Ветер нежнее моих губ

Точно миллионы рыб, плывущих сквозь ущелья к морю, бесчисленные фонари благословения медленно поднимались над горной вершиной. Они ярко сверкали, переливаясь и сияя в кромешной тьме ночи. Этот прекраснейший сон, невыразимо великолепный, озарил путь Се Ляня. Перед ветхой хижиной, которую Се Лянь с такой заботой строил и перестраивал заново, стоял юноша в красном. Он был высок и строен, а на поясе у него висела серебряная сабля. Повернувшись к Се Ляню спиной, он поднял и отпустил последний Неугасимый фонарь благословения, который тут же причудливо заскользил ввысь. Се Лянь замер на телеге, гадая, не спит ли он — за прошедший год ему снилось так много подобных снов — или же это просто наваждение. С каждым поворотом колес он подъезжал всё ближе и ближе. Юноша обернулся, и Се Лянь смог рассмотреть его во всех деталях. Одежды краснее кленовых листьев, кожа белее снега. На лице, столь ослепительно прекрасном, что на него было больно смотреть, меж бровей по-прежнему таилась необузданная дикость и несломленная гордость. Несмотря на черную повязку, его единственный, сияющий подобно звезде глаз немигающе смотрел на Се Ляня. Се Лянь поспешно спрыгнул на землю. Слова были не нужны. Они оба шагнули навстречу друг другу. Шаг, еще один, с каждым мгновением всё быстрее, пока наконец Се Лянь не сорвался на бег. Но Хуа Чэн остановился. Сердце билось о ребра, словно пойманная птица, и Се Ляню потребовалось мгновение, чтобы это осознать. Не раздумывая, он готов был броситься прямо в объятия Хуа Чэна, раствориться в них. Но теперь он замедлился, и последние несколько шагов дались ему с огромным трудом. — Сань Лан? Хуа Чэн опустился на одно колено в глубоком, благоговейном поклоне. — Ваше Высочество. Улыбка на губах Се Ляня дрогнула. В сердце закралась глубокая тревога. — Сань Лан, тебе не нужно... прошу, не... Но Хуа Чэн не послушал его. Не поднялся. Он больше не смотрел на Се Ляня, почтительно склонив голову в знак глубочайшего уважения. — Ваше Высочество, я вернулся. — Да. — Се Лянь тихо рассмеялся, хотя звук вышел хрупким и нервным. — Сань Лан, с тобой всё хорошо? Почему ты так себя ведешь? Губы Хуа Чэна на краткий миг плотно сжались. — Ваш покорный слуга в полном здравии, Ваше Высочество. Я обещал, что вернусь, и сдержал слово. Мои силы восстановились. Более того, теперь их стало еще больше. Этот верующий просит прощения за то, что заставил Ваше Высочество ждать. Что-то было категорически не так, и Се Лянь отчетливо это чувствовал. Видя, что Хуа Чэн не собирается ни вставать, ни смотреть на него, Се Лянь сам опустился перед ним на колени, пытаясь поймать его взгляд. Но Хуа Чэн упорно отводил глаза. — Сань Лан, — медленно произнес Се Лянь, стараясь не обращать внимания на разверзшуюся в груди бездну. — Ты ждал меня восемьсот лет. Я бы прождал тебя еще восемьсот. Один год — это ничто. Я... так счастлив, что ты вернулся. Прошу, скажи мне, что не так? Челюсти Хуа Чэна напряглись. — Вашему Высочеству не подобает стоять на коленях перед этим ничтожным. — Сань Лан... — начал было Се Лянь, и вдруг кое-что осознал. Всё это время Хуа Чэн обращался к нему исключительно по титулу. В его тоне не было ни капли привычной игривости, и... ни капли радости. По спине Се Ляня пробежал холодок. Что-то было совершенно неправильно. Медленно поднявшись на ноги, Се Лянь сделал шаг назад. Толика напряжения покинула жесткую линию плеч Хуа Чэна. Хорошо. Если так ему будет комфортнее, Се Лянь сохранит дистанцию, как бы отчаянно ему ни хотелось прикоснуться. — Сань Лан, я... я даже представить не могу, через что тебе пришлось пройти, — произнес Се Лянь, тщательно подбирая слова. Теперь, когда его собственные духовные силы были свободны от оков, он чувствовал, что Хуа Чэн действительно стал еще сильнее, словно божество, пережившее очередную Небесную кару. Хуа Чэн казался другим — и всё же, это безошибочно был он. Никто другой не мог излучать столь могущественную ауру. — Ты не... — Се Лянь запнулся и прочистил горло. — Ты не расскажешь мне? Пройдем в дом? Я заварю чай, и... — Ваше Высочество, — перебил его Хуа Чэн, по-прежнему не поднимая глаз и не разжимая сложенных в почтительном жесте рук. — Вы — мое божество. Я останусь вашим преданным верующим до тех пор, пока существую. Однако нам больше не следует оставаться в тех же отношениях, что и раньше. За мое прошлое постыдное поведение, которому нет оправданий, я приношу извинения и молю о прощении. Он сказал не так уж много, но в это мгновение Се Лянь понял его кристально ясно. Всё встало на свои места, в то время как земля буквально ушла из-под ног. — Ох, — выдохнул он, сам не понимая, как еще держится на ногах, и держится ли вообще. — Ты больше не любишь меня. В любое другое время столь личные, бесстыдные слова никогда не сорвались бы с его губ. Но сейчас голая правда оставалась единственным, на что он был способен. Хуа Чэн замер, каким-то немыслимым образом став еще неподвижнее, чем прежде. — И никогда не любил. Се Лянь пошатнулся, словно от удара под дых. Даже сотня пронзивших его мечей не принесла бы такой боли. — Значит, я... — Как он вообще умудрялся говорить? Он и сам не знал. — Значит, я действительно... всё неправильно понял... Подбородок Хуа Чэна резко дернулся вверх, но в следующее мгновение он склонился еще ниже. — Ваше Высочество, нет! Вина лежит исключительно на этом презренном верующем. Я был всего лишь ребенком, когда встретил Ваше Высочество, а когда умер, был еще слишком юн, чтобы понимать природу подобных чувств. Ваше Высочество были всем, что я знал о добре и красоте в этом мире, и потому я ошибочно принял свою преданность вам за... нечто совершенно иное. Этому тяжкому заблуждению нет прощения, но я безропотно приму любое наказание, которое Ваше Высочество пожелает мне назначить. Я знаю, что Ваше Высочество милосердны, но умоляю вас не проявлять милости к этому бесполезному слуге. Се Лянь вдруг понял, что потерял дар речи. О том, что он всё еще дышит, напоминала лишь грудная клетка — она вздымалась и опадала слишком часто и глубоко, словно ему катастрофически не хватало воздуха. Спустя мгновение тишины Хуа Чэн произнес: — Ваше Высочество, я прошу прощения за то, что расстроил вас. Но о подобных вещах... я считаю, нужно говорить прямо. Глаза Се Ляня закрылись. Одним лишь невероятным усилием воли он подавил судорожный вздох, но расплатой за удержанный звук стала острая, разрывающая боль в животе. Он слегка ссутулился, обхватив себя руками. — Ты совершенно прав, — донесся до него собственный голос. Подняв взгляд, он увидел, что Хуа Чэн застыл всё в той же позе, не отрывая глаз от земли. По крайней мере, он этого не видел. — Я... благодарю Собирателя цветов под кровавым дождем за эту ясность. Ресницы Хуа Чэна дрогнули, но он не поднял глаз. — Ваше Высочество очень добры, — тихо ответил он. — Я уверен, что любые... чувства, которые вы могли испытывать в ответ к этому ничтожному, были вызваны исключительно вашей добротой. Горькая усмешка исказила губы Се Ляня. Боль в животе и груди была такой острой, что он не понимал, как до сих пор не истек кровью. — Буду признателен, если Собиратель цветов под кровавым дождем позволит мне самому судить о своих чувствах, — произнес он тоном, который удивил своей твердостью даже его самого. — И я бы предпочел, чтобы ты не пытался сохранить мне лицо там, где я об этом не прошу. Хуа Чэн низко поклонился. — Скажи мне только одно, — проговорил Се Лянь спустя какое-то время. — С тобой действительно, по-настоящему всё в порядке? — Ваш покорный слуга в полном здравии, Ваше Высочество, — ответил Хуа Чэн. — Мне потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, но теперь я чувствую себя сильнее, а мой разум стал куда яснее. Се Лянь на миг прикрыл глаза. — Несомненно яснее, — прошептал он. — Значит, причина, по которой ты не упокоился с миром... — Моя преданность своему божеству, — ответил Хуа Чэн. — Ваше Высочество... — Он, казалось, заколебался, но затем наконец поднял взгляд. Его лицо было непроницаемым. — Этот бесполезный верующий выполнит любой приказ, который отдаст Ваше Высочество. Если вы того пожелаете, даже... — Его взгляд скользнул в сторону хижины. В довершение ко всему Се Ляня словно окатили ледяной водой. — Ты подчинишься, если я прикажу тебе лечь в мою постель? — Он заговорил с такой прямолинейной грубостью, которую раньше не мог в себе и вообразить. — Сан... Господин Градоначальник, это уже слишком. Хуа Чэн снова поклонился в немом извинении. Се Лянь поднял взгляд на прекрасное золотое сияние трех тысяч фонарей благословения. — Раз ты вернулся, и с тобой всё хорошо, — произнес он, а затем произнес слова, которые не мог бы представить даже в самых страшных кошмарах: — Пожалуйста, уходи. Хуа Чэн поклонился до самой земли, а затем плавно поднялся на ноги. Каждое его движение было исполнено нечеловеческой грации. — Ваше Высочество. — Он склонил голову. — Вы — мое единственное божество. Если вам понадобится моя помощь, призовите меня в любое время дня и ночи. Вы знаете, где меня найти. Не получив ответа, он развернулся, чтобы уйти. И тут Се Лянь неожиданно произнес: — Сань Лан... мы не можем быть даже друзьями? Хуа Чэн замер на полушаге. — Ваше Высочество... Я всегда откликнусь на ваш зов, но предпочел бы без нужды не ввязываться в дела Небес. Се Лянь думал, что больнее уже быть не может. Он ошибался. — Пожалуйста, уходи, — это всё, что он смог из себя выдавить. Хуа Чэн поклонился и пошел прочь, но через несколько шагов остановился и обернулся. В порыве чистого безумия Се Ляню на миг показалось, что сейчас он лукаво улыбнется и заявит, что всё это время лишь притворялся, что всё это — просто шутка, пусть и жестокая, и Се Лянь едва не выпалил: «Всё в порядке, я прощаю тебя, только не уходи!» Однако Хуа Чэн вновь почтительно сложил руки в поклоне. — Ваше Высочество. Я навсегда останусь вашим самым преданным верующим. Се Лянь чудом удерживался на ногах ровно до того мгновения, пока Хуа Чэн не отвернулся, не достал из складок одежд пару игральных костей и в мгновение ока не исчез. Се Лянь рухнул на землю, словно ему подрезали сухожилия. Губы исказились, не в силах сдержать рвущийся наружу крик, изо рта хлынула кровь. На миг, когда он с опустошением вскинул голову, золотое зарево фонарей благословения отделилось от него багровой пеленой. Он закрыл глаза и почувствовал, как этот кровавый дождь оседает на его лице. /// Из оцепенения его вырвало лишь мычание вола. И если духовные силы вернулись к нему сполна, то удачу, безвозвратно рассеянную за восемь сотен лет, восстановить было уже невозможно. Но теперь, когда проклятие пало, он стал не более и не менее удачлив, чем любой простой смертный. Ему удалось скопить достаточно денег, чтобы купить телегу и вола, и вот теперь… теперь вол был здесь. Оставленный без внимания, он издавал глухое, ворчливое мычание, привыкший к куда более обходительному обращению. Се Лянь поднялся, почти не чувствуя собственного тела, и подошел к телеге. Механически распряг животное, а затем на мгновение замер в раздумьях. Спустя секунду он подвел вола к сараю, который сам же для него построил, но вместо того, чтобы завести его внутрь, принялся чертить на скрипучей деревянной двери массив Сжатия земли. Он давно собирался починить эту дверь, но втайне лелеял маленькую, наивную фантазию о том, как Сань Лан сделает это после своего возвращения. Тогда Се Лянь мог бы каждый раз, загоняя вола, касаться вещи, сделанной его руками. Эта мысль оказалась горстью горящих углей, брошенной на свежую рану. Первой из многих. Когда массив был готов, Се Лянь открыл дверь и загнал вола внутрь, не видя, как тот появляется по ту сторону. Он отправил его в монастырь Пуци. Сам домик был в плачевном состоянии, но деревенские наверняка позаботятся о животном. Теперь Се Лянь остался совсем один. Он не поднимал взгляда на фонари, всё еще парившие высоко в небе. И на хижину тоже не смотрел — мысль о том, чтобы войти внутрь, была невыносима. Он строил ее для них двоих, с трепетом и любовью. В отличие от всех остальных жилищ, которые он возводил за свою жизнь, это не было обречено развалиться через пару месяцев. Каждая деталь, каждая вещь внутри создавалась с мыслью о присутствии второго человека. Се Лянь не мог заставить себя смотреть на всё это. Вместо этого он побрел по извилистой, едва приметной тропе вверх по горе. За прошедший год Се Лянь восстановил все дороги в этих краях, чтобы Хуа Чэну было легче прийти к нему, когда тот вернется. Все эти тропы Се Лянь расчистил собственными руками. Кроме этой. Она вела к его старому храму — некогда самому большому, величественному и роскошному храму Его Высочества Наследного Принца. Даже после того, как по нему прошлись разъяренные толпы, даже спустя восемь сотен лет, здание всё еще стояло, наполовину поглощенное лесом. Его медленно осыпающиеся стены хранили эхо былого великолепия. Се Лянь шагнул внутрь. Здесь тоже царили разруха и запустение, но он знал, что так и будет. Божественная статуя, к счастью, давно исчезла, как и титульная табличка храма — и, честно говоря, после пережитого осквернения это приносило лишь облегчение. Осколки камня, фрагменты мозаики, не потускневшие от времени, но которые уже никогда не собрать воедино, треснувшие колонны. И трава с цветами, упрямо пробивающимися сквозь щели в некогда монолитном каменном полу, — вот что встретило его внутри. Се Лянь уставился на цветы. Пестрая, дикая россыпь белых, лиловых и бледно-красных бутонов. Совсем не похоже на тот единственный цветок, что когда-то подарил ему У Мин, и ничего общего с тем самым оттенком киновари, по которому он так тосковал. Но всё же, пожалуй, эти цветы были здесь к месту. Се Лянь никогда не испытывал особой привязанности ни к одному из своих храмов. Кроме этого. Именно сюда он спустился в первый раз. Именно отсюда он вышел навстречу человеку, похожему на безумца, который нес на спине труп своего сына. Прямо за этими дверями Се Лянь отдал ему красную коралловую жемчужину — ту самую, которую Лан Цяньцю вернул ему в прошлом году спустя столетия. Точную копию той, что была вплетена в косичку Хуа Чэна. Носил ли он ее до сих пор? Се Лянь вдруг понял, что не может вспомнить. И именно здесь Се Лянь сказал маленькому Хун-эру: «Забудь меня!» — а тот, крича на свое божество, упрямо ответил: «Никогда! Ваше Высочество, я никогда вас не забуду!» Се Лянь закрыл лицо руками и осел на колени. Его тело забила крупная дрожь. Хун-эр сдержал обещание. Но почему тогда так больно? Внезапно он почувствовал странное покалывание в руке и опустил ладонь, чтобы взглянуть. Ярко-красный узелок в виде бабочки на среднем пальце был всё еще там. Сердце Се Ляня тяжело и натужно забилось. Весь этот год ожидания нить служила ему неиссякаемым источником утешения, снова и снова подтверждая: Хуа Чэн не исчез насовсем, он вернется, он всё еще существует на другом конце этой нити, которая должна была связывать их вечно. Красная нить вдруг проявилась за узелком и натянулась в ту сторону, где, предположительно, находился Хуа Чэн. Се Лянь судорожно втянул воздух. Значит ли это, что Хуа Чэн зовет его? Неужели он хочет... Се Лянь потянул за нить, и вдруг она поддалась. Натяжение исчезло, и в следующее мгновение в руке Се Ляня оказался второй конец. Нить была оборвана. Связь разорвана. Нечеловеческий звук вырвался из его горла. Слезы, которые он сдерживал, казалось, целую вечность, хлынули разом, словно прорвало плотину. Он зарыдал в голос, катаясь по усыпанному обломками полу и судорожно сжимая в руках порванную нить. Нет, нет, нет! Он не мог, не мог, ОН НЕ МОГ! До этого были просто слова, но это... это было неопровержимым доказательством. Се Лянь чувствовал, как его душу рвут на куски. Весь этот год он провел в спокойствии, умиротворении и непоколебимой вере в то, что Хуа Чэн вернется. Неважно, сколько придется ждать, неважно, как сильно Се Лянь по нему тосковал — однажды они воссоединятся и больше не расстанутся до скончания времен. Был ли это эгоистичный сон? Было ли это слишком хорошо для него? Он провел восемьсот лет, искупая свои ошибки, — но кто сказал ему, что этого достаточно?! Человек, которого он любил, умирал ради него трижды! Отдал ему без остатка каждую из своих жизней — как Се Лянь смел желать большего?! Кто он такой, чтобы считать, будто имеет право просить о большем?! Острые осколки впивались в одежды и плоть, пока он бился на полу, обезумевший и ничего не чувствующий. Его пальцы не отпускали нить; не обращая внимания на кровь, струящуюся меж пальцев и по запястьям, он шептал ей: — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Я люблю тебя, я люблю тебя, ялюблютебя... Все те слова, с которыми он так промедлил — и сейчас, и тогда. Шок, смущение, неверие, приличия — столько всего сковывало его голос, а теперь стало слишком поздно. Его слова теперь никому не нужны, и, о небеса, как же это больно. Больно. Больно. КАК ЖЕ БОЛЬНО. Тогда никто не прислушался к его мольбам остановиться, а теперь... теперь даже некому молить о пощаде. Он бы снова принял мечи. Сотню, тысячу раз. Что угодно, лишь бы эта боль прекратилась. В конце концов голос сорвался, а еще позже прекратились и движения. Он лежал на полу; на небе взошли звезды. Он больше не чувствовал своего тела — лишь изгиб оборванной нити, обвившей пальцы. /// Солнце всходило и заходило. Снова всходило и снова заходило. Се Лянь не вел счет времени. Закрывая глаза, он чувствовал, как золотое зарево фонарей благословения пляшет на его веках. Он хотел рассеяться. Эта мысль казалась почти кощунственной. Однажды его лишили божественности. Однажды он сам, по доброй воле, сбросил ее. Но даже тогда он не хотел рассеяться. Умереть — да. После гибели родителей он... он немного помутился рассудком. Но после жертвы У Мина он не мог даже помыслить об этом. Се Лянь обходился с ним так скверно; обесценить его последний дар, купленный ценой самого его существования, казалось немыслимым. Се Лянь никогда не поддавался искушениям, никогда не жаждал запретного. И всё же сейчас, когда очередной рассвет пытался согреть его кожу сквозь дыру в крыше, он думал о тех падших богах, что лишились всех верующих и рассеялись без следа, испытывая чувство, пугающе похожее на зависть. Увы, он не мог рассеяться. Теперь у него были верующие. Не так много, как раньше, но они были. Больше одного. Хотя, даже если бы это по-прежнему был всего один... Се Лянь не мог рассеяться. Он всё еще был причиной, по которой существовал Хуа Чэн. Если Се Лянь уйдет, Хуа Чэн исчезнет из этого мира, а ничто не пугало Се Ляня больше. Он не может рассеяться до тех пор, пока Хуа Чэн не найдет себе иную причину остаться. Он следовал за Се Лянем восемьсот лет, но теперь, обретя свободу, он сможет познать себя, сможет найти истинного возлюбленного — того, кто будет его достоин. Того, кто будет к нему добрее, чем его старый, дважды низвергнутый мусорный бог, бог обломков и рванья. Се Ляню придется оставаться в этом мире, пока Хуа Чэн не найдет этого человека, пока не выучит его, как новый восхитительный язык, пока не покорит его сердце, и... Пока однажды не забудет вознести молитву. /// Се Лянь сидел на полуразрушенных каменных ступенях храма, наблюдая за тем, как дождь мягко танцует с листьями кленов. Так много красного. Под покровом ночи Се Лянь мог смотреть на них, до безумия изголодавшийся по этому цвету, и в то же время испытывая облегчение от того, что в темноте листьев не разглядеть. Он сгущает краски. Столько всего в его жизни прошло и забылось. И это пройдет, нужно лишь время. Настанет день, когда он услышит имя Собиратель цветов под кровавым дождем и не... Ах, вот он, этот багровый оттенок, выхваченный вспышкой молнии. Пошел дождь. Что ж, возможно, такой день не настанет никогда. Он крутил нить на пальце, не замечая, как та стирает кожу в кровь. /// Он услышал их еще до того, как увидел. — Мы зря теряем время. Там нет ничего, кроме руин, зачем бы он туда пошел? — А что, если всё же пошел? Уж лучше проверить сейчас, раз мы здесь, чем потом бегать кругами. — О чем он вообще думает? Прошла уже неделя, а... Они замолкли на полуслове, когда вышли из-за деревьев и увидели его. Он сидел на каменных ступенях, открытый всем ветрам, словно одна из его старых божественных статуй. — Ваше Высочество! — Се Лянь! Се Лянь моргнул, наблюдая, как грозные Боги Войны Юго-Востока и Юго-Запада бегут к нему, точно пара напуганных детей. Он не хотел их видеть. Ничего личного. Он вообще никого не хотел видеть. — Ваше Высочество? Ваше Высочество! Твою мать, это что, кровь? — Ты можешь хоть сейчас обойтись без ругани? Не видишь, в каком он состоянии? — Ваше Высочество, что случилось? — Фэн Синь потряс его за плечо, игнорируя Му Цина. — Мы видели фонари, мы знаем, что Собиратель цветов под кровавым дождем вернулся. Мы думали, вы будете счастливы! Но от вас уже неделю ни слуху ни духу, и... Се Лянь снова моргнул. Кто-то пытался с ним связаться? — Ваше Высочество, почему вы такой холодный? — спросил Му Цин, нахмурившись, и мимолетно коснулся его лба. — Как долго вы здесь сидите? — Почему на ваших одеждах кровь? — не унимался Фэн Синь. — Это ведь кровь, так? Кто это сделал? Что стряслось? — Неужели Собиратель цветов под кровавым дождем... — Нет, — твердо оборвал Се Лянь, резко выпрямляясь и отстраняясь, чтобы оказаться вне их досягаемости. — Хуа Чэн мне ничего не сделал. — Он опустил взгляд на свои одежды, которые когда-то были белыми, а теперь пестрели мешаниной неразличимых, блеклых пятен. — Это просто грязь, Фэн Синь. Успокойся. Он поднял голову и обнаружил, что оба бога смотрят на него с нескрываемой тревогой. — Что? — нахмурился он. Фэн Синь выругался. — Он точно что-то сделал. Этот ублюдок, я его... — Вы никогда не называете его Хуа Чэн, — прищурился Му Цин. — Что он натворил? — Ваше Высочество, серьезно, скажите нам, — настаивал Фэн Синь; его глаза покраснели от гнева. — Плевать, что он непревзойденный князь демонов, я пойду и... — И что? — огрызнулся Се Лянь. Внезапная, всепоглощающая усталость лишила его остатков терпения. — Что ты сделаешь, Фэн Синь? Прости, но не существует такого противостояния с Собирателем цветов под кровавым дождем, из которого ты бы вышел победителем. Фэн Синь уставился на него в оцепенении. Где-то на задворках сознания Се Лянь почувствовал укол вины за свою резкость — в конце концов, Фэн Синь лишь хотел помочь. Но Се Лянь так устал. Всё это ничуть не облегчало его состояния. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. — Если вы только скажете слово, мы найдем способ, — тихо произнес Му Цин, к вящему удивлению как Се Ляня, так и Фэн Синя. — Прошу вас, не нужно, — вздохнул Се Лянь, понурив плечи. — Он ничего не сделал. Он просто сказал... — Се Лянь глубоко вдохнул. Он сможет. Он обязан это сделать, иначе они никогда не уйдут. — Он просто сказал, что я остаюсь его божеством, но в остальном мы... мы не можем быть... мы не... Лицо Фэн Синя выражало всё большее непонимание, но Му Цин, который всегда соображал быстрее из них двоих, тут же всё понял. — Постойте, — выдохнул он, и его челюсть отвисла. — Он вас бросил?! Се Лянь сжался, снова оседая на каменные ступени и пряча лицо в ладонях. — Заткнись, что ты несешь? — рявкнул Фэн Синь, а затем резко обернулся к Се Ляню. — Вздор! Он... да это невозможно! — Конечно, возможно, — глухо отозвался Се Лянь. — Люди постоянно разлюбляют друг друга. А если верить Градоначальнику Хуа... он и вовсе никогда меня не любил. За этим заявлением последовала ошеломленная тишина. В уши Се Ляня ворвалось радостное пение птиц — мелодичный, прославляющий жизнь перезвон трелей, переливающийся из стороны в сторону. — Се Лянь, Фэн Синь прав, это просто невозможно, — произнес Му Цин предельно серьезно, без единой капли привычной насмешки или сарказма. — Он бросил вызов тридцати трем небожителям, чтобы отомстить за нанесенную вам обиду. Он пошел против Цзюнь У ради вас. Он убил себя, чтобы освободить вас от проклятых оков. А та... та фреска, которую мы не дали вам увидеть... — Он присел на корточки, чтобы заглянуть Се Ляню в лицо. — Ваше Высочество, этот человек одержим вами, и отнюдь не как своим божеством. Поверьте мне. Фэн Синь закивал. — Мы оба были с вами в той пещере. То, как он вел себя с вами... я даже смотреть на это не мог. — Что ж, он передумал, — сухо бросил Се Лянь. Ему страстно хотелось вернуться в свой разрушенный храм, остаться одному и быть всеми забытым. — Мы можем, пожалуйста, перестать это обсуждать? Я уверен, вы оба очень заняты. Вы меня увидели; я в порядке. Не тратьте на меня больше свое время. Фэн Синь и Му Цин переглянулись, и Му Цин выпрямился. — Ваше Высочество, — напрямик рубанул Фэн Синь, — вы не в порядке. — Вы выглядите так, будто вывалились из того жуткого мешка с хламом, который вечно таскаете с собой, — добавил Му Цин. — Очаровательно, — поджал губы Се Лянь. — Прошу вас... мне просто нужно побыть одному. Вы можете уйти? — Не слушайте его, вы выглядите не так уж и плохо! — поспешно встрял Фэн Синь, не понимая, что делает только хуже. — Но, Ваше Высочество, разве вы не видите? Здесь явно что-то не так! Собиратель цветов под кровавым дождем не стал бы... он бы не... — Будь проклят тот день, когда мне приходится соглашаться с ним, не говоря уже о том, чтобы защищать этого ублюдка, — процедил Му Цин; его природная язвительность взяла верх, — но Фэн Синь прав. Должно быть, что-то стряслось. Разве вы не спросили... — Можем мы поговорить об этом в другой раз? — едва слышно взмолился Се Лянь. Он так устал. Он просто не мог сейчас всё это выносить. Он вообще никогда не сможет этого выносить. Но Му Цин и Фэн Синь проигнорировали его слова, словно он ничего и не говорил. — Я сам отправлюсь в Призрачный город и всё выясню, — заявил Фэн Синь, уже разворачиваясь на каблуках. Му Цин схватил его за руку. — А если Се Лянь прав, и этот демон его больше не любит? Что тогда помешает Хуа Чэну убить тебя? Ты забыл, что он вызвал на бой нас вместе с теми тридцатью тремя идиотами? — Да не может он его не любить — ты же видел, как он себя вел! Это просто невозмо... ХВАТИТ! Се Лянь не осознал, что делает; действие опередило мысль. Он знал лишь одно: он не мог выносить это ни секундой дольше. Каждое слово было подобно отравленному кинжалу, вонзающемуся прямо в сердце. Внезапно он оказался на ногах, раскинув руки в стороны, и всё залила ослепительно белая вспышка света. Фэн Синя и Му Цина отбросило до самой кромки деревьев, а над руинами храма опустился мерцающий купол барьера. Се Лянь скрылся внутри, отчаянно жалея, что здесь нет дверей, которые он мог бы захлопнуть. Впрочем, теперь он сам запечатал себя внутри, и ему больше не придется ничего слушать. /// Алтарь был разрушен много веков назад, но каменная плита, что когда-то служила ему основанием, даже сейчас, расколотая и покрытая трещинами, поражала своими размерами. Один лишь ее осколок был величиной с лежанку. Совершенно измотанный, Се Лянь лег на него, лишенный как физических, так и душевных сил. Осталась только боль. Он понимал, что не может оставаться здесь вечно. У него есть обязанности, есть долг. Есть молитвы, на которые нужно отвечать, и люди, нуждающиеся в помощи. И как бы ему ни претила мысль о том, чтобы иметь хоть какое-то отношение к делам Небес, при нынешнем вакууме власти его вмешательство было почти неизбежным. Но не сейчас. Он еще не готов. Рана слишком саднила, слишком кровоточила; усилия, необходимые для того, чтобы делать вид, будто он сохранил лицо и ничуть не пострадал от случившегося, казались непреодолимыми. Едва успев смириться с истинной природой своих чувств, он потерял возлюбленного, но, что еще хуже — он потерял друга. Се Ляню так долго было не с кем поговорить, а Хуа Чэн всегда слушал его с безраздельным вниманием, словно любая глупость, слетавшая с губ Се Ляня, имела величайшую важность и ценность. Се Лянь никогда бы не позволил себе надеяться на большее, подавил бы любое неуместное желание, лишь бы они всё еще могли просто говорить... Граница между божеством и его верующими непреодолима. Когда Се Лянь впервые отрекся от своей божественности, он в полной мере осознал, почему всё должно быть именно так. Хуа Чэн — не просто верующий, но если это единственная роль, которой он теперь желает, как Се Лянь может навязывать ему нечто иное? Хуа Чэн не виноват, что Се Лянь таков, каков он есть. И он не должен расплачиваться за это. Сквозь дыру в крыше Се Лянь смотрел на плывущие облака. Возможно, он и впрямь посмешище трех миров. Все эти столетия он безропотно носил этот титул, втайне даже немного гордясь им, ведь в глубине души он не считал его правдивым. Поступки, которые он совершал, возможно, и были смехотворны, но он в них искренне верил. И теплилась надежда, крошечная и невысказанная, что однажды появится кто-то, кто увидит всё его глазами. И такой человек появился. А потом... «Нам больше не следует оставаться в тех же отношениях, что и раньше». Он снова один. На самом деле было крайне несправедливо, что это случилось именно сейчас. Восемьсот лет он был один — и всё было в порядке. Он привык к этому. Смирился. И всё же, вкусив пьянящее вино дружеского общения, сама мысль о его потере стала почти невыносимой. Сколько времени ему понадобится, чтобы снова научиться быть в порядке наедине с самим собой? И есть ли в этом вообще какой-то смысл? Тепло дружбы, сладость любви — он беспечно сложил всё это в одну корзину, неосторожно и даже не осознавая, что творит. В этом нет ничьей вины, кроме его собственной. Никто не виноват, что он оказался таким жалким и ненужным, и что не сумел поберечь себя. А что, если он отправится в Призрачный город? Что, если попытается завоевать сердце Хуа Чэна? Но ведь Хуа Чэн ясно дал понять, что не желает этого. Да и если бы желал — что мог предложить Се Лянь, чтобы увлечь создание, превосходящее своей притягательностью всех прославленных героев и красавиц вместе взятых? Дважды низвергнутый, трижды вознесшийся бог, собиратель мусора на полставки, отчасти — бич Небес, и всецело — дурак. Поистине, невиданный дар. Жое сжала его запястье, прежде чем выскользнуть из рукава и свернуться перед ним кольцами, излучая тревогу. Се Лянь слабо улыбнулся шелковой ленте. — Если бы я попросил тебя задушить меня сейчас, ты бы подчинилась на этот раз? — спросил он. Жое вся содрогнулась и поспешно обвилась вокруг его запястья, плотно прижавшись и дрожа. Се Лянь закрыл глаза. — Я так и думал. Над его головой небо затянуло серыми тучами.