Простые слова.

Филу иногда не хватает слов, чтобы сказать что-то нужное и правильное. Вернее, слов хватает только на то, чтобы попытаться это сделать, но по привычке, снова ощутив очередной привкус масштабного провала, он лишь отмахивается от осторожности и снова лезет на рожон. Базово. Даже слишком. Фил пытается спроектировать мосты, которые бы направили его в нужное место. Туда, где буквы сплетаются в предложения, которых Черных бы и в жизни не произнес, которые даже в лихорадке не мелькнули бы в его голове, которые, будь они живыми пришельцами, разбегались бы от него в страхе и в ужасе. Филипп — идиот, и честно, он очень хорошо это понимает. Порядком иногда. Когда знает, что на него просто не действуют уроки судьбы, и что мосты — недостроенные и хрупкие — в один миг рушатся и молят, чтобы по ним никогда не ступал такой человек, как Черных. Ведь его шаг подобен землятрясению и грому. Никто не спасется. Даже он сам — задыхаясь от собственных быстрых, необдуманных слов. И именно тогда он пытается выкарабкаться, с несвойственной ему осмотрительностью ползя наверх. Ведь если не сделать этого в скором времени, его, с вероятностью 99,9% (остальная сотая уйдет лишь на то, что он решит себя грохнуть сам) убьют, выпотрошат, а его прах будет отправлен прямиком в секту к культистам, чтобы он и на том свете славно намучался. И сделает это не абы кто, а тот, кого он терпеть не может, а точнее... Тот, благодаря которому и создан этот мир развалин из воздушных замков, тот, на кого хочется кричать, материться и молить о пощаде одновременно. Филипп Черных не знает, как его чувства и эмоции могут быть настолько противоречивыми, потому что обычно он прост, как две копейки. Однако Илья Муромов — человек противоречия — валюта явно посложнее. Он его до чертиков ненавидит, но какого-то черта, отдает все свои силы на то, чтобы вывести Фила из себя. Это даже приятно. Но от этого контактировать с ним сложнее, а понять — входит в мировую загадку. И, кажется, эта самая загадка взаимна. Ведь никто из них не достроил мосты, которые бы привели их друг к другу — может даже — к открытым и прямолинейным. Только вот кажется, что будь оно так, сделай бы они начатое до конца — побоялись бы даже шаг друг к другу сделать, ведь искренность в их отношениях давно стала маскироваться под что-то другое... Под что-то мистическое, ведь даже паранормальщину объяснить легче, чем их разговоры. И может, только благодаря этому, они все еще продолжают пытаться тянуться к неизвестному и страшному для них обоих. Вечному и скрытому туманом. Их ненависть сравнима с мнимым спектаклем погорелого театра. Когда они кидают друг в друга любое сценарное оборудование, которое только попадется им под руку. Когда из всех слов вселенной они специально выбирают те, которые бы ударили посильнее огромной кувалды. А когда в дело пойдут кулаки, и когда они впервые вместе встретятся на обломках итак кривых и обвалившихся сооружений, у Фила вдруг не найдется даже тех жалких слов, что у него обычно в запасе. Их все неожиданно выжигает насквозь — каким-то странным взглядом Ильи, который сейчас обводит окружающее его пространство. Хмуро и сыро. Вокруг грязь, слякоть, холод. А Илья Муромов рядом — все та же легенда, которая вроде и есть, но ты ей не до конца веришь. Он боится ее до безумия, но давно понял, что все чувства к ней, которые строились по кирпичикам, настолько впечатались в его мозг, что они никогда не вылезут оттуда, будут сниться ему каждую ночь. И ведь если Илья сейчас не бьет по лицу словами, то по закону, какому-то негласному закону, бить нужно ему. Но рот не открывается. Фил впервые чувствует безнадёжность, как будто, на него идет громовая туча. Он даже чувствует запах озона в воздухе. — Чего встал? — Кидает Илья, глядя на него с поджатыми губами. Тоже чувствует что-то инородное, мешающее думать. — Или язык проглотил? Фил хочет огрызнуться. Прошипеть что-то про «отвали», про дежурное «да пошел ты». Но вместо этого из горла выходит какой-то полувыдох, полустон. Он сам не понимает, что это значит. Илья, кажется, тоже не понимает — и это пугает обоих. Это снова незнакомая загадка. И тогда Фил делает то, чего никогда не делал раньше. Он не убегает и даже не пытается стать колючим настолько, чтобы убежали от него. Он просто садится прямо на обломки, прямо в пыль и щепки, и утыкается лицом в ладони. Он дышит так, будто только что вынырнул из ледяной воды. — Фил, — голос Ильи уже ближе. Напряженный. Чужой. Непривычный. — Ты чего? Фил. Эй. Черных не отвечает. Он чувствует, как рядом тяжело опускается Илья — напротив, так что колени почти соприкасаются. Пахнет от Ильи дымом и железом. Фил всегда думал, что этот запах его бесит до трясучки, а сейчас он пахнет как единственное, что реально в этой разваливающейся вселенной. — Я не знаю, как с тобой, правда, — выдыхает Фил в ладони. Голос ломается на середине, как гнилая доска. Он хочет заткнуться, но не может. Достало. — Я не знаю, как с тобой по-другому. Только через… через это всё. Он размахивает руками, мол, смотри на все то, что служит напоминанием никудышности этого бессмысленного мира. Слова давно кончились. Их и правда мало. Катастрофически мало. Илья молчит долго. Так долго, что Фил успевает придумать десять вариантов, как его сейчас пошлют, ударят, уйдут. Но вместо этого — чужая, неловкая, грубая ладонь ложится ему на затылок. Тяжелая и горячая. Мозолистые пальцы чуть сжимаются, и Фил отворачивается, не зная, куда себя деть.. Может, он медленно и верно сходит с ума? Таких как Черных вообще нужно в специальный белый изолятор с мягкими стенами класть — чужие прикосновения для него истинная причина помешательства. — Идиот, — Без прежней злости говорит Илья. Голос севший, хриплый. — Я не знаю имеет ли смысл то, что мы имеем здесь, но какая разница? В конце концов все эти руины сплошное доказательство того, что мы пытаемся сделать что-то, что даже душевнобольные посчитают синдромом.. Но само существование этих обломков говорит, что я.. навряд ли уже с этим всем завяжу.. ясно?! Устраивают такие слова? Через пять минут я непременно закопаю тебя вместе с ними в могилу, так что да — меня уже тянет блевать. Фил поднимает голову. Глаза красные, лицо пыльное. Он смотрит прямо на Илью — того самого, на кого хочется и кричать, и выть в голос, и получать странное удовлетворение от чужой злости. А сейчас хочется только одного: чтобы тот не убирал руку. — Не убирай, — шепотом говорит Фил. И сам ужасается своей честности. Жалко-жалко-жалко.. А Илья хмурится, напрягается всем телом. И все таки дает ему сильную оплеуху. Впринципе, Фил ожидал чего и похуже от этой живой бомбы замедленного действия. Например — Фил бы превосходно мог стать частью органического состава земли. — Какой же ты всë-таки придурок. — Закатывая глаза, отвечает он. И снова замахивается для очередного удара. Но, почему-то, по новому мистическому таинству, вторую руку с головы не убирает. Они сидят на обломках и тихо бранятся между собой, наблюдая за серым, не греющим солнцем. Никто из них не пытается строить новые мосты. И впервые никто не взрывает старые. Может, это и не нужно. Может, можно просто сидеть в руинах вдвоем, пока не поймешь, что руины — это тоже чей-то дом.