Откровения

Зуко ворочается на своей тонкой подстилке; галька и острые камни больно врезаются в бок. С раздраженным вздохом он перекатывается на спину и впивается взглядом в зазубренный свод пещеры, где в затухающем пламени костра пляшут слабые тени. Снаружи продолжает лить дождь. Бесконечная, ритмичная атака. Он не прекращается уже много часов — с тех самых пор, как они приземлились здесь на Аппе в поисках укрытия. — Нам стоит переждать здесь ночь, — сказал он тогда, высекая огонь из сырых веток. — Не хочу, чтобы Аппа летел в такой ливень. Аппа устроился быстро — огромная белая гора, мерно и глубоко дышащая у дальней стены пещеры, изнуренная целым днем полета. Но Катара не проронила ни слова. Она сидела перед огнем, скрестив ноги и прижав колени к груди, не отрывая взгляда от пламени. Огонь раскрашивал её лицо беспокойными мазками золота и тени; её голубые глаза казались темными и бездонными, а губы застыли узкой линией. За всё время полета она не произнесла ни звука. Она до белизны в костяшках сжимала поводья, стиснув челюсти и уставившись в какую-то далекую точку, видимую ей одной. Зуко тоже молчал, чувствуя ярость, всё еще клокочущую под поверхностью её спокойствия. Ярость, которую она не выплеснула, а лишь проглотила. Он знал: нельзя трогать рану, которая еще кровоточит. Поэтому он дал ей пространство. Время, чтобы подышать. Чтобы пережить горе. Чтобы свыкнуться с выбором, который она сделала, пощадив человека, убившего её мать. Теперь, когда костер давно превратился в тлеющие угли, он лежит без сна, прислушиваясь к шторму и храпу Аппы. Но сон не идет. Разум не желает затихать, снова и снова прокручивая образы, увиденные несколько часов назад. Катара, подчиняющая себе кровь солдата, словно марионетку на невидимых нитях. Абсолютный контроль и ужас этой сцены… Он даже не подозревал, что подобное возможно. Последствия этого открытия преследуют его. Неужели любой маг воды способен на такое? Или только самые одаренные? Если маги воды могут повелевать кровью, подчинять себе саму жизнь внутри человека, — какая надежда остается у любой армии? Горстка магов с такой силой могла бы сокрушать народы. Духи, они были бы непобедимы. Он вспоминает момент, когда Катара вскинула руки и остановила тысячи дождевых капель в воздухе, превратив их в застывшие кинжалы, мерцающие, словно осколки стекла. Она даже глазом не моргнула; вся её ярость перетекла в каждое из этих лезвий, направленных на убийцу матери. И она сама — непоколебимая, как луна, полная силы в каждом движении, с глазами, острыми от боли и гнева. Зуко тогда снял маску — он просто не мог дышать под ней, легкие сдавило от благоговения, ужаса и чего-то еще, чему он не мог подобрать названия. Чего-то, что застряло в груди и наотрез отказалось уходить. Катара всегда была сильной. Но это… это было откровением. Он сталкивался с ней бесчисленное количество раз, преследовал её по всему миру и только сейчас начал осознавать, как легко она могла бы его уничтожить. С такой силой, если бы Катара действительно хотела его смерти, он бы не лежал здесь сейчас. Он был жив лишь потому, что она выбрала милосердие. Выбрала пощадить его. Так же, как она пощадила Ян Ро сегодня. Потому что её сердце, даже когда оно пылает от горя и ярости, всё равно склоняется к состраданию. Всё равно выбирает свет. Он ловит себя на мысли, что хотел бы знать её лучше. Не просто поверхностные вещи, а то, где она научилась так точно фокусировать свою магию. Как выглядят её ежедневные медитации, если они у неё есть. Кто обучил её чему-то настолько невозможному, как магия крови. И более мелкие, человеческие детали. Те мелочи, из которых складывается жизнь. Каково это — расти в таком холоде, в деревне настолько крошечной, что она, должно быть, казалась краем света? Что она чувствовала, будучи последним магом воды среди своего народа? Смотрела ли она в детстве на горизонт, слыша внутри шепот о том, что рождена для великих дел, для чего-то большего? Интересно, что она помнит о своей матери… Он жалеет, что не знает её достаточно хорошо, чтобы понять, как помочь ей сейчас — как помочь переварить то, что случилось днем. Как утихомирить шторм, который всё еще бушует за этими голубыми глазами. Он понимает эту жажду мести. Искушение расплатой. Он знает, каково это — держать чью-то жизнь в своих руках, когда огонь в груди требует забрать её. То, как ярость может маскироваться под справедливость, пока не останется ничего, кроме пепла. Он знает тяжесть сожаления, которое приходит следом. Его взгляд скользит к ней. Катара лежит на своей подстилке, свернувшись калачиком, спиной к нему. Гаснущий отсвет костра очерчивает изгиб её плеч под одеялом. И тут он замечает дрожь. Слабую, невольную дрожь, пробегающую по её телу. Зуко хмурится. Огонь почти погас, и холод пещеры с каждой минутой вгрызается всё глубже. Не то чтобы он сам его чувствовал — его тело обычно всегда излучало жар. Он колеблется лишь секунду, прежде чем взять свое одеяло, решив, что Катаре оно нужнее. Осторожно, бесшумно он преодолевает короткое расстояние между ними; его шаги мягким эхом отдаются в пустоте пещеры. Он опускается рядом с ней на корточки и набрасывает одеяло ей на плечи, стараясь не разбудить. Катара шевелится прежде, чем он успевает отстраниться. Она перекатывается на спину, встречаясь с ним взглядом. В её глазах нет ни капли сна. Только тихая настороженность — будто она бодрствовала всё это время. Зуко замирает. Лицо обдает жаром. — Ты выглядела замерзшей, — бормочет он; слова неуклюже застревают во рту. Катара бросает взгляд на одеяло, затем снова переводит его на него. Выражение её лица смягчается — самую малую толику. — Спасибо, — шепчет она, и её голос звучит хрипло от долгого молчания. Он собирается отстраниться, но её пальцы вцепляются в ткань его рукава, удерживая на месте. — Подожди. Её голос тихий. Тише, чем когда-либо. Он находится достаточно близко, чтобы вдыхать её запах. Лемонграссовое мыло — резкий, чистый аромат. А под ним — нечто сладкое и хмельное, как мед, согретый на солнце. Глаза Катары кажутся более синими, чем обычно, — глубокими, как взбаламученное штормом море. Её взгляд медленно скользит по его лицу, изучая, очерчивая контуры шрама, изгиб челюсти, пока не останавливается на губах. Пульс Зуко запнулся. Почти неуловимым движением она придвигается ближе; её губы замирают в считанных дюймах от его собственных, их дыхание смешивается. — Что ты делаешь? — выдыхает он голосом, ставшим хриплым от бешеного стука сердца в груди. Она хмурится. В глазах мелькает что-то неустойчивое. Потерянное. — Я просто… не могу уснуть, — шепчет она. — Слишком много воспоминаний. — Она зажмуривается, будто пытаясь удержать этот поток. — Я хочу забыть. Хотя бы на мгновение. Её ладонь находит место на его груди, прямо над сердцем. Тепло её руки просачивается сквозь ткань — уверенное и трепетное одновременно. Она открывает глаза. — Ты поможешь мне забыть? Зуко тяжело сглатывает. В горле пересохло, дыхание стало неровным. «Это плохая идея», — тут же предупреждает внутренний голос. «Так нельзя заглушать боль», — хочет сказать он ей. — Катара… — Его голос — едва слышный шепот, а сердце колотится так громко, что он уверен: она чувствует это своей ладонью. — Прошу, — выдыхает она, и это слово буквально рассыпается, слетая с её губ. У Зуко всё переворачивается внутри. Вопреки здравому смыслу он наклоняется ближе. На один застывший миг мир сужается до пространства между ними. Ритмичный шум дождя, пляшущие отсветы гаснущего костра, судорожный вдох. А затем дистанция исчезает: она прижимается своими губами к его губам. Он отвечает на поцелуй — робко, с любопытством. Медленно, тихо и, можно сказать, почтительно, они начинают узнавать друг друга. Их носы сталкиваются, когда он наклоняет голову, чтобы найти лучший угол. Она приоткрывает губы в ответ. Агни, что они творят? Это не столько поцелуй, сколько искра. Короткий, неуверенный — он закончился почти прежде, чем Зуко осознал, что это произошло. Он отстраняется ровно настолько, чтобы коснуться её лба своим, пытаясь прийти в себя, вздохнуть. Мысли превратились в хаос из жара и неверия. Это Катара. Катара. Та самая девчонка, которая когда-то поклялась, что никогда его не простит. Та самая девчонка, чье доверие казалось невозможным завоевать. И он только что её поцеловал. Он что, спит? Он хочет извиниться, отстраниться, разрушить чары, в которые они угодили, — но её пальцы находят его рубашку, вцепляясь в ткань, словно ища опору. Этот жест заставляет его замереть. Её рука дрожит, и эта мелкая дрожь говорит ему обо всем. Скорбь, истощение, тоска. Первобытная потребность почувствовать хоть что-то, кроме боли. И в этот миг он понимает её до конца. Следующее решение она принимает за них обоих, притягивая его для нового поцелуя. Звуки сливаются воедино. Дождь, негромкое потрескивание углей, глубокое, ровное дыхание Аппы. Но под всем этим — звук его собственного пульса, громкий и настойчивый, отдающийся в нем предостережением и мольбой, пока они погружаются в этот ритм притяжения и борьбы. Сладкий, медовый аромат Катары разжигает огонь голода и страха где-то в глубине его живота. Агни, где она научилась так целоваться? Вспышки воспоминаний вспыхивают перед глазами. Катара, запрокинувшая голову в смехе над словами Тоф. Хитрая усмешка, когда она побеждает Аанга в дуэли. Её влажная, сияющая кожа, когда она возвращается после утреннего купания в озере, и капли воды, стекающие по её шее. Складка между бровей, когда она хмурится, глядя на него с подозрением в глазах. Моменты, детали, фрагменты. Всё это смешивается, сталкивается в потоке, который он не может остановить, не может сдержать. Он осознает с резким толчком в сердце, что по крупицам собирал её образ, сам того не желая. Словно какая-то часть его души выкладывала мозаику. Тихо. Бессознательно. Почему? Вопрос впивается в него, оставаясь без ответа. Всё, чего он когда-либо хотел, — это её прощение. Это должно было стать финалом. Единственным, к чему он позволял себе стремиться. Он говорил себе: если он будет работать достаточно усердно, если будет доказывать свою преданность снова и снова, она, возможно, однажды посмотрит на него без гнева. Возможно, они построят что-то похожее на доверие — союз, рожденный необходимостью и терпением. Он никогда не позволял себе желать большего. Никогда не позволял себе даже вообразить это. И всё же — это происходит. Это слишком. Слишком быстро. Слишком ошеломляюще. Гром в его пульсе, молнии, бегущие по венам. Он узнает вещи, к которым не готов. То, что её губы блаженно прохладные и невероятно мягкие. Что она целуется с той же неистовой концентрацией, с какой управляет стихией, будто весь мир сужается до одной точки. Что у неё вкус дождя на иссушенной земле. Он знает — и это его пугает. Он не заслуживает этого. Не от неё. Не после всего, что он совершил. Её рука находит его щеку, большой палец нежно очерчивает шрам, будто это что-то драгоценное. Этот жест снова встряхивает его память. В одно мгновение он возвращается в ту другую пещеру, где воздух был тяжелым от сияния зеленых кристаллов. Он видит её, сидящую напротив; её взгляд — спокойный и добрый, предлагающий ему то, чего никто не давал с тех пор, как исчезла мать. Понимание. Сострадание. Шанс. Она была первым человеком, коснувшимся его шрама. Первым, кто коснулся его с нежностью и заботой. Первым, кто заставил его поверить — пусть лишь на мгновение, — что он может быть кем-то большим, чем то, что выковал из него отец. И он предал эту веру. Воспоминание вонзается в него сейчас, острее пламени. Он жалеет, что не может вернуться в те катакомбы и поступить иначе. Боль в груди растет — первобытная, отчаянная. Он хочет — нет, ему нужно — как-то всё исправить. Заменить память о своем провале чем-то, что не будет горечью. Доказать, пусть лишь в это мимолетное мгновение, что он больше не тот мальчишка. И он целует её глубже. В этом есть порыв, отчаяние. Его губы движутся с пугающей решимостью, почти умоляюще, словно он может переписать прошлое одной лишь силой воли. Его рука скользит к изгибу её шеи; пальцы касаются теплой кожи, а затем большой палец осторожно ложится на ключицу. Немой вопрос. Он замирает, не зная, где ему позволено коснуться, не понимая, сколько она предлагает и сколько ему разрешено взять. Что они вообще творят? Как далеко она хочет зайти? Агни, неужели это происходит наяву? Словно услышав невысказанный хаос внутри него, Катара вцепляется в его рубашку и тянет на себя. «Это сон, это всего лишь сон», — крутится в голове мерным, недоверчивым ритмом, даже когда тело предает его. Кровь вскипает, пульсируя под кожей; каждый нерв натянут до предела, когда он нависает над ней. «Так бы это ощущалось?» — дикая, шальная мысль. «Если бы она подчинила мою кровь?» Эта идея пугает его, но он не может отрицать само чувство. То, как его тянет к ней, словно невидимым течением, которое затягивает всё глубже. Голод расцветает, выедая его изнутри с поразительной жадностью. Он гадает, где тот прятался всё это время, свернувшись клубком в ожидании. Их поцелуи становятся жадными. Между ними больше не осталось ничего робкого. Это должно было казаться неизведанной территорией, но… это не так. Он знает эту её сторону. Он сталкивался с ней в пылу битвы. Точность её ударов, то, как она отвечает силой на силу и никогда не уступает. Это испытание воли. Испытание стойкости. Испытание власти. Огонь сталкивается с водой, с шипением превращаясь в пар. Это та Катара, которая не сдается без боя. Катара, которая наслаждается вызовом. Неумолимая и пронзительная, как электрический разряд. Он смещается, его губы скользят от её рта к линии челюсти — и тогда он чувствует этот вкус. Соль её слез. Осознание бьет наотмашь, как ледяная вода. Жар в груди захлебывается и гаснет в мгновение ока. «Идиот», — думает он про себя. Она плачет. Она в ярости, она скорбит, и… всё это неправильно. Пульс всё еще колотится неровно, когда он отстраняется, затаив дыхание. Он мягко целует её в лоб и шепчет: «Всё хорошо», прижимаясь губами к её коже. Тягучее мгновение растягивается. Их дыхание переплетается — теплое, сбивчивое, застывшее в хрупкой тишине. И тогда внутри неё что-то обрывается. Рыдание вырывается из её груди — надрывное, полное боли, и она прижимается к нему всем телом, словно оно не в силах больше выносить этот груз. Зуко реагирует инстинктивно: руки смыкаются вокруг неё, притягивая ближе, становясь её якорем. «Дурак». Он прижимается щекой к её волосам, стиснув челюсти, пока чувство вины сворачивается тугим узлом в животе. Ему следовало догадаться. Следовало остановить это раньше. Она разбита, она заново оплакивает мать. Конечно, ей нужно совсем не это. И всё же… она ведь сама просила его, верно? Даже умоляла. Но он всё равно чувствует, что подвел её. Подвел тем, что не смог дать утешения, которое продлится дольше мига, тем, что не знает, как облегчить её ношу. Где-то в глубине души он ведь знал, что боль нельзя исцелить таким способом. Так почему же он согласился? «Эгоист». Её горячие слезы пропитывают его рубашку, впитываясь в ткань, в его кожу. Он крепче сжимает объятия, сам того не осознавая, — будто может удержать это горе, выливающееся из неё, будто его рук может быть достаточно. Время ускользает. Проходят минуты, а может, и больше. Он не считает. Прислушивается к ритму её всхлипов, к тому, как они нарастают и затихают, пока постепенно, капля за каплей, не наступает тишина. Её тело обмякает, напряжение уходит, и она затихает в его руках, обессиленная. Когда она наконец засыпает, этот сон нельзя назвать мирным. Дыхание остается неровным, пальцы разжались, но не полностью — словно даже во сне она к чему-то готовится. Зуко ждет. Только убедившись, что она не проснется, он начинает шевелиться, осторожно высвобождаясь из её объятий. Он укладывает её бережно, помогая повернуться на бок, и ждет, пока её положение не станет устойчивым, прежде чем отстраниться окончательно. Расстояние кажется неправильным в ту же секунду, как оно возникает. Он всё равно отворачивается и возвращается к своей подстилке. Садится на край, уперевшись локтями в колени, и смотрит на тлеющие угли костра. Разум отказывается затихать. Мысли кружатся, неумолимо возвращаясь к тому, что только что произошло. К тому, что это значит. Если это вообще хоть что-то значит. Он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая через нос. Как им теперь вернуться назад? Назад к колким замечаниям и настороженным взглядам, к тому хрупкому ритму, который они только-только начали нащупывать? Теперь он знает слишком много. Форму и изгибы её тела под своими руками. Тепло её кожи. Мягкость волос, прижимавшихся к его щеке. До этой ночи он не думал о ней в таком ключе. Не совсем. Она была для него... чем-то иным. Вынужденным союзником. Потенциальным другом. Напоминанием обо всем добром и самоотверженном, чем он сам не являлся. Но затем она посмотрела на него этими глазами, полными бушующего шторма, и утянула его за собой на дно, а он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он не знает, сколько сидит так — с глазами, горящими от бессонницы и вины, — пока дождь не стихает и не начинает вставать солнце. Катара просыпается медленно, дезориентированно; она моргает, глядя на стены пещеры, словно забыв, где находится. Он наблюдает, как она садится, протирая глаза. Её прическа расплелась, волосы спадают на плечи небрежными спиралями. Выбившиеся кудри льнут к шее. Вид такой Катары — сонной и растрепанной — бьет по нему с сокрушительной силой. Это кажется невыносимо, запредельно интимным. Она оборачивается. Их глаза встречаются. По её лицу пробегает тень осознания, сменяясь чем-то более острым. Памятью. Она сгущается в её взгляде, как грозовые тучи, и Зуко чувствует, как то же самое происходит с ним: в груди всё сжимается, когда ночь возвращается к нему фрагментами, которые уже невозможно «развидеть». Он первым отводит взгляд. Сердце стучит о ребра слишком громко в этой тишине. — Зуко, — говорит она. Тихий голос. Охрипший от слез. Пронизанный изнурением. Звук его имени на её губах скручивает ему живот, крадет дыхание. Он внутренне готовится к чему угодно. К её сожалению. Гневу. Отвращению. — Насчет прошлой ночи… Её слова повисают между ними, как дым. Он закрывает глаза. Пульс не желает замедляться. Она не заканчивает фразу, и это молчание говорит само за себя. — Не беспокойся об этом, — бормочет он, поднимаясь на ноги и всё еще не в силах посмотреть на неё. — Нам не обязательно об этом упоминать. Он занимает себя тем, что сворачивает подстилку; руки действуют неуклюже, движения слишком резкие. Через мгновение Катара тоже встает. Она начинает собирать вещи — медленно, скованно, словно двигаясь внутри сна, от которого еще не до конца очнулась. Звук холста, скребущего по камню, заполняет тишину. Они грузят вещи на Аппу. Бизон потягивается, издавая глубокий зевок; его хвост лениво колышется, когда он стряхивает остатки сна с шерсти. Зуко невольно завидует ему — той легкости, с которой Аппа спал, пока сам Зуко боролся с собственным мятущимся разумом. Зуко затягивает последний ремень на вьюке и уже собирается взобраться в седло, когда рука Катары мягко ложится ему на плечо. — Зуко. Он делает медленный вдох, прежде чем обернуться. Голубые глаза Катары теперь смотрят яснее, хотя в их глубине всё еще мерцают тени. Она поджимает губы, словно пытаясь взять себя в руки. Он заставляет свой взгляд застыть на её глазах, не опускаясь к губам. К тем самым губам, вкус которых, как он теперь знает, подобен дождю. Он хоронит эту мысль глубоко внутри, вместе с воспоминанием о том, как чувствовал её в своих руках, как ощущал мерный подъем и опускание её груди, когда она заснула, уткнувшись ему в подбородок. Он прячет всё это в самую глубину своей души, вместе со всем тем, что он не должен чувствовать. — Насчет прошлой ночи… — повторяет Катара, обхватывая себя руками, будто утреннее солнце еще не успело наполнить пещеру теплом. — Я чувствовала… столько всего после встречи с Ян Ро. Снова вспомнила ту ночь, когда умерла мама, я… — Её ресницы дрожат. В глазах стоит блеск, ловящий свет. «Расскажи мне», — отчаянно думает он. «Расскажи мне о своей матери. Я хочу знать всё, что тебя преследует. Возможно, мы сможем прогнать это вместе». Его самого пугает, насколько искренне он этого хочет. Насколько сильно он в этом нуждается. Она рассказала бы всё это Тоф, или Суюки, или даже Аангу. Но не ему. Он этого не заслужил. Ни её доверия, ни её откровений. Той части её души, которая всё еще кровоточит, стоит лишь заговорить о ней вслух. Катара делает прерывистый вдох, глядя куда-то вдаль. — Эти воспоминания сводили меня с ума, и мне просто нужно было… Она снова замолкает. Кажется такой маленькой. Сейчас она не тот маг, что повелевает океанами или непоколебимо стоит в битве, а кто-то гораздо моложе. Обнаженная в своей уязвимости так, как она никогда бы не позволила видеть себя долго. Зуко чувствует это как удар в грудь. В нем вспыхивает гнев, огонь лижет ребра. Гнев не на неё, а на человека, из-за которого её голос звучит так — затравленно и неуверенно. — С моей стороны было неправильно просить тебя о… — Её голос срывается, слова сохнут на языке. Румянец заливает её щеки. Он гадает, что именно она вспоминает в этот момент. Какая часть той ночи мелькает перед её глазами. — Как я и сказал, — негромко прерывает её Зуко, избавляя от неловкости, — нам не обязательно об этом упоминать. При этих словах она выпрямляется, расправляя плечи и решительно вскидывая подбородок. — Я хочу, чтобы ты знал: в этом нет твоей вины, — наконец произносит она, и голос её звучит уже тверже. — Я беру всю ответственность на себя. Он едва не смеется в ответ — сухой, надломленный звук застревает в горле. Зуко поднимает руку и потирает затылок. — Ну, в чем-то была и моя вина. Я мог отстраниться в любой момент, — лицо обдает жаром, стоит словам сорваться с губ. — И ты это сделал, — быстро вставляет она, и румянец на её щеках становится гуще. — Прежде чем всё стало слишком… жарко. Воспоминание о том, как она выдыхала ему в губы, вспыхивает в сознании. Пульс подскакивает прежде, чем он успевает его укротить. «Слишком жарко». Агни, как бы она назвала тот огонь, что до сих пор тлеет в его венах? — Прости за эти слезы, — бормочет она, теперь уже смущенно. — И… спасибо за то, что, ну, знаешь… держал меня. Это было… хорошо. Что-то в её тоне — уязвимость, тихая искренность — цепляет его за живое. Зуко позволяет слабой улыбке промелькнуть на лице и слегка подталкивает её плечом. — Эй. Если тебе когда-нибудь понадобится плечо, чтобы поплакать, я рядом. Для этого ведь и нужны друзья. Слово «друг» кажется странным и неуместным рядом с воспоминанием о том, как её пальцы сжимали его рубашку, притягивая вниз, как они путались в его волосах… Он сжимает руки в кулаки, заставляя и это воспоминание уйти вглубь. — Спасибо, Зуко. Катара улыбается, поднимая взгляд. На мгновение он задерживается на его губах, прежде чем она спохватывается и отворачивается, забираясь в седло Аппы. Зуко следует за ней, подавляя призрак усмешки, когда запрыгивает следом.

***

Суюки находит Катару на берегу реки; та сидит, подтянув колени к груди. — Эй, — мягко говорит Суюки, опускаясь рядом. Катара отворачивается, поспешно вытирая щеку рукавом. Слышится едва уловимый звук — короткий, прерывистый всхлип, — прежде чем она снова смотрит вперед и выдавливает приглушенное: — Эй. Суюки поджимает губы, глядя, как речная рябь шепчется с камнями, и раздумывает, как подступиться к этой понурой девушке. Она никогда не видела Катару такой. Властной — да. Неистовой, пламенной, заботливой до самоотречения — безусловно. Но эта тихая, пустая тень Катары отзывается в груди Суюки холодным беспокойством. Она представляет, как бы с этим справился Сокка. Наверняка какая-нибудь дразнящая шутка или драматичный жест. Она решает попробовать вариант помягче. — Так, — начинает она намеренно легким тоном. — И что ты тут делаешь в таком гордом одиночестве? Катара пожимает плечами, не поднимая глаз. — Просто… пришла сюда подумать. Суюки ждет, давая ей пространство. Когда тишина затягивается, она толкает Катару плечом. — И о чем же ты думаешь? — О поездке. Только и всего. Никаких подробностей, никакой горечи. Просто короткий, усталый выдох. Суюки не нужны уточнения. Она знает, о какой поездке речь, и по тяжести в голосе подруги понимает: всё прошло не совсем так, как планировалось. Она тихо вдыхает. — Ты… хочешь поговорить об этом? — Не особо. Суюки немного сникает. Она кивает, стараясь не показать разочарования. — Хорошо, — шепчет она, заправляя прядь волос за ухо. — Пойду тогда посмотрю, чем там занят Сокка. Она уже начинает подниматься, но голос Катары останавливает её. — Я думала о своей маме. Суюки замирает на полудвижении и медленно опускается обратно. Она ждет. — Я постоянно вижу её, — шепчет Катара, не отрывая взгляда от воды. — Последний миг перед её смертью. Как она прятала меня от магов огня, напавших на деревню. Как она сражалась, чтобы защитить меня. — Голос надламывается. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как падает её тело. Я даже не могла закричать, иначе Ян Ро нашел бы и меня. Снова быстрый взмах рукава. У Суюки сжимается сердце. Она обнимает девушку за плечи и притягивает к себе. — Я даже представить не могу, каково это было, — тихо говорит она. Катара прислоняется к ней, кладя голову на плечо Суюки. — Мы с Зуко нашли его, — шепчет она. Суюки замирает, затаив дыхание. — Он оказался не таким, как я ожидала. Годами он был монстром из моих кошмаров. Но когда я увидела его… — её голос дрожит. — Он был просто жалким, сломленным стариком. Я могла покончить с ним. Так легко. Суюки отсчитывает три удара сердца в наступившей тишине. — Но ты не стала, — мягко произносит она. — Не стала. Голос Катары рушится, и на этот раз она не пытается скрыть слезы. Суюки молчит. Она просто держит её — крепко, спокойно, так, как ей самой хотелось бы, чтобы кто-то держал её после её первого боя. Река напевает рядом с ними, терпеливая и беспристрастная. Позже, после ужина, Суюки снова оказывается рядом с Катарой — помогает мыть посуду. Катара берет тарелки, которые приносит Суюки, и с помощью магии воды ополаскивает их до блеска. — Спасибо, — говорит Катара. Суюки поднимает глаза. — За посуду? — За то, что было раньше. — Губы Катары изгибаются в маленькой, благодарной улыбке. — У реки. В груди у Суюки разливается тепло. — Ты всегда можешь поговорить со мной, ты же знаешь. Улыбка Катары становится ярче. — Сокка, конечно, замечательный, — говорит она, и в её глазах мелькает озорство, — но я всегда хотела иметь сестру. Суюки смеется. В последующие дни Суюки начинает замечать в маге воды перемены. Тяжесть, что когда-то висела на ней, кажется, спадает — капля за каплей. Улыбки снова достигают глаз. В походку и магию возвращается уверенность. Когда она смеется — по-настоящему смеется, — этот смех звучит полно и открыто, больше не придавленный горем. Она поддразнивает Аанга и Тоф, как раньше, и Суюки ловит себя на чувстве благодарности за этот звук, плывущий по лагерю, словно старая знакомая мелодия, которая наконец вернулась. Всё стало проще теперь, когда Катара открыто простила Зуко и приняла его в команду. Напряжение, что раньше густо висело между ними, истончилось, сменившись чем-то иным, чему трудно подобрать название. Сначала Суюки убеждает себя, что ей кажется. Но потом она начинает замечать детали. То, как Зуко предугадывает нужды Катары прежде, чем она успеет их озвучить. Как он помогает ей помешивать похлебку без лишних просьб или молча расставляет миски, когда она начинает накладывать еду. Как он высушивает белье, которое она только что постирала, легким щелчком пальцев, или возвращается с рынка со специями, которые, как он знает, ей нравятся. Для любого другого это выглядело бы как обычная командная работа. Справедливо — каждый вносит свой вклад. Но Суюки не проведешь. Потому что она замечает и невольные мелочи — едва заметный румянец на щеках Катары, когда они случайно натыкаются друг на друга или соприкасаются плечами, проходя мимо. Она видит, как взгляд Катары скользит к Зуко через костер. Как его глаза провожают её, когда она уходит в свою палатку каждую ночь. Между ними чувствуется осторожная осознанность — хрупкая и невысказанная. Суюки поражена тем, что больше никто этого не видит. Сокка слишком поглощен своей бесконечной чередой шуток и изобретений. Аанг — милый, искренний Аанг — слишком наивен и до сих пор убежден, что сердце Катары принадлежит только ему. А Тоф… что ж, Тоф слепая, ей простительно. Следующий день проходит в купании в реке. Катара и Аанг превращают тренировку по магии в полномасштабную войну брызг, которая вскоре затягивает всю команду. Суюки не помнит, когда в последний раз так смеялась — бока болят, в легких не хватает воздуха, но она не может остановиться. Звук их радости разносится над водой, дикий и свободный, будто они на один короткий золотой миг забыли, что мир всё еще охвачен войной. Она обожает это. Легкое товарищество, перепалки, общий ритм движений. Ей нравится видеть Аанга беззаботным и по-детски счастливым, не обремененным судьбой. На мимолетное мгновение она хочет, чтобы всё было иначе — чтобы он мог навсегда остаться ребенком, летать на Аппе, соревноваться с ветром и играть с Момо вместо того, чтобы нести на своих плечах судьбу мира. Солнце поднимается выше, припекая берег, пока воздух не начинает дрожать от зноя. Когда Катара выходит на берег, Суюки следует за ней. Они устраиваются в тени высокой ивы. Катара вскидывает руки и плавным движением вытягивает воду из своих волос и одежды, а затем делает то же самое для Суюки. Прохладные капли поднимаются с кожи Суюки, оставляя её сухой. — Спасибо, — говорит Суюки, проводя рукой по плечу. Там, на реке, Аанг обрушивает гигантский водяной пузырь на ничего не подозревающую Тоф. Суюки смеется над потоком творческих угроз, которые за этим следуют. Но когда она взглядывает на Катару, та не смеется. Её взгляд устремлен дальше по берегу — на Зуко, который пускает блинчики по воде вместе с Соккой. Солнечный свет ловит резкие контуры его лица. — Слушай… — начинает Суюки. Катара не отвечает, её глаза всё еще прикованы к Зуко. Суюки прочищает горло. — Что произошло между тобой и Зуко в той поездке? Катара вздрагивает от вопроса, и на её щеках расцветает красноречивый румянец. — О чем ты? — Я о том, — говорит Суюки, — что между вами что-то изменилось. Катара моргает. — Ну, конечно изменилось. Мы теперь друзья. Он помог мне найти Ян Ро. Суюки вскидывает бровь, сдерживая улыбку. — Друзья, значит? Плечи Катары слегка опускаются, взгляд снова уплывает к реке.  — Друзья, — повторяет она, и голос её затихает; слово звучит мягко и неуверенно. Суюки долго наблюдает за ней, пока кусочки пазла молча не встают на свои места. Она подталкивает ногу Катары своей, снова привлекая её внимание. — Знаешь, — мягко говорит Суюки, — я серьезно говорила тогда. Ты можешь рассказать мне что угодно. Я здесь, если захочешь поговорить. Катара кусает губу, глядя куда-то вдаль. Суюки почти видит битву за этими голубыми глазами. Борьбу между желанием сохранить тайну и потребностью исповедаться. — Эта поездка заняла у вас несколько дней, — легко добавляет Суюки с дразнящей улыбкой. — Аппа не может лететь так долго без отдыха. Вам наверняка пришлось где-то остановиться на ночь. Катара стонет и падает спиной на песок. Она закрывает лицо рукой с измученным вздохом. — Ты гораздо более наблюдательна, чем люди думают, Суюки, — бормочет она. Суюки смеется, ложась рядом с ней. — Что я могу сказать? Я воин Киоши. Нас учили наблюдать и замечать детали. — Ну да. Нам пришлось остановиться. — Катара убирает руку и смотрит вверх сквозь полог деревьев. — Дождь лил такой, что в трех футах ничего не было видно, Аппа выбился из сил… и там была пещера. Суюки переворачивается на живот, опираясь на локти. — Пещера, значит? — она кладет подбородок на ладони. — И? Катара закатывает глаза, хотя на губах играет невольная улыбка. — И ничего. Мы разбили лагерь. В какой-то момент ночью он заметил, что мне холодно, принес мне свое одеяло и… — голос затихает, она зажмуривается, будто готовясь к удару. — …мы поцеловались. На мгновение мозг Суюки дает сбой. — Вы что?! — её голос звучит выше, чем она планировала. — Погоди… кто кого поцеловал? Как… — Я не могла уснуть той ночью, — перебивает Катара. — Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела лицо мамы перед смертью. Воспоминание крутилось снова и снова, сводя меня с ума. А потом подошел Зуко. Суюки затихает, вся веселость испаряется. — Он был таким терпеливым, — продолжает Катара, голос начинает подрагивать. — Всю дорогу он просто… позволял мне злиться. Он не пытался остановить меня, или «исправить», или сказать, что пора двигаться дальше, как всегда делают Аанг и Сокка. Он просто был рядом. Тихий. Спокойный. Поддерживающий. И когда он протянул мне это дурацкое одеяло, я просто тонула во всем том, что пыталась не чувствовать, и, наверное, мне отчаянно нужно было на что-то отвлечься… — Она делает судорожный вдох. — Я попросила его помочь мне забыть. Пульс Суюки замедляется, мысли догоняют тяжесть услышанного. — И он помог тебе, — мягко произносит она, — поцеловав тебя? Краска заливает щеки Катары. — Ну… я вроде как сама попросила его об этом. Суюки выпускает воздух, который, как оказалось, задерживала. Мысли несутся вскачь — Зуко и Катара, надо же! — и всё же, глядя на лицо подруги, она не видит там и тени стыда. Только изнурение. Смятение. Острую боль от чего-то, что она всё еще пытается осознать. — Оу, — наконец говорит Суюки, и её тон становится совсем нежным. — Но я думала… ты ведь ненавидела его раньше? Катара издает слабый, влажный смешок. — Я тоже так думала. А теперь… я не знаю, что думать. Не знаю, что делать. Мне кажется, я всё испортила, сделала так, что между нами теперь эта неловкость. Суюки склоняет голову набок. — Это не обязательно должно быть чем-то грандиозным. Тебе нужно было забыться. Нужно было отвлечься. Катара качает головой. — Мне казалось, что там было нечто большее. Будто… дело было не только в желании забыть, но и в… желании его самого. И я не отстранилась. Суюки инстинктивно тянется к ней и ободряюще кладет руку на ладонь Катары. — Катара… всё в порядке, — тихо говорит она. — Это не значит, что ты сделала что-то плохое. Ты человек. Тебе было больно. Ты позволила себе чувствовать. Это нормально. Катара выдыхает, и у неё вырывается короткий, дрожащий смешок. — Я даже не понимаю, что это значит. Я… я так запуталась. И я чувствую… всё сразу: гнев, вину… облегчение. Суюки сжимает её руку. — Значит, это значит ровно то, что ты чувствуешь прямо сейчас. Этого достаточно. Тебе не обязательно во всем разбираться немедленно. Её взгляд перемещается на Зуко у кромки воды. Она знает, что у принца Народа Огня свои тени, своя история боли и безрассудства. Он может быть опасным и непредсказуемым. И всё же она видит заботу в его движениях по отношению к Катаре. Суюки тихо вздыхает; на сердце у неё и тревога, и понимание. Она знает, что не может оградить Катару от всего на свете, не может защитить её от того, что будет дальше. Но она может быть здесь. Может выслушать. И, возможно, думает Суюки, это именно то, что нужно Катаре больше всего сейчас: кто-то, кто видит, кто понимает, кто доверяет ей самой разобраться в хаосе собственного сердца. Кто-то, кто поможет нести этот груз — не пытаясь его исправить и не пытаясь его контролировать.