Почти «знакомец»

      — Ага… угу… да-да… понимаю, какой ужас! — без видимого энтузиазма отвечал мужчина, лишь изредка складывая слова в более-менее развёрнутые предложения. Кэсс, его горячо любимая подруга, обожавшая до звёздочек перед глазами на досуге заниматься проеданием плеши, точно моль в человеческом облике, уже третий раз за день беспокоила его звонком. Вот же прорва неугомонная. Уилл, безусловно, неимоверно рад тому факту, что хоть кому-то на этой необъятной планете он действительно нужен. Это, знаете ли, не на шутку воодушевляло, заставляя жить дальше, несмотря на все невзгоды.       Звонила она, кстати говоря, всё по той же причине, что и в первый раз: бедная Кэсс не успокоится, пока наверняка не удостоверится, что с ним, горячо любимым и неприкасаемым Уиллом Янгом, всё больше, чем просто «Кэсс, я в порядке».       «Знаете, где она видала такой ответ? Вот и я о том же».       — Эй-эй, я знаю, о чём ты сейчас думаешь: «Да я правда в порядке, Кэсс. Всё хорошо, Кэсс. Чего прицепилась, Кэсс?» — женский голос на том конце провода сквозил неподдельным раздражением. Такой резкой она становилась лишь в двух ситуациях: если Уилл сглупил, понимал это, но не признавал, или сглупил, но отказывался воспринимать сам факт наличия проёба. Сейчас, как вы могли догадаться, он проходил по второй «статье».       — Ты, амёба эдакая, реально не видишь проблемы в том, что он сделал?! — скрежетала она зубами, а Уилл был почти уверен, что Кэсс не находила себе места. Небось нарезала круги по комнате, не зная, куда себя деть от негодования. — Он же мразь натуральная, пойми!       — Не такая уж и «натуральная», — глухо усмехнулся Уилл, ловя в ответ вымученное: «Ой, бля-я-я-ть».       — Ну да, нам же для полноты картины только тупых шуток и не хватало. Молодец, Уилл, решил проблему как положено — по-мужски! — Кэсс, если кто не понял, абсолютно точно не разделяла веселья Уилла. Он готов был поставить свой Porsche на то, что в данный отрезок времени, наполненный болезненными возгласами и причитаниями мамочки-Кэсс, та мельтешит из стороны в сторону, пытаясь найти неведомый «островок спокойствия», но всё тщетно. Какое может быть спокойствие, когда тут такая драма в прямом эфире?       — И вообще, всё я прекрасно понимаю, — отрезал он, не желая раздувать из мухи слона. Кэсс же, участливая и крайне дотошная дама, строила на этот счёт диаметрально противоположные планы.       — Да ни хуя, mein lieber, ты не понимаешь. Каждый, сука, раз одно и то же, а итог как был плачевным, так и остался. Вот что мне с тобой делать?       — Любить, ценить… — только начал он, как динамик телефона разразился завываниями, наполненными искренней вселенской болью.       — У-у-у-у-у-у-у… — мерзенько застенала Кэсс, растягивая гласные в какие-то невообразимые сатанинские блеяния, которые горланят в полнолуние на кладбище, — ты просто невыносим, mein lieber.       Она продолжила выть, намереваясь, по всей видимости, тем самым изгнать из него как спесивую дурь, так и последние функционирующие нервные клетки.       Вскоре Уилл не выдержал, едва слышно шлёпнув пятернёй по столу. Помогло ли? Лучше не спрашивать. Только проступивший пот размазал. Жарко настолько, что хоть до трусов раздевайся. Ещё и чёртов кондиционер бессовестно навернулся, не отслужив предписанные три года, хотя огромная цветастая надпись на коробке из-под этого чуда техники гласила обратное. Поработал полтора года и сдох, а ты думай, что хочешь: то ли производители — мечтатели, каких поискать, раз пишут несусветную околесицу вроде «прослужит больше трёх дивных лет», то ли кондиционер бракованный попался. Мол, просто не повезло, и производитель ни при чём.       Хотел, значит, привести Кэсс в чувства, подключив к словам «элемент неожиданности», но не рассчитал и бухнул ладонью — так слабо, будто хотел погладить, а не выбить звонкое дребезжание, прокатившееся по всей поверхности дубовой столешницы. Вот идиот.       Оставалось разве что через рот, словами. А то ещё немного — и пришлось бы устраивать скоропостижные поминки барабанных перепонок:       — Ну всё-всё! Кэсс, — позвал он.       Без толку — она лишь прибавила в голосе, беря чуть ли не пятую октаву.       — Кэсс, — более настойчиво повторил Уилл, надеясь, что в какой-то момент ей просто надоест изводить его.       Ни хуя подобного.       — КЭСС, БЛЯТЬ! — гаркнул, что называется, припечатал. Кэсс, явно неожидавшая такого сюжетного поворота в их трагикомичном сюжете, крупно вздрогнула, поперхнулась слюной и надсадно закашлялась.       Подождав, когда на том конце воцарится тишина, означающая, что связь с миром восстановлена, а лёгкие, вроде как, на месте, Уилл решил, что теперь Кэсс сможет не просто слушать, а даже услышать то, что он хотел донести до неё в предыдущие разы.       — Тебя, наконец, отпустило?       — Да, — твёрдо, с готовностью слышать, а не просто слушать, отозвалась горе-певица.       — Я рад. Что ж, теперь к делу. — Уилл, хоть и был вымотан её напористостью, всё же нашёл в себе силы на лёгкие нотки заинтересованности в том, что придётся размусоливать по меньшей мере в пятый раз.       — Попытайся, mein lieber, звучать более убедительно, чем в прошлые четыре раза. Оке’й? А то это твоё: «Да мне реально было нормально, ты же меня знаешь» — как поссать сходить. Валяй.       — Валять в туалете будешь, — не удержался от колкости Уилл.       — Уилл Бенджамин Янг, — пригрозила Кэсс, чётко проговаривая каждую букву. Уилл знал этот тон. Понял-принял, не дурак.       — Боже, женщина, а сама-то. Тебе, значит, можно меня изводить, а мне тебя — нет?       — Нет, — коротко, зато ясно до кристаллического блеска. Ну и чем прикажете крыть?       — Ладно, — отступил Уилл, явно не готовый к новой порции миниатюры «раненая альфа-самка отпугивает всех зверей в округе своим альфа-воем».       — И-и-и? — с нажимом протянула она, намекая, что пора бы вернуться к основной теме разговора.       «Эх, как же неохота заново распинаться. Боги! Как ей угодить?»       — Уилл, — её голос обрёл непривычную глубину. Ага, настолько всё серьёзно. Уилл аж подобрался. Он слышал, как она тихо сопит носом и, по всей видимости, собирается с мыслями. Немного повременив, она продолжила всё тем же тоном, который должен маркироваться плашкой «для особых случаев». — Я, если ты не заметил, всерьёз обеспокоена твоим нынешним состоянием. Понимаю, конечно, что ты мужик статный и гордый, жизнь, в конце концов, повидавший, но это не отменяет того, что ты тоже можешь испытывать дискомфорт — как физический, так и психологический. Мне не нужны банальные оправдания, как и не нужны ответы на отвали, лишь бы отвязалась. Поверь, этот разговор нужен не столько мне, сколько тебе. Я знаю тебя лучше, чем, сука, родную мать. И сейчас в твоей голове мелькают мысли в духе: «Чтоб такого ляпнуть, лишь бы поверила и, наконец, отстала».       Она сделала паузу, снова подбирая нужные — так, как умела только Кэсс, — слова. Уилл головой-то понимал, что эта женщина безапелляционно права, но признавать этого не хотел в силу своей беспросветной упёртости.       — Знаешь что, mein lieber, — как же он любил-ненавидел это чёртово прозвище. Но о чертовски приятно-неприятной сущности прозвища — позже, а то там Кэсс, оседлавшая весьма прозаичную волну, вещала вовсю, — …именно поэтому тебе стоит сфокусироваться на себе.       Так он уже. Вон — полмонолога в трубу улетело, пока он подвис. Кэсс не собиралась замолкать.       — Ты постоянно твердишь, что всё «оке-чпоки». Вот только я этой «ладности-складности» в твоей жизни не замечаю.       — Но ведь всё действительно хорошо, — стоял на своём Уилл. Он, честно говоря, не видел ни капельки смысла в этих нравоучениях.       — Хорошо… — повторила Кэсс, будто пробуя слово на вкус. Фыркнула, как бы отплёвываясь от явно неподходящей к его ситуации оценки, и взвилась вершительницей правосудия:       — Хорошо, говоришь?! Ты, mein lieber, — всегда, когда раздражается, сыплет этим блядским «майн либером», — явно не догоняешь. Мозг не пробовал просветить? Может, его и вовсе нет, раз ты начинаешь выдавать желаемое за действительное?!       Кэсс разошлась не на шутку.       — Кэсс, ты перегибаешь. Всё же не настолько плохо, — изнемождённо вздохнул Уилл, попутно массируя виски, которые словно почувствовали атмосферу беспросветного пиздеца и решили внести свою лепту в виде резкой, режущей боли.       — «Всё же не настолько плохо», — карикатурно-шепеляво передразнила эта чертовка. — Плохо, mein lieber, плохо. Плохо настолько, что хоть прямо сейчас иди да вешайся.       Да неужели? То-то он не знает.       — Так, я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, но сейчас не об этом. Уилл, тебе не нужны эти грёбаные, ни к чему не ведущие отношения.       — Нужны хотя бы потому, что он даёт мне то, в чём я нуждаюсь.       Уилл готов поспорить, что на эти слова она лишь раздосадованно покачала головой.       — Нет, Уилл, ты в этом не нуждаешься. Шон перегибает в постели — и это я ещё мягко выразилась. Ты, блять, настолько привык к нему за эти два с небольшим года, что не можешь его отпустить чисто из привычки.       — Но мне нравится, когда грубо, — стоял на своём Уилл.       А что такого? Он, вообще-то, был закоренелым поборником грубого секса, не брезгующим всякого рода «извращениями» в лице ролевух, связываний, кроссдрессинга и всего того, что было способно скрасить само по себе достаточно примитивное действо. Люди настолько привыкли к приправленной еде, различным пищевым добавкам в виде усилителей вкуса, что его видение секса можно было объяснить через эту призму. Секс он любил исключительно с добавлением «приправ».       — Нравится ему, — фыркнула Кэсс. Как только желчью не плевалась при упоминании Шона — загадка. Если научится, то без этого, Уилл был уверен, не обойдётся ни один их разговор. — И я, вообще-то, ничего против не имею, но неделю назад он набросился на тебя с кулаками из-за того, что грёбаный доставщик, цитирую: «Облизывал тебя откровенно хищным взглядом, а ты, кусок шлюшьего потроха, никак это не пресёк». Он, блять, пиздил за это тебя, Уилли, тебя! А не ебаного доставщика, — зло выплюнула Кэсс и задышала так грузно, с какой-то животной яростью, что мурашки непроизвольно проложили маршрут от головы до пят.       — Но я, если ты не забыла, в долгу не остался — вломил ему в ответ, — не растерялся Уилл, вовремя припомнив: «Если что, так всё — пиздец». Поминай как звали. Самодовольная улыбка лишь слегка тронула его губы, а от всевидящей и всеведущей Кэсс не скрылось даже это.       — Лыбишься, да? — с напускной суровостью спросила она. — Улыбайся, mein lieber. Улыбайся, пока можешь, а то скоро этот ублюдок все зубы тебе выбьет, и будет не до улыбок. Ибо нечем будет улыбаться!       Уилл, безусловно, понимал, что беспокойство шибко сердобольной Кэсс имеет очень даже серьёзные основания, но он, вообще-то, не из стекла сделан. Не той породы Уилл Янг, чтобы наматывать сопли на кулак и роптать на партнёра, которого сам же и выбрал. Он считал так: раз сам, то есть вполне добровольно, полез в это болото, то, стало быть, самому и выбираться. Кэсс же считала своим священным долгом спасти ванильную принцесску Уилла от «страшного и ужасного» дракона в лице Шона. От Шона, которого «изнеженная роза Версаля» Уилл Бенджамин Янг выбрал сам чуть больше двух лет назад. Он не выбирает тех, с кем не способен совладать.       — Нихуя себе, сказал я себе. Ты это, давай не заговаривайся, — взъершился Уилл, вкладывая в тон столько недовольства, чтобы до мамочки-Кэсс наконец дошло: он не нуждается в помощи, потому что всё хо-ро-шо. Твёрдое «хорошо» — и всё тут.       — Скажи честно, тебя в детстве вниз головой роняли? — отозвался телефон звонким голосом дрезденской дьяволицы.       — Нашла что спросить. Может, и роняли — мы этого никогда не узнаем.       — Да тут и знать нечего. И так понятно, что всё, клиника, — со знанием дела заключила мамочка-Кэсс.       — Послал бы тебя «далеко и надолго», да знаю, что бесполезно. Один хер вернёшься «очень скоро и со свистом», — крайне точно заключил Уилл.       — Richtig, mein lieber! — не скрывая потехи в голосе, промурлыкала протеже дьявола.       Звонко хлопнув в ладони, она воинственно и не терпя возражений изрекла:       — Слушай сюда, mein kleiner, dummer Junge, ты либо сегодня же записываешься к психотерапевту, либо я продолжу медленно, но верно выедать твой мозг. И только попробуй не взять трубку — убью. И смерть твоя, mein lieber… — это «майн либер» прозвучало так жутко, холодя сердце замогильным душком, что Уилл невольно поёжился, — будет такой же страшной и мучительной, как при Гитлере в лагерях Освенцима.       Уилл шумно сглотнул. Он знал, что с этой женщиной шутки плохи. У которой одно только имя заставляло проводить параллели с каким-нибудь знаменитым душегубом времён Третьего рейха. Это кем надо быть, чтобы имя «Корнелия» в сочетании с фамилией «Шнайдер» показалось до невозможности привлекательным вариантом? Корнелия Шнайдер. Да это тихий ужас! Таким только детей пугать: мол, не ходите, дети, в лес гулять — там, в кустистых зарослях тёмных чащ, живёт бабка Корнелия Шнайдер, которая таких, как вы, использует в качестве начинки для мясных пирогов.       Нет, Кэсс уж точно никакая не бабка. Максимум — матёрая леди, способная учинить пытки ужасающего размаха, при этом не используя ничего, кроме своего ртутного языка и пламенного лексикона. Уилл был почти убеждён в том, что Кэсс, если возникнет острая необходимость, глотку за него раздерёт и не поперхнётся.       Сказать, что дражайшая Корнелия Шнайдер, получившая ласковое прозвище «Кэсс» в качестве «смягчающего обстоятельства» (если без лукавства, Уилл искренне полагал, что Корнелия Шнайдер — самое подходящее имя для этой валькирии местного пошиба), — это тихий ужас, значит ничего не сказать.       Он хотел бы сказать, что они были знакомы со времён, когда единственные доступные маршруты — «под себя», а чуть позже — «под стол пешком», но у них не было трепетного детсадовского знакомства. Познакомились в садике для взрослых — в универе. И с тех, весьма чудных, пор прошло одиннадцать лет.       Сейчас им было по тридцать один. Кэсс цвела и пахла, но чаще — ела уилловский мозг на завтрак, обед и ужин, бесконечно донимая звонками, визитами ни свет ни заря и внезапными встречами. Иногда казалось, что она целенаправленно забивает собой всё его время — чтобы не осталось ни на себя, ни на Шона, ни даже на мысли.       Если уж совсем начистоту — а это Уилл не очень любил, ведь с окружающими сложно быть честным, а с самим собой — особенно, — он был ей благодарен.       Уилл, самую малость растроганный её ежедневными попытками вытащить его на свет из того мерзкого болота, в котором он увяз с незапамятных времён (то есть задолго до встречи с Шоном), тяжело вздохнул, но всё же ответил:       — Кэсс, родная, я действительно ценю всё, что ты для меня делаешь... но давай не будем торопить события? — спросил он с осторожностью, боясь разгневать только-только притихшую фурию.       — Продолжай, — отрывисто бросила Кэсс.       — Я схожу к терапевту.       Воцарилась небывалая тишина. Кэсс молчала, наконец-то давая завершить то, над чем они корпели с самого утра.       — И не потому, что ты, как настоящая мамочка, которой не повезло до глубокой старости таскать горе-сыночка за ручку, ткнула меня носом... — Уилл, до этого говоривший быстро, чеканя каждое слово, как опытный кузнец монеты, внезапно замолк. Всё же ему сложно признать тот факт, что он ни черта не в порядке. —... в моё крайне расшатанное ментальное здоровье.       — Ты действительно осознал проблему, а не делаешь мне одолжение галочки ради? — терпеливо уточнила Кэсс.       Люди, вы это видите? Второе пришествие — и никак иначе. Уилл уже и не вспомнит, когда неуёмность Кэсс уступала место терпению и тактичности, а не мчалась впереди неё.       Прогресс, Кэсс, налицо.       Хотелось поддеть её, ввернуть что-нибудь едкое, но Уилл понимал: надо ловить волну, пока Кэсс не пришла в себя.       — Нет, мамочка-Кэсс, я, как ты и советовала, «пораскинул мозгами», придя к выводу, что пора начинать жить по-настоящему, а не довольствоваться болотом и его окрестностями.       В трубке послышалось какое-то странное шебуршание — будто телефон отправили в полёт на диван или кровать, — а затем Уилл округлил глаза в неподдельном удивлении. Из динамика донеслись восторженные визги и топот — Кэсс кузнечиком скакала по комнате, попутно хлопая в ладоши.       Боги! Сколько в ней радости. Как мало, оказывается, нужно человеку для искреннего счастья.       Тихо отсмеявшись, Уилл решил справиться о её состоянии:       — Кэсс... ты там нормально?       — Да я сейчас вознесусь на Олимп от счастья! — верещала она, не скрывая восторга, сравнимого с тем, когда человек срывает джекпот.       — Кстати, ты себе аплодируешь или просто так хлопаешь? — с беззлобным смешком поинтересовался Уилл.       — Себе. А кому ещё? — спесиво парировала Кэсс.       — Вот же стерва.       — Я тоже тебя люблю! — прокричала Кэсс и засмеялась так заливисто, что её смехом можно было подзаряжать и хандрящих людей, и АЭС.       — Ладно, mein lieber, дерзай. А мне пора бежать — дела-дела. В то же мгновение связь оборвалась: динамик телефона отозвался неприятным протяжным писком.       Значит так? Сама весь день названивала, а потом взяла и, как ни в чём не бывало, сбросила — даже не дождавшись ответа. Вот же неугомонная фурия, зла на неё не хватает.       Сделав пару-тройку оборотов вокруг своей оси, сидя в шикарном кожаном кресле, Уилл стряхнул с себя остатки разговора с Кэсс. Это выглядело так, будто он пытался отформатировать себя до состояния «как будто ничего и не было».       Он, как ни крути, в офисе заседает: в любой момент может влететь секретарша с хорошими или не очень новостями. Или ещё кто нагрянет, а он тут сырость разводит, заполняя словесную анкету «о важности ментального здоровья» от мамочки-Кэсс.       Кинув быстрый взгляд на часы, броско поблёскивающие на крепком запястье, Уилл опешил.       Блять. Бля-бля-бля!       Встреча, чёртова встреча с новым потенциальным инвестором, которую он сам назначил на три часа, шла полным ходом вот уже семнадцать минут.       — Сука-а-а! — вымученно простонал Уилл, торопливо шаря руками по ящикам стола в поисках нужной папки с документами на подпись.       — Да блять! — с раздражением бухнул он ящиком, наотмашь вгоняя его в стол. По комнате прокатился резкий щелчок, с которым бедная деревянная коробочка, подвернувшийся под горячую руку, влетела в нишу до упора.       Уилл замер. Сделал глубокий вдох. Медленно отдёрнул полы пиджака и решил приберечь горячность для экстренной ситуации.       «Спокойно, Уилл, всё под контролем», — осаждал он себя, взывая к разуму.       «Сейчас ты вызовешь Терезу, спросишь, куда делась драгоценная папка. Она скажет, что отнесла её в архив. Ты попросишь принести её в переговорную, а сам отправишься прямиком туда. Да?»       — Да, — твёрдо постановил Уилл.       Как бы сказала Кэсс: «Вот и чудненько, mein lieber».       Прежде чем покинуть кабинет, Уилл подошёл к зеркалу, бегло оценивая презентабельность своего внешнего вида. Слегка отросшие иссиня-чёрные волосы были безукоризненно уложены, замшевый пиджак от Brunello Cucinelli плотно сидел по фигуре, выгодно подчёркивая достаточно внушительный разворот плеч; лишь узел чёрного галстука, без каких-либо игривых завитушек и прочих излишеств, слегка ослаб — что Уилл незамедлительно исправил.       Закончив с галстуком, он звонко хлопнул себя по бёдрам, развернулся на пятках и проследовал к двери. Каждый шаг отдавался интригующим стуком до кремового блеска начищенных туфель. Начальство, как говорится, не опаздывает — а задерживается.       Подойдя к кабинету, в котором, точно изведённый сурок, обитала секретарша Тереза, он без стука распахнул дверь и, благо, обнаружил её сидящей за столом. Приличных размеров комната была едва освещена: большая часть окна была задёрнута плотными шторами, оставляя лишь крошечный участок, через который с трудом пробивался уличный свет. — Чего в темноте сидишь?       Тереза, проворонившая момент, когда Уилл оказался в помещении, вздрогнула, чуть ли не подпрыгнув от испуга, и ошалело уставилась на говорящего.       — Босс! — растерянно выпалила она.       — Он самый.       — А что вы здесь делаете?       — Это я у тебя, моя дорогая, должен спросить. Почему не напомнила, что собрание в три? Ещё и папку не подготовила.       Вот теперь Тереза вскочила — не столько от испуга, сколько от осознания, что из-за большого объёма бумажек, так внезапно свалившегося на неё, она совсем забыла о сегодняшней важной встрече.       — Ой, мамочки… Боже-боже-боже!!! — засуетилась она, бегая по кабинету из стороны в сторону.       — Только не говори, что документы не готовы? — настороженно поинтересовался Уилл, наблюдая за Терезой, которая в некой отчаянной агонии металась от одного шкафа к другому.       — Сейчас-сейчас… подождите немного, — затравленно пролепетала она, вихрем проносясь мимо.       Тереза рылась уже, кажется, в пятом — а то и в десятом — ящике. Только Уилл собрался сделать ей замечание — мол, почему такая рассеянная, предупреждал ведь, что сделка катастрофически важная, — но Тереза опередила его:       — Нашла! — радостно воскликнула она, победно вскидывая злосчастную папку вверх.       Мол: «Вот же она, всё здесь. Можно выдыхать».       А Уилл действительно выдохнул — да так, что на долю секунды всё вокруг будто поплыло.       — Я бы сказал, что нечему радоваться — встреча уже как полчаса назад началась, — но сейчас не до придирок. Позже поговорим.       Тереза пулей подлетела к нему, но как только пришёл черёд отдавать папку, мгновенно оробела, пристыженно отводя взгляд. Это, как ни крути, было её прямой обязанностью — следить за расписанием босса. Всегда всё успевала, но в самый ответственный момент оплошала.       Уилл заметил эту неприятную перемену, поэтому бросил ободряющее:       — Не грузись, ругать не буду. Но поговорить всё равно надо.       И спешно ретировался в переговорную. ***       Лишь на подступах к переговорной Уилл сбавил темп, переходя к размеренной, нарочито вальяжной походке. Тем самым он пытался убедить себя в том, что этот невесть откуда взявшийся трепет, щекотно порхавший по всему, блять, телу — от покалывающих кончиков пальцев до сердца, решившего к чёртовой матери проломить грудную клетку, — не способен поколебать внешнюю монументальность его облика.       Цок-цок-цок — стучали твёрдые пятисантиметровые каблуки туфель. Кровь со скоростью света циркулировала по венам, отдаваясь назойливым гудением в ушах. Как странно. Заболел, что ли…       До двери в кабинет — не больше трёх метров, а волнение так и не удалось унять. Оно лишь нарастало, как снежный ком, глумливо прихватывая с собой всё, что могло пригодиться во время деловой беседы: хладнокровие, собранность, беспристрастность — и оставляя ровно противоположное. Какое там хладнокровие, если им можно было бы нагревать водонапорные башни. Беспристрастность? Забыли.       Уилл остановился аккурат возле двери. Со свистом втянул воздух. Схватился за ручку. Открыл. Вошёл.       — Здравствуйте, мистер Миллер.       — А чего так рано? — саркастично бросили в ответ.       Уилл едва не вылетел обратно, когда увидел человека, с которым ему придётся провести наедине по меньшей мере пару часов. Боже, за что? Это несправедливо. Сногсшибательной наружности мальчишка вальяжно раскинулся на диване и смотрел, казалось, прямиком в душу. Нет, не просто смотрел. Он будто делал три вещи одновременно: тягуче, медленно раздевал взглядом, не забывая огладить каждый сантиметр воображаемо обнажённой кожи; хулил, приписывая самые тяжкие грехи; и пронзал глазами — точно гарпуном — сердце, нагло забирая его в качестве трофея.       Он знал, что хорош. Знал, на что способен. Знал, что любая прихоть — лишь вопрос времени: достаточно лёгкого мановения — и желаемое само идёт в руки.       Но он не знал Уилла. Попал ты, малой. И причём крупно.       — Да, действительно, — ровно начал Уилл, — с моим-то графиком поди всё успей.       Краешек губ Миллера дрогнул, складываясь в подобие ухмылки. Он негласно принял вызов.       — Что ж это за график такой, раз вы опоздали почти на час.       Зубоскалит, гадёныш. Интонация ни разу не вопросительная.       Миллер поднялся с дивана, сделал несколько шагов навстречу, а затем остановился. С чего бы? Шёл вполне уверенно. Всё выглядело так, будто внутри него развернулась некая война — между «добром» и «злом». Он, видимо, хотел приблизиться вплотную, но не стал. Тот единственный шаг, что отделял их от «лобового столкновения», казался границей, которую Миллер не пересёк.       А… нет, всё-таки пересёк.       «Интересно, какая сторона победила, раз он решил поддаться соблазну?»       — Скажите, мистер Миллер: вы любите рисковать?       — Допустим, — его голос приобрёл лёгкую бархатистость.       Мальчишка, стоявший перед ним, был выше на десяток сантиметров — и младше на десяток лет.       — Сколько вам, мистер Миллер? — вопрос бесцеремонный, но Уилл не мог не полюбопытствовать. — Если не секрет, конечно.       — Мне двадцать пять.       А выглядит на двадцать.       Миллер, безусловно, был статен для своих лет — от него так и веяло всеподавляющей силой, — но его выдавал взгляд: игривый, с неугомонными искорками в глубине зрачков.       Они были цвета мокрого асфальта — но не того, что серый и замызганный, а того, что свежий, ещё не повидавший жизнь. Лишь слегка тронутый первым дождём — после которого не склизко и мерзко, а свежо. И, пожалуй, светло. Ослепительно светло от бликов, рассыпанных по чистым крошечным лужицам.       Такие вот глаза.       Миллер казался литым изваянием греческого божества, лишь изредка выдавая себя непослушной складкой между бровей. Стоял — ни дыша, ни моргая, — но хмурился, заставляя брови сходиться домиком.       — Давайте присядем, мистер Миллер. В ногах правды нет.       Миллер ничего не сказал — лишь прошёл иимо, шурша своим оверсайз-пиджаком, небрежно накинутым поверх жилета в тон и белой рубашки. Жилет был застёгнут лишь на одну верхнюю пуговицу, из-под него неказистым куском ткани торчал низ галстука. Графитного цвета галстук был ослаблен, словно плевать он хотел на формальности. Его тёмно-каштановые волосы лежали в беспорядке — торчали во все стороны так, будто он накануне поцеловался с трансформатором.       — Хотите казаться бунтарём? — озадачился Уилл.       Понял он, что ляпнул это вслух, только после с ничем не сравнимого ахуя, вмиг стёршего хмурость с лица Миллера.       — Что, простите?       Молодец, Уилл, припечатал так припечатал. Миллер неподдельно растерялся.       — Ну… имею в виду, что вы хотите произвести ложное впечатление. К чему эта нарочитая небрежность… дерзость? Умница, Уилл. Так держать! Это не совсем похоже на флирт, а Миллер, между прочим, был тем, с кем хотелось не только припираться. Но и пое...       Так, стоп! Что-то он размечтался. Миллер наконец отмер и подал голос:       — А вы каждого, кто хочет заключить с вами сделку, донимаете вопросами личного характера? — Миллер старался держаться особняком, говоря холодно и как будто незаинтересованно.       Мол, отвечай что хочешь — свои-то выводы я сделал.       Получалось у него не очень: густые брови то и дело взлетали вверх, выгибались дугой на вопросах или ползли друг к другу, вздыбливая пространство между по-юношески очаровательными складками.       — Отнюдь нет. Не каждого, мистер Миллер, — ответил он ровно, стараясь не выставлять напоказ своё благоговейное предвкушение, но от акцента не удержался.       — Это что же получается, я — первый?       — Не первый, — ухмыльнулся Уилл, — но можете стать одним из.       Они без дополнительных объяснений понимали, что речь далеко не о «сделках» и прочих вытекающих.       — Мог бы, значит…       Уилл с немым восторгом наблюдал за тем, как Миллер приподнял руку и едва уловимо провёл пальцами по кромке нижней губы, задержал их на подбородке и лукаво улыбнулся.       Господь милостивый, у Уилла впервые за столько лет сердце скачет восторженной ланью, желудок переваривает десятую порцию взволнованных бабочек, а член, будь он неладен, надеется на продолжение в более располагающей обстановке.       — Давайте сюда папку, — басит Миллер, не желая откладывать ни секундой дольше то, что призывно маячит на горизонте.       Уилл, не веря своему счастью и тому, что их невербальная перемолвка дала недвусмысленные всходы, лёгким движением подался вперёд, подхватил папку, что минут десять просто валялась на столе, не имея чести быть вовлечённой в «сделку», и, наконец, использовал её по назначению.       — Можете прочитать условия контракта, — Уилл вернул себе толику самообладания, поэтому оповестил Миллера с присущим себе официозом.       Тот лишь глухо прыснул, розовея щеками. Его кожа была невообразимо светлой. Не фарфоровой, как у бездушных кукол — она была молочной. Вот только пах Миллер далеко не молоком.       — Невероятная перемена, мистер Янг. Ваш профессионализм достоин восхищения, — попытался пожурить его Миллер.       Уилл не любил повторяться, но Миллер не знал кое-чего — или, вернее, кое-кого.       Уилла Бенджамина Янга он не знал.       — А знаете, мистер Янг, в какой ещё области я профессионал? — расплылся в улыбке Уилл, точно кот, отведавший сметаны и тёплого июльского солнца. Миллер вовремя понял, что в эту игру можно играть вдвоём, поэтому оставил фривольный подкол, вкинутый Уиллом с явным намерением пронять, без внимания. Он просто опустил глаза в листок, уставившись на буквы, знаки, цифры, как баран на новые ворота. Сидел себе спокойненько, мерно что-то там почитывал, но глаза, судорожно мечущиеся по тексту, скачущие по строчкам подстреленным зайцем, снова его выдали. С потрохами.       — Миллер, — тихо, почти шёпотом, — я же вижу, что ты не читаешь. Делаешь вид, но абсолютно точно не читаешь.       Уилл сидел отнюдь не вплотную, на расстоянии, но даже так почувствовал, как несчастное создание напряглось всем телом.       Миллеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы как ни в чём не бывало перелистнуть страницу. В этот миг Уилл всем сердцем ненавидел блядский «контракт», которому, казалось, нет ни конца ни края.       «Боже, Миллер, да брось ты эти бумажки. Прячешься за ними, как нашкодивший младшеклассник».       — Ну что там? Убедился, что по истечении контракта тебе не придётся переписать на меня всё своё имущество? — беззлобно усмехнулся Уилл.       Он всего лишь хотел перевести тему и разрядить обстановку, но Миллер только свёл брови к переносице и ещё пристальнее вперился в бумаги.       «Зануда», — констатировал внутренний заводила и отъявленный подстрекатель.       Так и просидели в тягуче-нудной тишине, в которой грёбаный Миллер, как говорится, раззадоривший и бросивший, добрых полчаса изображал саму невинность во плоти, бегая своими бесстыже красивыми глазами по строчкам контракта.       Уилл аж вздрогнул, когда Миллер наконец отложил бумаги и уставился прямо ему в глаза.       — Что? — лицо Уилла вытянулось в неподдельном недоумении.       — Ничего, мистер Янг. Собирайтесь.       «Боже, Миллер, ты так не шути! Возраст, сам понимаешь, уже не тот», — тут же бурным потоком хлынули мысли.       Но вслух — лишь банальное «куда?», брошенное с невообразимо глупым выражением лица — Уилл был в этом уверен.       — Как это — «куда»? Ах да, точно, — Миллер зашарил руками по пиджаку, намереваясь отыскать ручку. Выхватив её из внутреннего нагрудного кармана, он быстро нашёл нужную страницу — ту самую, где обычно ставят подпись, — и вывел её резким, идеально отточенным движением.       Клац — ручка приземлилась на стол, прокатилась по нему и замерла, напоследок отозвавшись приглушённым звяканьем.       Настала очередь Уилла походить на несмышлёного птенца, которому приходится разжёвывать даже самые очевидные вещи.       — Вот теперь поехали, — улыбнулся Миллер так лукаво, что Уилл аж забыл, как дышать.       Вот паршивец! То есть всё это время он водил его, несравненного Уилла Бенджамина Янга, за нос, филигранно отыгрывая роль недотроги? Подловил, ничего не скажешь.       — А не слишком ли ты самоуверен? — вздёрнул бровь Уилл.       Его, впрочем, целиком и полностью устраивало то, в каком ключе развиваются события. А уж невиданная ранее фамильярность, которой его ошарашил Миллер, — подавно. Просто он, пардоньте, был той породы людей, которых хлебом не корми — дай кого-нибудь словцом поддеть.       — Не хотите — как хотите, — безразлично бросил Миллер, не забыв изобразить всеобъемлющее равнодушие ко всему сущему.       Уилл не стал ничего предпринимать — просто молча наблюдал за незатейливым вошканием, целью которого было спровоцировать на ответный импульс, заставить изводиться в ожидании, что он, неподражаемый Миллер…       Стоп! А зовут-то его как? А, неважно.       В общем-то, как ни назови — суть не изменится, но истинно было только одно: по-настоящему уйти Миллер не намеревался. Играл в так называемые «кошки-мышки», где себе, прохиндей этакий, отвёл роль кошки, оставив Уилла в дураках. Ой! То есть «мышках».       Миллер замешкался, понимая, что провокация провалилась если не с треском, то, так сказать, с позором.       «Ну не идиот? Нашёл с кем тягаться», — фыркнул Уилл, внутренне поражаясь миллеровской уверенности в собственной незаменимости.       Да, он был хорош собой. Да, с ним хотелось провести бурную ночь, сполна насладившись прытью молодой крови. Нет, Уилл был не готов цепляться за него, как утопающий за соломинку.       — Миллер, — с лёгким укором окликнул его Уилл, — повтори это ещё раз.       Миллер замер — простому обывателю могло показаться, что просьба его никак не тронула и абсолютно ничего не задела внутри, не поддела пронырливым ноготком, с сладострастием проникая в невинное сердце. Но обывателей здесь нет, а Миллер есть Миллер. Уилл мгновенно считал дрогнувшие плечи, которые в ту же секунду напряглись. Кулаки Миллер сжал до такой степени, что на ладонях, вероятнее всего, останутся борозды.       — Мистер Янг, я… — осёкся он, но спешно собрался и продолжил: — я же предельно чётко выразился, разве нет?       — Я. Не. Расслышал. Миллер.       Последнее — с нешуточным нажимом.       — Не хотите — как хотите, — насупленной пятиклашкой буркнул он.       — Чего я, по-твоему, не хочу?       Уилл любил людей. Честно любил! Но ещё больше он любил их донимать, доводить до той степени кондиции, когда человек готов волосы на жопе драть, лишь бы отделаться от кислотного характера Уилла Бенджамина Янга.       — Не знаю я, чего вы не хотите, мистер Янг. Но знаю, чего хотите.       — И чего же я хочу? — с искренним любопытством повёл бровью он.       — Чтобы… чтобы вам… — Миллер ощутимо мялся, не желая произносить оставшиеся слова вслух.       — Да чтоб засадили вам наконец! И желательно поглубже, а то, глядишь, скоро совсем изведётесь, — выпалил он ровно так, как думал. И как, видимо, есть.       Уилл ни капли не изумился откровенной наглости. Миллер совсем спятил, раз решился на такое пренебрежение в сторону нового делового партнёра, но Уиллу хоть бы хны. Сидел себе на диванчике и гордо сиял идеальной белизной ровных зубов.       — «Richtig, mein lieber», как бы сказала моя дражайшая подруга — она же духовный гуру, — Уилл и сам не заметил, что всё чаще стал цитировать Кэсс.       Эта женщина вездесуща, как чёрная плесень, ей-богу. Горячо любимая плесень, которую жалеешь, не сжигая вместе с домом. Однако Уилл меньше всего хотел превратиться в вечно ворчащую и поучающую мамочку-Кэсс. Это, уж простите, её хлеб, который без надобности отбирать — себе дороже.       Мистер Янг… — растерянно прошептал Миллер.       — Что «Янг»? Боже милостивый, ну и к чему эта спесь… — причитал Уилл, изображая крайнюю обеспокоенность «невинной» стороной личности Миллера. — Но... знаешь, ты хотя бы попытался.       Уилл лишь слегка дёрнул уголком губ, одаривая Миллера улыбочкой в духе «не грусти — ещё столько всего впереди», а того аж повело.       — Мистер Янг, — в бархатистых переливах послышались… Нет! Не может быть! Послышались нотки мольбы.       — Матерь божья… Миллер, ты… — в неверии одними губами произнёс Уилл.       Уилл замер, впиваясь взглядом в Миллера, который состроил щенячьи глазки, выражающие полную готовность идти за хозяином куда угодно. Нет, огнём бы тут не обошлось — тот был готов ринуться в раскинувшиеся между ними равнины, полыхающие дьявольским огнём какого-то первобытного наваждения.       — Подойди, Миллер, — прохрипел Янг, собираясь взять от ситуации заветный «максимум».       Прямо здесь и сейчас он собирался сорвать не только джекпот — в виде молодого, красивого и невероятно сексуального любовника, — но и к чёрту стянуть одежду, препятствующую окончательному срыву всех предохранителей.       Миллер сглотнул вязкую слюну, которой скопилось непозволительно много, и подошёл почти вплотную.       — Снимай, — скомандовал Уилл.       Он стремился проучить Миллера, показать, чего стоит его напускная бравада, но не тут-то было. Сам ничем не лучше — пальцы рук зашлись мелкой дрожью, на ладонях выступил пот, а сердечный ритм лишь набирал обороты, набатом отдаваясь не только в ушах. Уиллу казалось, что всё его тело — от макушки до пят — оголённые провода, готовые убить или «убиться» в любой момент.       Пока Янг усиленно соображал, Миллер стащил с себя штаны. Уилл сказал «снять», не говоря о конкретной вещи — вот он и интерпретировал приказ по-своему.       Впрочем, он угадал.       «Соберись, Янг, он же смотрит», — вопил внутренний подстрекатель, который минуту назад воображал из себя невесть что. Сказать сказал, а как дальше быть — одному богу известно. Хотя… ему лучше не знать, что Уилл собирается сделать.       — Подойди поближе, — очередной приказ, отданный дрожащим от возбуждения голосом.       Кто такой Миллер, чтобы препятствовать чужим желаниям? Исполнено.       Он подошёл почти вплотную, нависая грудой литых мышц. От него исходил почти осязаемый жар, заставивший Уилла облизать пересохшие губы. Ему, вообще-то, хотелось всего и сразу: пройтись ладонями по сильным бёдрам, ощупывая проступающие рельефы мышц, или скользнуть выше — к прессу, но иначе, едва ощутимо. Чтобы каждое касание разливалось лёгкой истомой по телу, заставляя тонуть в противоречивых чувствах: вроде хочется схватить за запястье, потянуть на себя — чтобы кожа к коже, чтобы впритык — и сказать: довольно этих телячьих нежностей… но в то же время всплывают прямо противоположные желания. Хочется плавиться, изнывая от нехитрых ласк, задерживать дыхание, напрягаясь всем телом в надежде, что это мучительное сладострастие наконец развеется, стирая границы между явью и помешательством. Хотелось всем нутром ощутить густое, липкое тепло близости.       Миллер был невероятно красив — настолько же, насколько притягателен. Его хотелось целиком и без остатка. Но ещё сильнее — дразнить, дразнить, дразнить, заставляя скулить от накатившего желания и изводить, не давая достигнуть кульминации.       Уилл обещал, что наведается к терапевту — ведь, как выяснилось, он ему действительно не помешает. Но сегодня его личным «терапевтом» и проводником в мир новых ощущений станет не кто иной, как почти «знакомец».