Ветер нежнее моих губ

Вечером третьего дня Се Лянь в одиночестве вошел в купальни Дома Блаженства. Повсюду горели свечи, а в воду уже были добавлены ароматные, шелковистые масла. Это зрелище успокаивало и завораживало. Сбросив одежды, Се Лянь с мимолетной улыбкой опустился в бассейн и, сам того не желая, расслабился, когда теплая вода ласково обняла его. Эта ванна служила двойной цели: ритуальное омовение перед церемонией и способ унять нервы. Как бы Се Лянь ни старался держать себя в руках, он всё равно нервничал. Он не видел Хуа Чэна с самого утра, и от этого было только хуже. Когда Хуа Чэн был рядом, всё внимание Се Ляня было приковано к нему, и принц чувствовал себя спокойно. Но стоило демону исчезнуть из виду, как Се Ляня охватывало странное напряжение, и он уже не мог сбежать от собственных мыслей. С тяжелым вздохом — которого никто не слышал — он признался себе: была и еще одна причина, по которой он почти предпочел бы, чтобы Хуа Чэн взял его в ту самую первую ночь, прежде чем они оба успели опомниться и придать этому такое огромное значение. Да, это было бы неразумно, нездорово и уж точно не то, чего они оба заслуживали, но... зато всё уже было бы сделано и осталось в прошлом. А так Се Лянь оказался во власти собственного тревожного разума, который сейчас рвал его на миллион частей. С тем, что ему предстояло сделать, было связано так много эмоций, что он едва мог добраться до хорошей части. Он хотел Хуа Чэна. Хотел до мозга костей, безо всяких сомнений. Жаждал его прикосновений — от одной лишь мысли об этом бросало в жар. И всё же — как бы абсурдно это ни звучало — он не чувствовал себя до конца свободным, чтобы просто взять его. Се Лянь ощущал себя заложником собственного разума и тех принципов, которые были неотъемлемой частью его жизни на протяжении восьмисот лет. И хотя сейчас он был готов отречься от них, они всё еще жили внутри него. Мысль о том, что он предает нечто, что само никогда не предавало его — и предает ради чего-то столь эгоистичного, как романтическая любовь, — преследовала по пятам. От нее было легко спрятаться, когда Хуа Чэн был рядом, но когда его не было... Се Лянь со стоном погрузился в тихо журчащую воду с головой. /// Закончив с омовением, Се Лянь прошел в спальню, которая формально всё еще принадлежала Хуа Чэну, хотя ее хозяин не переступал порог вот уже три дня. Се Лянь мягко улыбнулся. Всю прошедшую неделю Хуа Чэн подталкивал его — весьма деликатно, но настойчиво — к тому, чтобы принц начал вносить изменения в интерьер на свой вкус, но Се Лянь пока не спешил. Да, их вкусы разительно отличались, и да, это пространство было воплощением самого Хуа Чэна, но... Се Ляню здесь было комфортно. Он ничего не хотел менять. Ему нравилось быть окруженным присутствием Хуа Чэна, и оставалось лишь надеяться, что и сам Хуа Чэн будет чувствовать себя так же уютно в местах, которые Се Лянь считал своими — таких как храм Пуци или маленькая хижина на горе Тайцан. Вскоре после того, как Се Лянь вошел, появился Инь Юй, неся брачные одежды. Во рту у Се Ляня немного пересохло. Наряды были столь же ослепительны, сколь и смелы: багрово-красный шелк — тонкий как воздух, струящийся как вода — был богато расшит золотой нитью, сплетающейся в узоры драконов и фениксов. Изящные серебряные цветы и бабочки украшали первый, нижний слой одеяния — их можно было скорее угадать сквозь ткань, чем рассмотреть открыто. Се Лянь издал тихий вздох восхищения. Инь Юй помог ему одеться. Крой одежд не был настолько сложным, как у иных традиционных нарядов, чтобы Се Лянь не смог справиться сам, но он ценил и само чувство ритуала, и присутствие друга. Его собственные пальцы наверняка дрожали бы от волнения. То, что ему помогали одеваться, казалось одновременно чем-то давно забытым и совершенно чуждым, и Се Лянь чувствовал и неловкость, и облегчение. Инь Юй же, к счастью, оставался невозмутим, как и всегда. Собрав волосы принца наверх, Инь Юй открыл роскошную шкатулку для драгоценностей и спросил: — Какое украшение для волос предпочтет Ваше Высочество? Внутри лежала затейливая серебряная заколка, золотая корона и... — Вот этот, — с улыбкой ответил Се Лянь. Инь Юй без лишних слов кивнул и достал венок, сплетенный из маленьких белых цветов, скрепленных тончайшей серебряной проволокой; должно быть, на них наложили заклинание, чтобы они оставались свежими и ароматными. Разве мог он выбрать что-то другое? Инь Юй бережно закрепил венок в его волосах, в последний раз поправил ворот одежд и отступил на шаг. — Если этот слуга смеет заметить, — тихо произнес он. — Ваше Высочество выглядит прекрасно. Се Лянь посмотрел на себя в высокое зеркало. Он не понимал, кого видит перед собой. Одежды были великолепны; волосы уложены безупречно. Вот только глаза казались неестественно огромными и смутно напоминали глаза испуганного оленя. На мгновение он почти пожалел, что у него нет вуали, но они заранее договорились, что с вуалями пора покончить. Что ж, не стоит показывать свою необъяснимую нервозность перед Инь Юем. Се Лянь лучезарно улыбнулся — с годами это стало привычкой. — Благодарю вас, Ваше Высочество Инь Юй. Инь Юй проводил его через поместье во внешний двор, где уже ждал золотой паланкин Хуа Чэна. Носильщиками всё так же выступали четыре золотых скелета, которые поприветствовали Се Ляня легким поклоном, хрустнув позолоченными суставами. Се Лянь отстраненно подумал: начинает ли он и впрямь различать их «лица», или же это просто очередной симптом его прогрессирующего безумия? В любом случае он улыбнулся им в ответ. Инь Юй помог ему подняться в паланкин и поклонился. — Счастья вам, мой господин. У Се Ляня перехватило горло, и он смог лишь кивнуть. /// Даже с учетом скорости волшебного паланкина Хуа Чэна, путь занял бы слишком много времени, поэтому прямо за воротами двора был начерчен массив Сжатия Тысячи Ли. Не успел Се Лянь бросить прощальный взгляд на знакомые пейзажи Призрачного Города, как они исчезли, и всего через шаг паланкин оказался на тропе у подножия горы Тайцан. Гора преобразилась до неузнаваемости. Се Лянь откинул занавеску, чтобы выглянуть наружу, и лишился дара речи. Фонари. Сотни — нет, тысячи фонарей, больших и маленьких, красных, белых и золотых, каждый с искусно выписанными, сложными узорами. Каждое дерево, каждый камень и куст были щедро усыпаны их ярким светом. Их было так много, что вся гора, казалось, пылала изнутри: этот свет разгонял тьму спустившейся ночи, создавая в небе зарево, подобное полярному сиянию, которое, возможно, достигало самих небес. Между фонарями роились серебряные бабочки, создавая крошечные водовороты серебристого света, заполонившие всю гору. Некоторые продолжали кружиться в лесу, а другие слетались к паланкину, следуя за ним ослепительным шлейфом. Сама тропа была освещена золотыми и серебряными фонариками, а по ее краям расцвели цветы самых разных форм и размеров. Они тянулись вверх, словно желая предстать во всей своей красе перед одним-единственным человеком, будто в этом и заключался весь смысл их существования. Зрелище захватывало дух, и Се Лянь чувствовал себя совершенно оглушенным. От такого изобилия красоты у него начала кружиться голова, и он слегка осел на сиденье, но, словно угадав его желание, занавески паланкина остались открытыми. Золотые скелеты были чудом сверхъестественного перемещения — ход паланкина оставался плавным даже на крутом горном склоне, и Се Ляню казалось, будто он плывет по океану сияющих волшебных огней в самом прекрасном сне, который ему когда-либо доводилось видеть. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что всё это должно быть делом рук магии — ведь ни человеческие, ни призрачные руки не смогли бы создать подобное великолепие за столь короткий срок. Такое небрежное проявление столь подавляющей мощи, и всё это ради такой цели... Сердце Се Ляня забилось в два раза быстрее от волнения. Ему не терпелось увидеть того, кто всё это устроил. Внезапно легкий ветерок колыхнул занавески паланкина и ветви деревьев, принеся с собой сладкий аромат, и с неба, подобно дождю, посыпались красные лепестки. В то же мгновение шепот леса переплелся со звуками деревянных духовых инструментов, выводящих нежную, радостную мелодию, словно сотня невидимых музыкантов собрался вместе, чтобы сыграть чарующую ночную симфонию. Музыка вплеталась в окружающую природу так органично, будто исходила от самой горы. Се Лянь чувствовал себя опьяненным, не выпив ни капли вина; на его лице расцвела недоверчивая, совершенно неподобающая широкая улыбка. «Я не могу подарить тебе ту свадьбу, которую ты заслуживаешь». Да уж, конечно! Ни у кого в трех мирах никогда не было и не будет свадьбы, подобной этой! В груди разгоралось нетерпение, и, словно почувствовав это, скелеты ускорили шаг. Они миновали тропу, ведущую к маленькой хижине Се Ляня, и направились прямо наверх, к руинам Храма Наследного Принца. К этому моменту Се Лянь ничуть не удивился бы, если бы Хуа Чэну каким-то образом удалось восстановить сам храм, и от одной этой мысли в груди странно кольнуло. Но, к счастью, когда они прибыли на поляну, которая когда-то была площадью перед храмом, Се Лянь увидел, что она осталась такой же, какой была всё это время — разве что еще гуще заросла полевыми цветами. И, как ни странно, он почувствовал облегчение. Зато в самом центре поляны возвышалось совершенно новое святилище. Без стен, лишь идеально ровные колонны из белого нефрита, увенчанные резными арками, пол из ярко-красного камня и нефритовый алтарь, инкрустированный золотом, на котором покоились какие-то предметы. К святилищу вела дорожка, сплошь усыпанная красными и белыми цветами, залитая светом фонарей и сиянием бабочек. Паланкин остановился, и сердце Се Ляня едва не выпрыгнуло из груди от радости, трепета и всепоглощающей любви. Вся его нервозность испарилась без следа, стоило ему увидеть мужчину, ожидающего его на ступенях святилища. /// Хуа Чэн всегда был дьявольски хорош в красном, но в брачных одеждах от него было просто невозможно отвести взгляд. Высокий, бледнокожий, он медленно шел навстречу паланкину, и драконы с фениксами на его одеждах, казалось, оживали, взмывая ввысь на крыльях невидимого ветра. Эмин ярко поблескивал у него на бедре, а его рубиновый глаз то прищуривался, то безумно вращался. Дело было не в том, что Хуа Чэн надел красное, подумал Се Лянь, чувствуя, как подкашиваются ноги. Дело было в том, что Хуа Чэн надел красное ради него. Сегодня всё это было для него, и Се Лянь почти не мог вынести этой мысли. Хуа Чэн подошел ближе и улыбнулся с неожиданной робостью, протягивая Се Ляню руку. — Ваше Высочество? Се Лянь жадно ухватился за нее — вероятно, сжав пальцы демона слишком сильно — и не смог сдержать яркой, безумной улыбки. — Сань Лан. Он шагнул на землю и в спешке и волнении оступился, прямо как в ту ночь на горе Юйцзюнь. И точно так же, как тогда, Хуа Чэн мгновенно поймал его, уверенно возвращая равновесие. Се Лянь поднял на него взгляд, тихо рассмеявшись. Лицо Хуа Чэна светилось; на нем читалось недоверие и легкая растерянность — словно, несмотря на все приготовления, он до конца не верил, что этот миг действительно настанет. — Ваше Высочество, — произнес он; его голос звучал глуше и ниже обычного. — Вы выглядите... Казалось, он лишился дара речи и мог только смотреть. Се Лянь прекрасно его понимал. — Ты тоже, — произнес он; голос слегка дрогнул. — А Сань Лан... гора! То, что ты сделал... это... Всё просто... Хуа Чэн взял себя в руки, и на его губах — пусть и немного неуверенно — появилась улыбка. — Его Высочеству нравится? — Ну конечно, Сань Лан. — Се Лянь крепче сжал его руку. — Это потрясающе! Ты потрясающий! Поверить не могу, что выхожу за тебя замуж! Возможно, это прозвучало чересчур откровенно, но, к его огромному облегчению, Хуа Чэн рассмеялся, почти полностью вернув себе самообладание. — В таком случае Ваше Высочество прекрасно понимает, что сейчас чувствую я. — Он поднес руку Се Ляня к губам. — Ну что, пойдем? Се Лянь с энтузиазмом закивал: — Мгм. /// В святилище они поклонились земле и небу. «Звездам», — тут же счел нужным подчеркнуть Хуа Чэн. А вовсе не Небесам. Се Лянь с улыбкой согласился. Затем, взявшись за руки, они спустились на дно высохшего колодца, услужливо освещенного бабочками Хуа Чэна. Они поклонились могилам родителей Се Ляня и Жое, которая, выскользнув из рукава принца, свернулась перед ними кольцами, словно на редкость дружелюбная кобра. Когда они выпрямились, она на мгновение обвилась вокруг их соединенных рук, символически связывая их вместе. Покончив с этим, Хуа Чэн вмиг перенес их обратно наверх. И наконец в новом святилище, воздвигнутом напротив старого храма Се Ляня — застыв между тяжелым прошлым и великолепным настоящим, — они поклонились друг другу. Они выпрямились, и рука Хуа Чэна едва заметно дрогнула, когда он протянул Се Ляню чашу с вином. Сплетя руки, они выпили, не в силах оторвать взгляды друг от друга. Вино было легким, как смех, но оно мгновенно ударило Се Ляню в голову. А может, всё дело было в... — Мы женаты, — с недоверием произнес он. Хуа Чэн широко, во весь рот ухмыльнулся: — Женаты. Золотые чаши со звоном покатились по полу: Се Лянь бросился в объятия своего мужа, и Хуа Чэн со смехом поймал его. /// Музыка зазвучала громче, стоило им выйти из святилища — прямиком под водопад красных лепестков, льющихся с небес. Се Лянь запрокинул голову и радостно рассмеялся. — Сань Лан, ты и правда... — Я делаю это не специально, — с долей вины признался Хуа Чэн, бережно смахивая лепестки с плеча Се Ляня. — Я просто счастлив. Се Лянь обнял его за талию: — Твое счастье прекрасно. Хуа Чэн зарылся носом в его макушку, чуть ниже цветочного венка, словно внезапно смутившись. Се Лянь почувствовал, как в груди становится тесно — она не могла вместить столько радости. В этот миг музыка плавно изменилась: к невидимым флейтам присоединились струнные и барабаны. — О? — Се Лянь удивленно моргнул, озираясь по сторонам. Хуа Чэн расплылся в улыбке человека, чья идеальная шалость только что удалась. Он посмотрел на Се Ляня сверху вниз и спросил: — Как давно гэгэ танцевал? Се Лянь ошеломленно уставился на него. Давно. Невероятно давно. В последний раз он, вероятно, танцевал еще до падения Сяньлэ. В его обучение входили танцы с мечом, и, кроме того, он иногда принимал участие в церемониальных танцах в храмах — хотя всегда инкогнито. Ему вдруг вспомнилась статуя танцующего принца в Пещере Десяти Тысяч Божеств, и он задумался: а когда Хуа Чэн вообще мог это видеть? — Я... Сань Лан, я... — Он тряхнул головой, отгоняя мысли. — Это было так давно, не думаю, что вообще помню как. Хуа Чэн поцеловал его в висок: — А гэгэ хотел бы? Се Лянь поднял на него взгляд и вдруг широко улыбнулся: — Мгм. /// Они вышли на поляну, с которой был тщательно убран весь мусор и которую теперь устилал густой ковер из цветов. С каждым шагом Се Лянь чувствовал, как по его венам разливается всё большее и большее возбуждение. Брачные одежды всё же несколько сковывали движения, поэтому он сбросил верхний халат, позволив драконам и фениксам осесть на землю. Теперь он был укутан лишь в цветы и бабочек поверх нескольких слоев багрового шелка. Он освободил волосы из-под венка, оставив его на макушке, и несколько раз мотнул головой, наслаждаясь ощущением того, как тяжелые пряди рассыпались по спине. Он со смешком узнал в ритмичной мелодии ту, под которую, возможно, когда-то тренировался. — Интересно, помню ли я еще... Он вытянул руку, и прямо в его ладони соткался меч, созданный из чистой духовной энергии. Се Лянь снова рассмеялся и крутнулся на месте — клинок отозвался идеально, со свистом рассекая воздух. Сначала его движения были слегка отрывистыми, но это вызывало скорее веселье, чем неловкость. Хуа Чэн держался чуть в стороне, оставаясь на краю зрения и давая ему время. Се Лянь чувствовал, что переполнен легким, счастливым смехом до самых краев. Он перестал пытаться вспомнить шаги и стойки, и вместо этого позволил телу самому следовать за музыкой. И спустя пару минут из этого внезапно родилось одно движение, за ним естественно последовало другое, затем третье. Память всё еще жила в нем, и вдруг он начал плавно перетекать из одной стойки в другую, захваченный знакомой, но давно забытой радостью от красоты движений, от возможности творить искусство собственным телом и мечом в руке. Уверенность переполняла его; он со смехом высоко подпрыгнул, выполнил сложное вращение, нанес удар по воображаемой цели и плавным танцевальным па ушел с линии атаки. Воздух вокруг всё еще полнился лепестками и серебряными бабочками, и Се Лянь чувствовал, как сливается с пронзительной красотой этого мгновения, становясь его органичной частью, его смысловым центром. Это упоение невозможно было передать словами! Внезапно Хуа Чэн оказался рядом — в его руке пел Эмин, — и Се Лянь широко, заразительно улыбнулся. У него никогда прежде не было ничего подобного — этой радости от идеального партнера, который то отзеркаливает его движения, то задает собственный темп, бросая вызов и заставляя Се Ляня следовать за ним. На губах Хуа Чэна играла дикая улыбка, которая становилась только шире с каждым скрещиванием их клинков. Они ни разу не соприкоснулись — это был не спарринг, а лишь его символическое изображение, бесконечный, элегантный бой, вечный танец равных по силе. Музыка нарастала, их движения становились всё быстрее и быстрее, дистанция между ними сокращалась. В одном из вращений в памяти Се Ляня вдруг вспыхнул тот день глубоко в Аду, когда Сань Лан перенес его через бушующую реку-стража. На миг два этих образа наложились друг на друга, и принц едва не выронил меч — настолько сильно переполнилось его сердце. «Я сдержал свое обещание», — подумал он, выгибаясь назад и уходя от «атаки», пока его волосы развевались на ветру. «Сань Лан, мы оба здесь». По мере того как музыка ускорялась, а флейты почти полностью заглушались барабанами, они танцевали и «сражались» всё ближе и ближе друг к другу, их ноги уже едва касались земли. И вот в последнем броске Хуа Чэн нырнул под опускающийся клинок Се Ляня, обвил рукой его талию и прижал принца вплотную к себе. Меч из духовной энергии и Эмин скрестились и наконец соприкоснулись с тихим звоном у их бедер. Они смотрели друг на друга целую вечность, тяжело дыша. А затем духовный клинок в руке Се Ляня внезапно исчез, Эмин упал на землю, и губы Хуа Чэна жадно накрыли его собственные, срывая первый поцелуй с момента их клятв. Се Лянь ответил ему стоном, обвивая шею мужа руками; кровь бурлила, тело было слишком разгоряченным, чтобы испытывать хоть каплю стыда. — Сань Лан, — пробормотал он, когда они с трудом оторвались друг от друга. — Гэгэ, я... — Хуа Чэн задыхался, казалось, напрочь забыв о том, что ему вообще не нужно дышать. — Там накрыт пир... Если ты проголодался, я приготовил... Там... там пир... Се Лянь покачал головой, всё еще стоя на мысочках и прижимаясь к телу Хуа Чэна. Он не сводил с него глаз, не в силах и не желая думать о чем-либо другом. — Мне не нужен пир. — А затем, с дерзостью, на которую он никогда не считал себя способным, добавил: — Муж мой. Я хочу тебя. Хуа Чэн вздрогнул, словно получил удар под дых, а затем без предупреждения подхватил его на руки. В любое другое время Се Лянь начал бы протестовать, но сейчас лишь рассмеялся, крепче цепляясь за его плечи. /// Хуа Чэн понес его вниз, но Се Лянь почти не замечал движения. Он был пьян — этой ночью, светящейся от волшебства горой, ликующим лесом, ароматом цветов и океаном огней, а больше всего — мужчиной, так надежно державшим его в своих руках, его запахом, его прикосновениями, самим его присутствием. Се Лянь ловил себя на желании красть поцелуи, но слишком отвлекался, просто рассматривая Хуа Чэна вот так, вблизи: его поразительные черты лица и ту колоссальную, бросающую вызов небесам и аду волю, что была вписана в каждую из них. Се Лянь не переставал поражаться, как так вышло, что это невероятное создание выбрало именно его, и от осознания того, что вся эта мощь сосредоточена только на нем, у него кружилась голова. — Сань Лан, ты такой красивый, — прошептал он, заставив Хуа Чэна вздрогнуть и едва не споткнуться. — Такой сильный. Сань Лан, ты такой, такой невероятный. Меня так долго преследовала чудовищная неудача, а теперь я чувствую себя настолько счастливым, что едва могу это осознать. — Гэгэ, — сдавленным голосом выдавил Хуа Чэн; его руки, державшие Се Ляня, рефлекторно сжались крепче. — Ты меня убиваешь. Се Лянь улыбнулся, вычерчивая причудливый узор по линии горла Хуа Чэна, а затем прижался к этому месту губами. — Что это за жалобы? Разве не ты у нас вечно напрашиваешься на комплименты? — Я... — Это всего лишь правда, Сань Лан, — сказал Се Лянь, целуя его снова. — Тебе стоит это услышать. Если Хуа Чэн сожмет его еще хоть немного крепче, он просто сломает ему ребра. Вызвав такую реакцию, Се Лянь ощутил прилив еще большего возбуждения. Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить свою сладкую пытку, но, к счастью для Хуа Чэна, в этот самый миг перед ними показалась маленькая хижина принца, и он забыл о своих намерениях. Скромный, слегка обветшалый домик утопал в свете. Красные и золотые фонари украшали его так щедро, что казалось, будто он целиком соткан из света и парит над землей. — Ох, — с благоговением выдохнул Се Лянь. — Сань Лан... — Надеюсь, гэгэ не против, — произнес Хуа Чэн, бережно ставя его на ноги. — Я не стал ничего трогать внутри без гэгэ, но позволил себе вольность и принес один предмет мебели. Се Лянь уже подозревал, что это за предмет, и его лицо мгновенно вспыхнуло. Хуа Чэн воспользовался моментом, чтобы отомстить за дразнилки по пути сюда: он плотно прижал Се Ляня к себе и оставил обжигающую дорожку поцелуев на изгибе его шеи. — Э-э... — задыхаясь, выдавил Се Лянь. Его руки вцепились в предплечье Хуа Чэна, обхватившее его талию. Рефлексы кричали оттолкнуть демона, но разум напоминал, что теперь можно. У Се Ляня просто не хватало сил всё это осмыслить. — Я уверен... всё... в порядке. — Ему казалось, что земля уходит из-под ног. — Сань Лан, давай... давай зайдем внутрь. Хуа Чэн, однако, наотрез отказался его отпускать, и в хижину они ввалились, неуклюже спотыкаясь, словно подвыпившая парочка. Внутри было светло от множества свечей — которые, казалось, горели, но совершенно не плавились. Их свет выхватывал из полумрака роскошную кровать, застеленную красным шелком, занявшую место старой соломенной циновки принца. Се Лянь уставился на нее абсолютно пустым взглядом. — Я могу убрать ее потом, — пробормотал Хуа Чэн ему на ухо, на мгновение прикусив мочку. — Но я хотел, чтобы гэгэ было удобно. Она была не такой огромной, как ложе в Доме Блаженства, но всё равно... впечатляла. Се Лянь сглотнул. — Всё хорошо, — выдохнул он. — Пусть остается. — Да неужели? — В голосе Хуа Чэна явственно слышалась ухмылка. — Тогда, гэгэ, ты... Се Лянь развернулся в его объятиях и заткнул его поцелуем. /// Се Лянь солгал бы, сказав, что никогда этого не представлял. В тот год, пока Хуа Чэна не было рядом, его мысли то и дело соскальзывали в жаркие, сбивчивые фантазии, от которых его бросало в холодный пот, заставляя сгорать от смущения, но... без капли стыда. Благодаря им он узнал о собственном теле то, о чем раньше и не подозревал. Но даже тогда ему приходилось бороться с внутренними запретами, вбитыми в него с самого детства. И вот теперь... Ему казалось, что он тонет в багровом море. Всё было в точности так, как он себе представлял, но при этом... в тысячу раз острее. Руки Хуа Чэна — такие умелые и в то же время невероятно нежные — развязывали тесемки на многочисленных слоях его одежд, лаская принца сквозь полупрозрачную преграду шелка. Его губы, теплые и мягкие, благоговейно целовали каждый обнажившийся участок кожи, прежде чем снова завладеть губами Се Ляня, вовлекая его в сладкие, глубокие поцелуи, от которых кружилась голова и сладко ныло всё тело, требуя еще. Это было восхитительно, непередаваемо прекрасно. И всё же в Се Ляне начало зарождаться и нарастать отчаянное чувство неудовлетворенности, которое становилось всё труднее контролировать. Не понимая, что именно ему нужно, он инстинктивно упирался руками в грудь Хуа Чэна, цеплялся за него слишком крепко, затем отстранялся, а потом снова подавался навстречу в очередном неловком, слишком резком порыве. На нем остался всего один слой одежды, когда Хуа Чэн перестал его раздевать и вместо этого принялся успокаивающе поглаживать его по плечам. И это... это стало последней каплей. Не раздумывая ни секунды, Се Лянь уперся ладонью в центр груди Хуа Чэна и оттолкнул его, подняв на него затуманенный взгляд, в котором, должно быть, слишком ясно читалась его мука. Ему казалось, будто он вот-вот взорвется изнутри, и это было почти больно. — Гэгэ? — Всё внимание Хуа Чэна мгновенно переключилось на него; вожделение стремительно отступило, уступив место тревоге. — Ты в порядке? Хочешь остановиться? Се Лянь едва не застонал от бессилия, не в состоянии прекратить свои дерганые, беспокойные движения. — Нет. Я... Сань Лан, я... Хуа Чэн взял его за плечи, чтобы успокоить, и вытянул шею, ловя взгляд Се Ляня. — Гэгэ, мы не обязаны ничего делать. Просто быть с тобой вот так — это уже... — Нет! — выкрикнул Се Лянь так громко, что они оба вздрогнули. Хуа Чэн замер, и Се Лянь тут же почувствовал укол вины. — Прости! Сань Лан, прости, я не хотел... — Он обхватил лицо Хуа Чэна ладонями, но тут же отпустил и вывернулся из его объятий. — Я хочу... — Он издал короткий, слегка истеричный смешок, но, услышав его, тут же оборвал себя и спрятал лицо в ладонях. — Боги, я всё порчу, мне так жаль! Ты так старался, ты сделал всё таким красивым, а я... больше всего на свете я... — Гэгэ. — Хуа Чэн обошел его и осторожно взял за руки. Когда Се Лянь без сопротивления позволил это сделать, демон крепко сжал его ладони в безмолвной поддержке. — Гэгэ. Ты ничего не портишь. Но мне нужно, чтобы ты со мной поговорил. Пожалуйста, просто скажи, что тебе нужно. Ты не сможешь сказать ничего такого, что могло бы испортить этот момент. Но я не хочу причинить тебе боль... — В том-то и дело! — выпалил Се Лянь, тут же прикусив язык; его лицо залилось невыносимым румянцем. Он попытался вырвать руки, но на этот раз Хуа Чэн держал крепко. — Гэгэ. Гэгэ, прошу тебя. — Хуа Чэн высвободил одну руку, чтобы мягко приподнять подбородок Се Ляня. — Пожалуйста, объясни, что ты имеешь в виду? Се Лянь бросил на него полный муки взгляд, а затем от стыда зажмурился. Его начало трясти, и он возненавидел себя за это. — Я не могу... — прошептал он. — Я... я не знаю как... Любой человек с меньшим запасом терпения уже давно сдался бы, но голос Хуа Чэна стал лишь еще более уверенным и успокаивающим. — Ты хочешь сказать мне, но не можешь подобрать слова? Се Лянь несчастно кивнул. — Всё в порядке, гэгэ. Всё хорошо. — Хуа Чэн нежно поцеловал его в лоб. — Просто отвечай на мои вопросы. Сможешь? Се Лянь открыл глаза и хмуро посмотрел на него. — Сань Лан, я не ребенок. На губах Хуа Чэна мелькнула мимолетная улыбка. — Я знаю, что нет. — Он примирительно поцеловал Се Ляня в щеку, и принцу пришлось неохотно признать, что это его немного успокоило. — Гэгэ, ты... хочешь, чтобы мы были так близки? Се Лянь снова покраснел, но энергично закивал. — Хорошо. — Хуа Чэн сжал его руки. — Ты хочешь этого, но что-то тебя останавливает. Это твой путь самосовершенствования? Се Лянь поморщился. — В... в каком-то смысле. Я просто... это... это похоже на то, будто он... сопротивляется мне. Хуа Чэн снова легко поцеловал его, словно награждая за смелость. — Гэгэ, всё в порядке. Он был частью тебя так долго, что ты чувствуешь, будто слился с ним воедино. Ты знаешь, что то, что мы собираемся сделать, разрушит его, и ты не можешь не хотеть защитить его, даже если сам этого не желаешь. Се Лянь поднял на него глаза, полные недоверия. — Сань Лан, — медленно произнес он. — Как тебе удается так легко облекать это в слова? Всё именно так, но я и сам не мог этого понять... Хуа Чэн улыбнулся. — Гэгэ забывает, как хорошо я его знаю. Се Лянь с горечью вздохнул. — Мгм. — Гэгэ. — Тон Хуа Чэна стал серьезным. — Ты абсолютно уверен, что хочешь этого? Я знаю, что уже говорил это, но стоит повторить. Я хочу этого с тобой, но мне это не необходимо. Просто быть рядом с тобой, не говоря уже о том, чтобы быть твоим мужем — этого уже более чем достаточно, чтобы я был счастлив до конца своего существования. Пожалуйста, поверь мне! Если ты этого не хочешь... Се Лянь заговорил тихо, но Хуа Чэн мгновенно умолк. — Я хочу. — Его щеки запылали так, что стало больно, но он не отступил и, выдержав взгляд Хуа Чэна, сказал: — Сань Лан, я... я так сильно этого хочу. Иногда я подозреваю... что хочу этого даже больше, чем ты. Хуа Чэн моргнул, а затем на его губах расплылась медленная, хищная улыбка. — Ох, гэгэ. Я в этом искренне сомневаюсь. — Сань Лан! — пискнул Се Лянь, отворачиваясь. — Это всего лишь правда, и Его Высочеству стоит это услышать, — сладко парировал Хуа Чэн, возвращая ему его же слова. — Так, гэгэ, теперь ты можешь сказать мне, что было не так до этого? Се Лянь закусил губу, пытаясь собрать мысли в кучу и преодолеть всё возрастающее смущение. — Я... ты был... таким нежным, — наконец выдавил он едва слышно. — И мне... мне это нравилось. Так медленно, нежно и так сладко... я... это было... Он не мог — он решительно не мог продолжать. Однако Хуа Чэн, казалось, умудрился выудить из этих крох всю суть, и внезапно крепко сжал его руки. — Гэгэ, я был слишком нежным и медленным? Се Лянь не мог поднять на него глаз, но тело ответило за него: реакция была слишком очевидной, чтобы ее игнорировать. Опустив голову, он кивнул. — Гэгэ... — Хуа Чэн выдержал паузу, словно тщательно взвешивая слова. Его энергетика внезапно изменилась: от успокаивающей и убаюкивающей к опасной, предельной концентрации хищника, выслеживающего добычу. Се Лянь вздрогнул. — Гэгэ... тебе нужно, чтобы я был грубым? От этих слов Се Ляня окатило обжигающей волной жара; в ушах зашумел белый шум. С пылающим лицом он снова кивнул. Властная аура Хуа Чэна усилилась, накрывая комнату плотным покрывалом. Когда он заговорил, его голос походил на струящийся сладкий мед. Он выпустил руки Се Ляня и начал обходить его по кругу; его ладонь скользнула по едва прикрытой талии принца. — Гэгэ. Тебе нужно, чтобы я... Горячий, влажный выдох прямо в ухо. Се Лянь дернулся, но его тут же удержали на месте. — ...с боем вырвал у тебя твое самосовершенствование? Голова Се Ляня беспомощно откинулась назад, на плечо Хуа Чэна. Он кивнул, крепко зажмурившись; грудь тяжело вздымалась. Ему было невыносимо стыдно, и всё же... это было самое сильное переживание в его жизни. Он хотел, чтобы это никогда не заканчивалось, и боялся только самого себя. Обе руки Хуа Чэна теперь бесстыдно блуждали по его телу. — Тебе нужно, чтобы я вел себя так, — проворковал Хуа Чэн ему в другое ухо, вызывая крупную дрожь, которую Се Лянь не мог унять, — словно я разграбил Небеса и сбежал со своей добычей? Громкий стон сорвался с губ Се Ляня прежде, чем он успел это осознать, и он рефлекторно попытался вырваться. Хуа Чэн, кажется, предвидел это: он с легкостью удержал его на месте, прижав еще плотнее к своему телу. Вот так, когда между ними не было и трех слоев тончайшего шелка, стало совершенно очевидно, какая именно участь ожидает эту «добычу». Желание сопротивляться было почти непреодолимым, всепоглощающим. Но потребность сдаться, довериться и отпустить контроль была столь же сильна. Се Лянь содрогнулся; в его горле застрял беспомощный, загнанный звук. Словно почувствовав это, Хуа Чэн наклонился и резко укусил Се Ляня в основание шеи. Принц вскрикнул и задрожал: его тело разрывалось между потребностью сопротивляться и желанием просить о большем. — Да или нет, гэгэ? — напомнил ему Хуа Чэн, оставляя багровый засос на нежной коже. — Твое тело говорит мне вполне достаточно, но я предпочел бы... — Да, — выдохнул Се Лянь; его колени предательски подогнулись. — Прости меня, Сань Лан. Я... я тоже хочу этого так же сильно, как и ты, просто, может, не в этот раз... ах! — И с чего Его Высочество взял, — прорычал Хуа Чэн, нарочито прижимаясь твердым, напряженным пахом к ягодицам Се Ляня прямо через одежду, — что я не хочу этого именно так, как он? — Я... — В таком состоянии Се Лянь просто не мог связно мыслить. В голове всё плыло. — Я не имел в виду... Хуа Чэн резко развернул его к себе, и когда их взгляды встретились, его единственный глаз горел алым светом. Се Лянь забыл, как дышать. — Давай проясним, — процедил Хуа Чэн сквозь зубы. — Я хочу, чтобы это было медленно и нежно. Я хочу мучить Его Высочество своей нежностью до тех пор, пока он не заплачет от нее. И я также хочу, чтобы это было жестко и быстро. Я порочный верующий, который хочет трахать своего бога так, как трахают шлюх в дешевых борделях — пока он не сможет стоять на ногах. Се Лянь со свистом втянул воздух, широко распахнув глаза. Эта прямота, эта грубость... Никто и никогда не обращался с ним подобным образом, и он... Его тело умудрилось одновременно напрячься и в то же мгновение растаять, как кусочек льда, брошенный в горячее вино. Хуа Чэн жадно отслеживал каждую его реакцию, и его глаз полыхнул. — Я хочу Его Высочество любым из всех возможных способов, каким только могу его взять — или каким он может взять меня, ради его удовольствия, в любое время, когда он того пожелает. — Демон придвинулся ближе, и сейчас было совершенно очевидно, насколько он не человек. — Гэгэ, клянусь, нет ничего из того, чего хочешь ты, чего бы не хотел и я. Так что просто скажи мне. Ваше Высочество, не бойтесь. К этому моменту Се Ляня уже била крупная дрожь. И хотя его более чем очевидное возбуждение уже само по себе должно было служить ответом, он знал, что Хуа Чэн заслужил от него хотя бы толику смелости после того, как так откровенно открылся перед ним. — Сань Лан... — Он на миг закрыл глаза, тряхнув головой, чтобы обрести голос. Подняв взгляд и глядя прямо в этот горящий алый глаз, он произнес так твердо, как только смог: — Сань Лан, выбрось эти дурацкие мысли из моей головы. Сделай меня своим. /// Губы Хуа Чэна накрыли его собственные в то же мгновение; жесткий поцелуй вышиб из него весь дух. Пока Се Лянь отчаянно пытался сделать вдох, он услышал резкий, грубый треск рвущейся дорогой ткани, и внезапно теплый воздух хижины лизнул его обнаженную кожу. Се Лянь издал сдавленный вскрик и попытался вырваться, но в этой битве он безнадежно проигрывал. Не успел он осознать, что происходит, как потерял равновесие. Паника захлестнула его, небо и земля поменялись местами, и он рухнул на кровать. Он был голым — абсолютно, совершенно обнаженным и беззащитным. Эта мысль забилась в голове, словно перепуганная птица, но не успел он хоть как-то отреагировать, как Хуа Чэн уже навалился сверху, с силой вжимая его в матрас и запечатывая рот еще одним грубым, жестоким поцелуем. Се Лянь застонал ему в губы; возможно, ему хотелось плакать, а может, и чего-то совершенно иного. Разум яростно сопротивлялся, но это была битва вслепую. Единственное, что он понимал наверняка — это то, что его руки сами собой обвились вокруг плеч Хуа Чэна, и он вцепился в него так, словно от этого зависела его жизнь. Руки Хуа Чэна были бесцеремонны. Они блуждали повсюду, не выказывая ни капли благоговения или хотя бы трепета; они сминали, хватали, стискивали кожу, словно тело под ним было его собственностью, всегда принадлежавшей только ему. Давным-давно к Се Ляню прикасались и другие люди: банщики, слуги, приходившие размять мышцы после тяжелого дня тренировок, иногда наставники, поправлявшие его стойку — словом, те, кто осмеливался коснуться наследного принца. Но так не было никогда! Волна за волной на него накатывали незнакомые физические ощущения, и он извивался внутри собственного тела, чувствуя себя преданным им же. Он и не подозревал, что оно способно чувствовать так много! Боль — да, безусловно, но это была не боль. Он умел справляться с болью. Но, несмотря на то, что Хуа Чэн обходился с ним так грубо, это было... Без предупреждения его спина выгнулась дугой, и он издал стон, резанувший по собственным ушам, когда губы Хуа Чэна сомкнулись на его соске. Демон прикусил его зубами, пока рука сжала бедро Се Ляня так, что короткие ногти впились в кожу. Он двинулся дальше прежде, чем принц успел это осмыслить: он уже оставлял багровые засосы на шее Се Ляня, в то время как его ладонь бесстыдно обхватила член принца, скользнув по нему несколько раз, словно это была не более чем забавная игрушка, созданная исключительно для удовольствия Хуа Чэна. Се Лянь едва не выпрыгнул из собственной кожи, вскрикнув: — Сань Лан! Он не понимал, протестует он или поощряет; в голове царил беспомощный хаос. Он полностью потерял контроль над собой, и в том, как его тело прогибалось под придавившим его весом, или в том, как руки раз за разом пытались закрыть лицо, не было ни капли осознанной мысли. Хуа Чэн издал низкий утробный рык, перехватил запястья Се Ляня и вжал их в матрас по обе стороны от его головы. Вспышка серебра — и вокруг запястий принца сомкнулись два прочных, широких наруча, надежно приковав их к месту. Инстинктивно он попытался вырваться, но они держали намертво — гладкие и восхитительно-прохладные на фоне его разгоряченной кожи. Се Лянь жалобно заскулил, натягивая путы, хотя где-то на задворках сознания понимал: захоти он по-настоящему, и он с легкостью разорвал бы их. Хуа Чэн помогал ему сражаться с собственным разумом, но он никогда бы не причинил ему настоящего вреда. Даже сейчас его глаз ни на секунду не отрывался от лица Се Ляня, отслеживая все его реакции и, к счастью, понимая их лучше, чем сам принц. — Сань Лан, — всхлипнул Се Лянь, внезапно изнывая от жажды поцелуя. Хуа Чэн, однако, смотрел на него сверху вниз — на того, кто оказался всецело в его власти, — и на его губах заиграла холодная ухмылка. В сочетании со всё еще свирепо горящим красным глазом это зрелище было поистине сокрушительным. Се Лянь, сам того не желая, замер; внизу живота сладко и тяжело затянулся узел предвкушения. — Только посмотри на себя. — Тон Хуа Чэна был сладко-издевательским, словно он насмехался над поверженным врагом. — Его Высочество, кажется, не слишком-то сопротивляется. Я вот-вот оскверню тебя, а ты смотришь на меня таким взглядом. Лицо пылало огнем. Се Лянь попытался отвернуться, но Хуа Чэн перехватил его за подбородок, возвращая обратно и принуждая смотреть ему в глаза. — Неужели, — задумчиво протянул он, — Его Высочество хочет, чтобы этот порочный призрак обесчестил его? Их бедра были прижаты друг к другу, и Се Лянь знал: они оба прекрасно чувствуют, как его член отреагировал на эти слова. Он закрыл глаза, пытаясь сбежать во тьму, но от ухмылки в голосе Хуа Чэна было не скрыться. — О боже мой, — поддразнил он. — Его Высочеству следовало сказать об этом раньше. — Сань Ла-а-ан! — заскулил Се Лянь, мотая головой по подушке. — Ты!.. — Тише. — Хуа Чэн нежно прикусил подбородок Се Ляня, одновременно толкнувшись в него бедрами — так, что этого было одновременно и слишком много, и так мучительно недостаточно. — Я так долго наблюдал за Его Высочеством издалека. — Его губы скользнули по линии челюсти Се Ляня: это был даже не поцелуй, а сводящее с ума трение о чувствительную кожу. — Непревзойденная красота. — Большой палец надавил на уголок рта Се Ляня, принуждая — поощряя — принуждая его приоткрыться. — Несравненное великолепие, — промурлыкал Хуа Чэн; его губы зависли над полуоткрытыми губами принца. — Один лишь взгляд заставит мужчину вознестись. — Язык скользнул внутрь, чтобы попробовать на вкус — и тут же исчез. — Один лишь взгляд заставит мужчину сгореть от страсти. — Еще один дразнящий вкус, но всё еще никакого поцелуя. В глазах Се Ляня защипало. — И всё же я, — он парил совсем, совсем близко, но всё еще не касаясь, — всегда хотел, — зубы прикусили нижнюю губу принца, мимолетно оттянув ее, — растоптать ее. Из-под закрытых век Се Ляня выкатилась слеза. Он содрогнулся, вжимаясь в кровать, окончательно сдаваясь. — Сань Лан, пожалуйста... В ту же секунду его поцеловали. Это был глубокий, сладкий поцелуй, и Се Лянь почувствовал легкое головокружение от облегчения и всепоглощающего чувства того, что он любим. Оно прокатилось по телу от макушки до кончиков пальцев на ногах, согревая его изнутри так, как он никогда прежде не чувствовал. Ему казалось, что он светится этим чувством — чем-то похожим, но в то же время совершенно отличным от его божественной ауры. Это было мягче. Теплее. Это было... его собственным. Его разум всё еще пытался слабо барахтаться, пытаясь напомнить ему, что он не может иметь этого, что не заслуживает этого. И тут он испытал острую благодарность за то, что его руки скованы, а Хуа Чэн удерживает его на месте. В таком положении ему не оставалось ничего другого, кроме как полностью отдаться происходящему. — Сань Лан, — прошептал он в перерывах между всепоглощающими, влажными поцелуями. — Сань Лан... Хуа Чэн тихо мычал, целуя его так, словно не мог остановиться. — Ваше Высочество так упорно сражается, — пробормотал он; его тон был тихим, но в нем звенели эмоции. — Со всем, что они с тобой сделали. Со всем, к чему тебя принуждали. Ты так отчаянно сражаешься, но, Ваше Высочество... — Рука Хуа Чэна обвилась вокруг талии Се Ляня, прижимая его еще крепче. — Позволь мне... — прошептал Хуа Чэн ему в губы. — Позволь мне разделить эту битву с тобой. Се Лянь почувствовал себя так, словно был тонкой полоской металла, зажатой в кузнечных клещах, которую вот-вот бросят в горн. Он дрожал; восемьсот лет добровольного воздержания и самоконтроля разом хлынули на поверхность, заставляя его бояться. — Сань Лан... — выдохнул он, балансируя на самом краю пропасти. — Мне... мне нужна твоя помощь... Хуа Чэн посмотрел на него так, как никто и никогда не смотрел на Се Ляня за всю его жизнь — никто, кроме этого мужчины. Он нежно обхватил челюсть принца одной рукой, ласково поглаживая скулу большим пальцем. — Ваше Высочество, доверься мне, и я переведу тебя на ту сторону. — Хуа Чэн целовал его щеки, лоб, нос, подбородок, и, наконец, губы. — Ваше Высочество, поверь мне. И хотя напряжение не покинуло тело мгновенно, что-то внутри Се Ляня успокоилось под этой лаской. Он встретил взгляд Хуа Чэна и улыбнулся. — Сань Лан, я доверяю тебе свою жизнь. — Он никогда бы не подумал, что для этих слов потребуется столько мужества, но, собрав последние силы в отчаянном рывке, он прошептал: — Сделай это. /// Порыв сопротивляться всплывал на поверхность еще несколько раз, но Се Лянь позволял ему быть. Этого было недостаточно, чтобы разорвать серебряные наручи или скинуть Хуа Чэна — который, казалось, ждал этого, каждый раз подавляя его сопротивление с неумолимой сосредоточенностью. Се Лянь всё глубже и глубже растворялся в водовороте физических ощущений. Он даже не заметил, откуда взялся флакон с маслом, лишь уловив его аромат. Он напрягся, когда внутрь проник первый палец, но Хуа Чэн не дал ему даже перевести дух, целуя его насквозь. А затем внезапно один палец сменился двумя, и Се Лянь широко распахнул глаза; его голова заметалась по шелковым простыням. Но Хуа Чэн снова поймал его губы, грубо и с явным нетерпением подчиняя его себе через поцелуй. И прежде чем Се Лянь успел приспособиться, его распороли чем-то бесконечно большим. Он вскрикнул, откинув голову назад, руки бесполезно сжимались и разжимались в кулаки, а из горла вырвался надрывный вопль. Внезапно он почувствовал внутри себя какую-то невидимую струну, о существовании которой раньше и не подозревал. Но теперь, в одно мгновение, его захлестнуло осознание того, что эта струна была натянута до мучительного предела часами, днями — а возможно, и целую вечность. Хуа Чэн резко вошел в него до конца, и струна лопнула. Се Лянь сорвался со скалы, оглушенный смазанными, дикими видениями и громкими, лязгающими звуками, которые, казалось, вливались в него со всех сторон прямо через кожу. Он, вероятно, издавал какие-то звуки — он был в этом уверен, — но были ли они хоть сколько-нибудь членораздельными, сказать не мог. Хуа Чэна, похоже, это ничуть не заботило. Он вколачивал Се Ляня в постель — поначалу медленно, но слишком быстро наращивая темп. Всё быстрее и быстрее, пока Се Лянь не услышал оглушительный стук: с каждым толчком каркас кровати с грохотом врезался в стену. Казалось, и тело, и разум Се Ляня окончательно потеряли остатки рассудка. Вторжение внутрь ощущалось чудовищно огромным, но его мышцы сжимались, сокращались, жадно изнывая по этому чувству. Влажные, шлепающие звуки, с которыми его тело принимало каждый новый толчок, заставляли уши гореть от стыда, но если бы это прекратилось сейчас хотя бы на мгновение — он бы, наверное, просто умер. Пот скапливался на его животе, блестел над верхней губой, и Хуа Чэн наклонялся, чтобы слизать его, словно божественный нектар, вырывая у Се Ляня невнятные стоны. Принц чувствовал себя одновременно растерзанным и до смерти изголодавшимся, и эти противоречивые ощущения сводили его с ума. Напряжение росло и росло, пока внезапно — спустя целую вечность и в то же время слишком скоро — эта невыносимо натянутая струна не лопнула без всякого предупреждения. Оглушительно интенсивное удовольствие обрушилось на него, как лавина, сминая и утягивая за собой, неумолимое и безжалостное. Его было так много, что ему казалось: если это не прекратится, он умрет. Но оно не прекращалось, оно всё нарастало, и как... как такое вообще возможно? Столько блаженства, что его уже невозможно было отличить от пытки. Где-то там, на самом пике, в звенящей тишине, он сделал вдох, и воздух растаял у него на языке — сладкий, как вода. /// Он не знал, сколько прошло времени; лишь внезапно услышал собственное хриплое, рваное дыхание. Вместе с ним вернулись и ощущения тела: он вдруг осознал, что всё еще распластан на кровати, а Хуа Чэн всё еще внутри него, хотя и не двигается. Се Лянь поднял на него взгляд, и ему показалось, будто все цвета стали ярче, а звуки — острее, но при этом удивительно комфортными, почти радостными. По всей коже бегали мурашки, и он чувствовал, как под ней пузырится смех, готовый вот-вот вырваться наружу. Он чувствовал себя... молодым. Он чувствовал себя обновленным. Лицо Хуа Чэна было настолько жестко контролируемым, а взгляд полнился такой тревогой, что у Се Ляня заныло сердце. Он улыбнулся, странным образом чувствуя, будто делает это впервые в жизни — и это было прекрасно. Мягко упершись руками в наручи, он потянул их. — Сань Лан, освободи меня, — прошептал он. В то же мгновение его руки оказались свободны, а несколько дюжин бабочек вспорхнули под потолок. Се Лянь с чистым восторгом улыбнулся им, а затем потянулся вверх, чтобы обвить плечи Хуа Чэна руками. Одно только счастье от возможности обнять его так интимно едва не столкнуло принца в очередную волну оргазма. — Сань Лан, двигайся, — мягко подтолкнул он; абсолютная любовь переполняла его сердце до краев. — Возьми то, что тебе нужно. Пожалуйста. — Когда Хуа Чэн всё еще казался неуверенным, Се Лянь притянул его ближе, чтобы поцеловать. — Ради меня? На этот раз в удовольствии принца появились острые, почти болезненные нотки, но Се Лянь принимал их с готовностью. Он не отрывал взгляда от Хуа Чэна, который дрожал на нем, явно не желая терять контроль даже в движении. О, но ведь это был первый раз для них обоих. Се Лянь улыбнулся, притягивая Хуа Чэна к себе, оставляя поцелуи на его тяжело дышащем рту, шепча слова ободрения: — Ты такой красивый. Ты такой хороший. Ты был великолепен. Это было так хорошо. Ты дал мне именно то, что было нужно. Я так сильно тебя люблю. Сань Лан. Мой Сань Лан. Возлюбленный. Муж мой. Отпусти себя, ради меня. Хуа Чэн уронил голову ему на плечо, и Се Лянь прошептал прямо ему в ухо: — Не бойся. Хуа Чэн издал израненный стон и сдался; его движения стали рваными и беспорядочными. Се Лянь обхватил его руками и ногами, и они закачались в едином ритме — неспешно и неумолимо, как океанские волны, накатывающие на теплый песок. — Гэгэ, я... — это было всё, что успел произнести Хуа Чэн, прежде чем его голос сорвался. Се Лянь инстинктивно прижал его к себе еще крепче; его рот приоткрылся от шока, когда он почувствовал, как внутрь него изливается жар. Искры удовольствия разбежались по всему телу — совершенно иного свойства, но столь же интенсивного, как и его собственный пик. Энергия текла свободно, казалось, бесконечным потоком, вливаясь прямо в его меридианы, покалывая светом и... жаром, цветом, пряностью? В этой сенсорной неразберихе он не мог подобрать правильного слова для этого ощущения, понимая лишь, что оно разительно отличалось от его собственного — ровного, прохладного потока. Отличалось, но было прекрасным. Это... вызывало привыкание. Он был заполнен до краев. И он хотел еще. Наверное, ему... не следовало бы? Разве это плохо, если он хочет? Это совершенно не ощущалось как что-то плохое... Где-то рядом — казалось, повсюду вокруг него — Хуа Чэн рассмеялся глубоким, рокочущим смехом. — Вашему Высочеству... и правда нравится, а? Се Лянь залился румянцем, но его улыбка была слишком широкой, чтобы ее скрыть. Он лишь обнял Хуа Чэна крепче, отказываясь его отпускать. — Если Сань Лан и так всё знает, зачем спрашивает? Хуа Чэн приподнялся, чтобы поцеловать его, и они остались в таком положении еще на очень долгое время. /// В конце концов им пришлось нехотя расцепить объятия. Хуа Чэн привел их обоих в порядок, а затем растянулся на кровати рядом с Се Лянем, переплетая их ноги. Его глаз больше не горел сверхъестественным алым светом, вернувшись к своему привычному темно-карему цвету. Его лицо, обычно состоявшее из резких углов и жестких линий, сейчас выглядело самым мягким из всех, что Се Ляню когда-либо доводилось видеть. Хуа Чэн нежно поцеловал его и тихонько мыкнул: — Гэгэ. Как ты себя чувствуешь? Се Лянь потянулся, как сонный кот, и на мгновение задумался. В теле ощущалась... странность. Слова не шли на ум сразу, поэтому он попытался прислушаться к себе. Там была... пустота. Пустоты внутри, отзывающиеся странным эхом — словно то, что наполняло их прежде, теперь исчезло. Ощущение было слегка тянущим, а может, и не слегка, но теперь, когда он обратил на это внимание, чувство не было неприятным. Необычным, возможно. Иным. Ох. Его глаза расширились, и он произнес: — Кажется, я чувствую себя... свободным. Он недоверчиво рассмеялся. Его духовная сила ушла, он это отчетливо понимал, но в нем не было ни горя, ни скорби. Любые подобные эмоции были вытеснены еще до того, как успели зародиться, всепоглощающим чувством облегчения. — Я чувствую такую легкость! — сказал Се Лянь, всё еще тихо смеясь; в его голосе слышались изумление и неверие. — Сань Лан, я не чувствовал себя таким легким, таким... свободным от забот еще со времен моего первого вознесения. Еще до проклятых канг! Всегда было так много... правил, табу и обязанностей. Я и не осознавал, насколько тяжелым всё это меня делало! Я чувствую... Сань Лан! Сань Лан, тебе лучше держать меня крепче, иначе я могу просто взлететь в воздух и превратиться в солнечный свет! Хуа Чэн улыбнулся, расслабленно обнимая Се Ляня за талию. — Я держу тебя, гэгэ. Се Лянь рассмеялся. — Я знаю, что держишь! — И он потянул Хуа Чэна вниз, чтобы поцеловать. Некоторое время спустя Се Лянь произнес: — И всё же, прости меня. Хуа Чэн слегка нахмурился: — За что? Се Лянь посмотрел на него снизу вверх, очерчивая контуры его лица кончиками пальцев. — Для тебя это тоже брачная ночь, а я... Сань Лан, прости, что со мной было столько возни. — Гэгэ, нет. Нет. — Хуа Чэн перехватил его запястье и сжал для убедительности. — Никогда так не думай. Ваше Высочество, для меня это было привилегией, моей величайшей честью. Заслужить такое доверие... ты даже не представляешь, что это со мной делает. Каждую секунду этого я буду лелеять превыше всего на свете, вечно. Он поцеловал кончики пальцев Се Ляня. — И, гэгэ? Се Лянь доблестно поборол смущение, чтобы посмотреть на него. Хуа Чэн ухмыльнулся: — Давай не будем делать вид, будто всё то, что произошло сегодня ночью, не было и моей фантазией тоже. — Сань Лан! — Се Лянь залился пунцовой краской. Как он до сих пор не разучился этого делать?! Нечестно. — Ты... ты... твоей... Я — твоя фантазия? Ухмылка превратилась в хитрую, сытую улыбку. — О, всего каких-то жалких восемьсот лет. Им бы уже устать целоваться. Но они не устали. Се Лянь еще никогда не чувствовал себя таким живым. Он удовлетворенно вздохнул, хотя между ними снова начал медленно разгораться жар. — Сань Лан, — произнес Се Лянь. Его разум был поразительно ясен, словно все следы прежних стен и преград смыло начисто. — Кажется... впервые с тех пор, как я был совсем юным, я снова чувствую, что принадлежу самому себе. — Он поцеловал Хуа Чэна в челюсть. — Это... я не могу это описать. — Он заглянул в глаза мужа. — Я бы не справился без тебя. Хуа Чэн улыбнулся ему так нежно, что в груди защемило. — Справился бы. Мое Высочество может всё. Но я безмерно счастлив, что ты решил сделать это вместе со мной. Пожалуй, это был предел эмоциональной честности, с которым Се Лянь мог сейчас справиться, а его тело уже начало беспокойно ерзать, и это движение было весьма многообещающим. — Сань Лан, — позвал он; взгляд метнулся вверх и тут же опустился обратно. — На улице еще темно. — На самом деле, он понятия не имел, так ли это. — У Сань Лана есть... еще какие-нибудь фантазии, которые он хотел бы воплотить в реальность? Он чувствовал себя невероятно смелым, задавая этот вопрос, но ему не следовало забывать, с кем именно он разговаривает. — О, найдется парочка, — небрежно бросил Хуа Чэн; уголки его губ дрогнули. — О, отлично! — Се Лянь решил развить наступление, пользуясь моментом, пока храбрость окончательно его не покинула. — Тогда мы могли бы... Хуа Чэн сгреб его в охапку и промурлыкал прямо на ухо: — Пара сотен тысяч. Се Лянь издал совершенно невообразимый, смущенный писк: — Ты!.. Т-так много?! Глубокий, рокочущий смех Хуа Чэна отдался вибрацией в их телах. — У меня было много времени, чтобы всё обдумать. Гэгэ хочет послушать? Нет, Се Лянь совершенно точно этого не хотел! Он мог просто испустить дух, если бы ему пришлось всё это выслушать. К его счастью, Хуа Чэн пребывал в благодушном настроении и решил вместо этого перейти к демонстрации. И против этого, как обнаружил Се Лянь, у него не было ровным счетом никаких возражений. /// Ночи сменялись днями. На следующий день они так и не выбрались из постели. На второй предприняли несколько вялых попыток, но каким-то образом так и не преуспели в этом до самого наступления темноты. Затем им всё же удалось добраться до небольшого пруда неподалеку, который Се Лянь иногда использовал для купания. Однако это привело лишь к тому, что растущие вокруг хижины клены оказались повергнуты в глубочайшее смущение, а сам Се Лянь усвоил: купание — процесс далеко не всегда такой однозначный, как он привык думать. Лишь на утро четвертого дня им удалось покинуть хижину в более-менее одетом виде. Се Лянь водил Хуа Чэна за руку, показывая ему свои владения на горе — именно так, как он мечтал сделать весь тот год, пока демона не было рядом. Хвастаться было особо нечем, но по сердцу Се Ляня разливалось восхитительное тепло, когда Хуа Чэн хвалил его плотницкие навыки или продуманную планировку огорода. Овощные грядки заросли сорняками и требовали ухода, но теперь у них было в запасе всё время этого мира. Переходя с места на место, они останавливались каждые несколько шагов, чтобы поцеловать и обнять друг друга. Вести себя так на улице, средь бела дня, даже без единого свидетеля, должно было казаться совершенно бесстыдным. Но Се Лянь чувствовал лишь нежность и... возможно, толику избалованности. Раньше он никогда не был настолько свободен в том, чтобы дарить и принимать ласку, и теперь, когда он познал ее вкус, принц с легкой досадой подозревал, что вряд ли когда-нибудь сможет насытиться ею сполна. Наконец они остановились перед клумбой слегка неправильной формы у задней стены хижины, где всё еще цвели маленькие, скромные белые цветы. На самом деле, они цвели круглый год, так как Се Лянь поддерживал в них жизнь своей духовной силой. Хуа Чэн долго всматривался в них, прежде чем наконец поднять взгляд. — Гэгэ помнит. Се Лянь кивнул, его плечи слегка поникли. — Мне всё еще жаль, что я... В тот раз, в Юнъане, когда ты принес мне один цветок, а я... — Гэгэ, тшш, не надо. — Хуа Чэн мягко прижал палец к его губам. — Тебе тогда было невыносимо тяжело. Я знаю это сейчас, и я знал это тогда. Всё в порядке. У тебя тоже могут быть тяжелые дни. Се Лянь тихо выдохнул и прильнул к нему. Хуа Чэн оставил легкий поцелуй на его виске. — Гэгэ, тебе не нужно осторожничать со мной. Просто будь собой. Делай всё, что захочешь. Я никогда тебя не покину. Се Лянь обвил его руками и долго стоял вот так, не шевелясь. В конце концов он всё же отстранился и со слабой тревогой во взгляде посмотрел на несколько увядших лепестков. — Сань Лан, ты не мог бы... э-э, немного их оживить? Меня долго не было, и боюсь, я их совсем запустил. Хуа Чэн посмотрел на цветы, затем снова на Се Ляня и улыбнулся. — Гэгэ не хочет попробовать сам? Се Лянь моргнул. — Э-э... мои силы... Улыбка Хуа Чэна не погасла: — Попробуй. — Хорошо, — с сомнением ответил Се Лянь. Он опустился на корточки и положил ладонь на землю. — Интересно, если... Он резко замолчал: духовная энергия потекла через него еще до того, как он успел сформировать осознанное намерение ею управлять. Она ощущалась пульсирующей и живой, пусть и слегка нестабильной. Но самым странным — и он чувствовал это совершенно отчетливо — было то, что лишь часть этой силы отзывалась присутствием Хуа Чэна. Се Лянь слишком хорошо изучил чужую энергетику за все те прошлые разы. Да, она определенно была здесь, но кроме нее... В самом его духовном ядре зарождалось нечто такое, что ничуть не походило на его прежние силы, и всё же — было неоспоримо его собственным. Новое и необычное, крошечная искра размером с рисовое зернышко, но она... была там. Ощущение накатило так внезапно, что он едва не клюнул носом прямо в клумбу, лишь в последний момент успев опереться о стену хижины. — Ох, — выдохнул он, ошеломленный; по всему телу внезапно разлился жар. Он поднял голову. — Сань Лан... Хуа Чэн смотрел на него с улыбкой. — Гэгэ, посмотри. Се Лянь проследил за его взглядом, посмотрел на цветы и ахнул. Все они потянулись ввысь, раскрывшись и засияв, подобно крошечным звездам; белоснежные лепестки были свежими и безупречными. И выглядели они куда более сильными и жизнестойкими, чем прежде. Се Ляню предстоял еще долгий путь, прежде чем он снова сможет соткать из воздуха духовный меч, но... — Поверить не могу, что на это потребовалось всего три ночи, — слабо произнес Се Лянь. Хуа Чэн рассмеялся и протянул ему руку, помогая встать. — Как бы мне ни хотелось приписать эти заслуги себе, гэгэ, всё это — исключительно ты сам. Я здесь лишь на правах скромного попутчика. Се Лянь позволил поднять себя на ноги и тут же упал прямиком в объятия Хуа Чэна. — Не думаю, что это правда, — пробормотал он; взгляд, помимо воли, прикипел к губам мужа. — Сань Лан очень сильно мне помог. Возможно, он сможет помочь мне еще немного? Хуа Чэн запрокинул голову и рассмеялся, и, хотя это отсрочило поцелуй, у Се Ляня просто не повернулся бы язык жаловаться. Он мог любоваться этим зрелищем вечно. Он растаял, когда чужие губы наконец коснулись его собственных, хотя Хуа Чэн, пребывающий в явно прекрасном настроении, принялся его дразнить. Мягко притираясь к его лицу, он промурлыкал: — Какая удача, что гэгэ так переоценивает этого слугу. Се Лянь притянул его ближе и совершенно серьезно ответил: — Сань Лан делает меня счастливым. И это переоценить невозможно. Смех Хуа Чэна стих, сменившись чем-то мягким и благоговейным; он погладил Се Ляня по щеке. В его взгляде и прикосновениях любовь сплеталась с преклонением так тесно, что их невозможно было разделить. Тихо, словно завороженный, он произнес: — Я научился мечтать только после встречи с тобой. Но когда Ваше Высочество рядом со мной, любая другая мечта кажется пресной, как пыль. Когда ты в моих руках, зачем мне власть? Пусть забирают. Когда ты в моих руках, я держу всю вселенную. Очень долго Се Лянь не мог произнести ни слова. Когда ему наконец удалось протолкнуть ком в горле, ресницы были влажными, а голос дрожал: — Сань Лан... Ты снова заставил меня плакать. Хуа Чэн тихо рассмеялся, выдыхая ему в волосы: — Прости меня. Позволь мне всё исправить. В его голосе не было ни капли раскаяния, но это было совершенно не важно. Они долго-долго держали друг друга в объятиях, а у их ног — безмолвно и в то же время так оглушительно-ярко — распускались цветы.