отблёскивающее огнями редких свеч. Сан чуть прищуривает глаза, и мелкие подсвечники расплываются кольцами, напоминая о десятках миллионов вон, которые он хотел потратить на драгоценности для Уёна и всегда встречал неуверенные мокрые отказы. Денег на этих концертах много не заработать — но у Уёна есть если не деньги, так кое-что поважнее… Нетрудно понять даже самыми пьяными глазами, что крылья у него ещё целы. Продолжая сходить с ума, Сан говорит себе, неудивительно, мол. У него крылья сильные и, наверное, бьют по рукам. Тянуться к ним — плохая затея. Возможно, тем, кто хотел за них дёрнуть, удалось лишь коснуться на мгновение, а потом Уён подлетал чуть выше, дразня. Но всё-таки не птица он, а настоящая летучая мышь — хлопает крыльями тихо, и уши Сана упрямо следуют за этими шорохами, словно они его должны привести куда-то. Дрожащий женский голос в микрофон робко представляет следующую песню — Não fumo, não danço. Сан запоздало прячет в карман телефон с переводчиком, неловко оглядываясь по сторонам; его экран засветил слишком ярко и попал кому-то в лицо, но теперь всё уже неважно, потому что в глазах опять одно лицо Уёна. Он так сосредоточен на своей мелодии, словно Сана здесь нет. А может, он и знает, что Сан тут, но ему всё равно. По бару летят шелестящие, почти интимные звуки голоса, теряющие слова на корейском и испанском кое-где, и наконец-то Сан всё понимает, но смыслы уходят, становясь не важнее, чем стук ладоней по гитарному корпусу и мягкая перкуссия. Он охотится за глазами Уёна, и в какой-то момент становится очевидно, что тот Сана заметил. Выходит, теперь можно успокоиться и, скатившись со стула на пол, пропасть в тени барной стойки навсегда — но… ох, если бы. Это так не работает. Когда вечеру живой музыки приходит конец — на радость нескольким обожателям тишины, сидящих по углам, — в микрофон раздаются прощальные слова солистки, в которых включённые лишь на уёнову скрипку уши Сана таки различают дежурно гаснущие «obrigado, boa noite» — а после он прижимает к губам новый бокал. Его мозг всё ещё не уверен, что Уён не галлюцинация и не образ, навеянный пятидесятью тысячами шедевров бармена, которые на Сана влияют плохо. В конце концов ему даже кажется, что ему трогают плечо. Он оборачивается и видит Уёна совсем близко. Сан во сне. От Уёна веет свежевыпитым крепким алкоголем, когда он почти прижимается к лицу с уже приветственным «boa noite», и Сан все эти улыбчивые фразы слышал столько раз, что уже почти тошнит, но у Уёна очаровательный акцент. Он лакает из бокала Сана, отдавливает колени теплом своих рук и, не давая возразить, тянет танцевать. Сан по инерции качается под музыку, что играет уже из проигрывателя, — тогда Уён Ободрительно гаркает, да так, что на них оборачивается весь бар, — но потом собирает в себе силы, чтобы начать тихо умолять Уёна остановиться, прекратить его позорить. Младший помощник в ужасе, а за ним и все остальные коллеги. Как жаль, что Сану не хватило ума предупредить Уёна сразу, сказал, чтоб он не делал ничего, пока на них смотрят, — но уже поздно, они выходят под улюлюканье музыкантов, что расселись есть и пить, и вздохи резко выделяющихся корейских офисных крыс, которые готовы были бы звонить начальству, но сейчас и у самих слишком язык заплетается. Уён рядом, и ладони Сана стараются этим пользоваться по максимуму, пока улицы пролетают расписанными граффити автобусными остановками и гудящими ресторанами со столиками у дорог. — Я знал, что ты в один из дней придёшь, я знал. Возьмёшь и заявишься, да? Не позвонишь, не напишешь — а сразу, в лоб. Ты так любишь делать. — М… Люблю, Уён. — Что, любишь? — Не что, а кого. — Меня. Ага, знаю. — Мы не виделись два с половиной года. Я очень скучал. Его губы на шее Уёна… Мягкий… мягкий… мягкий… мягкий, извивается, как мелодия под дрогнувшим смычком. Намеренно дрогнувшим? Сан быстро трезвеет, но Сан очень пьян — всё благодаря Уёну или из-за него. Оторви мне крылья, говорит руками Сан, вырви пеньки, набрызгай кровью, избавь от остатков перьев и всего, что смело надеяться, что от первого дня, когда судьба показала Уёна, Сан когда-нибудь сможет оправиться. Нет-нет, Уён — это навсегда. — Ты усложняешь себе жизнь, — шепчет он, и Сан готов согласиться с любыми его словами, будут они даже самыми абсурдными, только б Уён говорил подольше, прижавшись носом к виску. — Чем скучать, лучше покатался бы с нами. Наверное, специально он просит невозможного — чтоб во влажные раны на спине воткнуть Сану новые крылья, из стекла, которые совсем скоро просто выскользнут. — Но я… Сеул… — Сан пытается совсем шёпотом, но слова не собрать. — Да, милый, Сеул. Никуда ты из Сеула, м? Тебе нравится спать пять часов в сутки и носить одинаковые рубашки… и музыку ты совсем не любишь… правда, Сан-а? Уён любит, хвалит и облизывает, и именно этого Сан ждал, прозябая на работе, именно этого ожидал из ниоткуда. Но в отличие от него, Уён людям на голову не особо любит сваливаться. Думать о белой корейской столице совсем не хочется, её как будто и вовсе не существует сейчас, потому что в Бразилии белого цвета нет; светильники тёпло-оранжевые, сквозняк в окно номера задувает бледно-зелёный. Уён сдирает с колен ярко-красные брюки, ломая свою грациозную позу на диване хорошенького номера. На мгновение Сану думается, что он не хочет иметь дом. Что жить непонятно где ему тоже подошло бы. Может, он всё ещё пьян, а может, всё это время слишком зарывался в работу, не позволяя себе общаться с людьми, но сегодня вечером ему лучше, чем за… страшно думать, сколько вечеров. Он устал от вечной строгой тишины, и здесь с чужих балконов доносятся мелодии и голоса; устал от сдавливающих плечи пиджаков, но сейчас подобное необязательно. Устал уходить от людей, чувствуя себя каким-то бродягой, — и бродяга Уён отлично справляется с тем, чтобы Сан об этом забыл. Думать о том, что Уён тоже по нему скучал, Сан не решается. И не спрашивает — тот всё равно ни за что не признается. Сан закрывает глаза, когда окнах, обрамлённых серебром, начинает сиять рассвет. О доме и крыльях он решает подумать завтра — то есть сегодня, хотя проспать хочется часов двадцать пять. На боку теплеет рука — не перепонки, натянутые на косточки, вроде вполне себе рука, — но уплывающему в дрёму разуму недолго представить, что настоящая летучая мышь схватила его и больше никогда не отпустит из кокона.