Правда под видом шутки

В отделе «Авангард» царила та самая рабочая атмосфера, которую можно было описать как «вроде бы всё спокойно, но кто его знает». Антон сидел на своём месте, жевал мятный леденец и делал вид, что заполняет отчёт. На самом деле он рисовал на полях маленьких человечков, которые побеждали драконов, а драконы были похожи на Панкрата. Татьяна, сидевшая напротив, действительно заполняла отчёт — серьёзно, сосредоточенно, с идеальной каллиграфией, но на последней странице уже расцветал котик, который держал в лапах канцелярскую скрепку. Никита сидел, откинувшись на спинку стула, смотрел в одну точку на потолке и размышлял о том, сколько раз за сегодня он успел пожалеть, что не остался спать дома. Пантера внутри считала — уже три. И рабочий день только начался. — Легостаев, Василевский, Пожарская, — голос Панкрата раздался из динамика громкой связи. — Ко мне. — Зачем? — спросил Никита, не поднимая головы. — Увидите. Связь оборвалась. Троица переглянулась. Антон сунул леденец в карман — в кабинете Панкрата было не принято жевать, особенно если ты собираешься услышать что-то, от чего подавишься. Татьяна взяла блокнот — чистый, без котиков, потому что встреча с начальником требовала серьёзности. Никита встал, потянулся с кошачьей грацией (позвоночник хрустнул так, что Антон поморщился) и побрёл к начальственному логову. За три года он знал эту дорогу лучше, чем путь к кулеру. Кабинет Панкрата пах кофе, бумагой и лёгкой безнадёжностью — стандартный набор любого руководителя, которому достался отдел из проблемных подростков со сверхспособностями. Сам Панкрат сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на вошедших так, будто они были его личным наказанием за все грехи молодости. С учётом того, что Никита — его двоюродный брат, а Антон и Татьяна — его друзья по несчастью, так оно, в общем-то, и было. — Закройте дверь, — сказал Панкрат. Никита закрыл. — Садитесь. Они сели. Три стула перед столом начальника — места, которые за три года видели всё: от срочных отчётов до выяснений, кто съел последнее печенье. Антон, например, после разговоров с Панкратом начинал жевать леденцы в два раза быстрее. Никита приобрёл привычку проверять, не светятся ли у него глаза в темноте. Татьяна — рисовать котиков не только на полях, но и на салфетках, и на случайных листочках, и однажды — на обратной стороне приказа, за что Панкрат её не ругал, потому что котик выглядел очень сочувствующим. — У нас пополнение, — сказал Панкрат без предисловий. — Два новых сотрудника. На постоянную основу. — Какое ещё пополнение? — спросил Никита. — Такое. Люди. Будут работать с вами. Вместе. — Мы знаем этих людей? — уточнила Татьяна. — Знаете, — сказал Панкрат. — И я хочу, чтобы вы встретили их официально. Без цирка. — Какой цирк? — обиделся Никита. — Мы всегда профессиональны. — Профессиональны, — повторил Панкрат. — Тот, кто подделал мою подпись и отправил фальшивое письмо в школу, сейчас говорит мне про профессионализм. — Это было творчество, — вставил Антон. — Это было служебное преступление, — сказал Панкрат, — но мы не об этом. — Он чуть помолчал, покрутил в руках ручку и добавил: — Они сидят в приёмной. Я позвал их, когда вы заходили. — Кого? — спросила Татьяна, хотя, кажется, уже догадывалась. Панкрат не ответил. Он просто нажал кнопку на селекторе и сказал: — Заходите. Дверь открылась. В кабинет вошли двое. Тимофей Зверев — с вечной лёгкой усмешкой, руки в карманах, взгляд такой, будто он уже знает всё, что тут скажут, и ждёт, когда начнётся что-то интересное. Рядом с ним — Серафима Долмацкая. Идеально прямая спина, чёрная водолазка, длинная кожаная перчатка на левой руке — та самая, которую троица видела на посиделках. Перчатка до локтя, стильная, загадочная, чуть вызывающая. Троица уставилась на них. Антон забыл, что хотел достать леденец. Никита забыл, что хотел пошутить про семейные узы. Татьяна забыла, что хотела записывать. — Тимофей Зверев, — сказал Панкрат, кивая в его сторону. — Огненный волк, прохождение сквозь лазеры. Специализация — разведка и взлом. — Он перевёл взгляд на Серафиму. — Серафима Долмацкая. Рентгеновское зрение, работа с информацией, анализ. Оба — к нам из… из смежных структур. — Из тех, кто не очень хочет об этом говорить, — уточнил Тимофей. — Именно, — кивнул Панкрат. — Теперь они здесь. Вместе с вами. На постоянной основе. Навсегда, если повезёт. В кабинете стало тихо. Троица переваривала информацию. Никита — быстрее всех, потому что шок у него всегда проходил быстро, сменяясь желанием задать неудобные вопросы. Пантера внутри уже навострила уши и требовала объяснений. — Так вот почему вы с Симой были в Санкт-Эринбурге, — медленно сказал Никита, глядя на Тимофея. — Не дела, а собеседования. — Дела, — поправил Тимофей. — И собеседования. В одном флаконе. — А на встрече у меня дома, — продолжил Никита, переводя взгляд на Серафиму, — ты сказала, что устроилась к нам работать. И мы… — Не поверили, — закончила Серафима. — Я помню. — Потому что ты смеялась! — Я всегда смеюсь, когда говорю серьёзные вещи. Это защитная реакция. Татьяна, которая до этого момента молчала, вдруг подняла голову от блокнота. Она не писала — она смотрела. Внимательно, прищурившись, как человек, который собирает улики и раскладывает их по полочкам. — А про предложение? — спросила она. — Ты тоже не шутила? Серафима посмотрела на неё. Потом на Никиту, который вдруг перестал ёрзать и замер в ожидании. Потом на Антона, который уже открыл рот, чтобы что-то спросить, но передумал — леденец в кармане ждал своего часа. — А почему ты спрашиваешь? — спросила Серафима. — Потому что на той встрече ты сказала, что тебе сделали предложение, — сказала Татьяна. — Мы тоже не поверили. А про работу оказалось правдой. Вот я и думаю… может, не стоило тебе не верить? Серафима молчала несколько секунд. Потом медленно, с какой-то особенной торжественностью, подняла левую руку и стянула перчатку. Перчатка упала на пол, никто не нагнулся её поднять. На безымянном пальце Серафимы блеснуло кольцо. Дорогое. Очень дорогое. С камнем, который даже при тусклом кабинетном свете умудрялся сиять так, будто у него была своя собственная лампочка. Татьяна, которая знала толк в драгоценностях, мысленно прикинула стоимость и чуть не присвистнула. Не присвистнула только потому, что была слишком сдержанной. — Клим сделал мне предложение три недели назад, — сказала Серафима. — Я согласилась. В кабинете повисла тишина. Такая плотная, что можно было ножом резать и намазывать на хлеб вместо масла. Антон не выдержал первым — он полез в карман за леденцом, но рука дрожала, и леденец выпал и покатился под стол Панкрата. Панкрат проводил его взглядом, но не сделал попытки поднять. Слишком много событий для одного утра. — И ты… — начал Никита, чувствуя, как пантера внутри него делает огромные глаза. — Да, — кивнула Серафима. — И ты говорила об этом на той встрече? — Да. — И мы не поверили, — закончил Антон, наконец-то доставая второй леденец (первый остался где-то в недрах начальственного стола). — Потому что ты смеялась. — А сейчас я не смеюсь, — сказала Серафима. — А сейчас страшно, — признался Антон и сунул леденец в рот. Никита, который сидел с открытым ртом, наконец закрыл его и выдал то, что вертелось на языке с того момента, как он увидел кольцо: — А кольцо? Почему мы его не видели? У тебя не было перчатки на той встрече. Я помню. Ты сидела в куртке. — Одна перчатка была, — сказала Татьяна. — Длинная, чёрная. На левой руке. Мы её видели, но не придали значения. — Я носила перчатку, потому что у меня была травма, — объяснила Серафима. — За неделю до встречи. Тренировка, ничего серьёзного, трещина в кости. Нужен был фиксирующий бинт. А менять его каждый раз, когда я пачкала или мочила руку — проблематично. Поэтому я надела перчатку. Чтобы скрыть бинт, чтобы он не пачкался и чтобы никто не задавал лишних вопросов. — А вопросов бы не было, если бы ты просто сказала «я поранилась», — заметил Никита. — Я не люблю, когда лезут в мои дела, — сказала Серафима. — И перчатка — это стильно. — Это «стильно» стоило нам двух недель непонимания, — вздохнула Татьяна. — Вы могли сказать сейчас, — добавил Антон. — Я говорю сейчас. Тимофей, который всё это время молчал, прислонившись к стене, наконец подал голос: — Я знал про работу. А про предложение — догадывался. Но она мне не говорила. — И ты молчал? — Не моя тайна. — Все так говорят, — вздохнула Татьяна. — Панкрат, теперь Тимофей. В этом отделе скоро будет культ секретности. — Культ выживания, — поправил Тимофей. — Какая разница. Панкрат, который сидел за столом с видом «я это не специально подстроил, но выглядит как хорошо спланированная операция», наконец встал и прошёлся по кабинету. Ручку он так и не бросил — крутил её в пальцах, как чётки, в поисках просветления. — Я не знал почти ничего. А про работу — знал. Но не счёл нужным говорить, потому что это не моя тайна. А личное дело новых сотрудников — это их личное дело. — Ты просто хотел посмотреть, как мы будем удивляться, — обвинил Никита, глядя на брата. — Возможно, — Панкрат чуть приподнял уголки губ. Это была его версия улыбки — редкая, короткая, и от того ещё более подозрительная. Особенно когда смотрел на двоюродного брата, который за последние три года ни разу не видел его улыбки дольше, чем на секунду. — Я тебя ненавижу, — сказал Никита беззлобно. — Взаимно, — ответил Панкрат. — Но теперь вы знаете всё. Официально. Тимофей и Серафима — ваши коллеги. На постоянной основе. Навсегда. — Навсегда — это громко сказано, — заметил Антон, жуя леденец. — В этой работе навсегда — это до первого увольнения, — поправил Панкрат. — Но я надеюсь, до него не дойдёт. — Мы тоже, — сказала Серафима, нагибаясь и поднимая перчатку с пола. Она надела её обратно, и кольцо снова исчезло — теперь под чёрной кожей, как тайна, которую она наконец раскрыла, но не всем, а только избранным. Серафима поправила перчатку, одёрнула рукав водолазки и посмотрела на троицу. В её взгляде было что-то новое — не та защитная шутливость, которую они видели на посиделках, а спокойная уверенность человека, который сказал правду и не жалеет об этом. — Ну что, — сказал Никита, поднимаясь и протягивая руку Тимофею. — Добро пожаловать в семью. Неблагополучную, как я и говорил. Тимофей пожал руку. Крепко, с той самой усмешкой, которая, кажется, никогда не сходила с его лица. — Приятно быть в семье, где неблагополучие — это норма, — сказал он. — Норма — это когда вы не подписываете за меня отчёты, — сказал Панкрат, возвращаясь за стол. — А теперь все вон из моего кабинета. У вас есть пятнадцать минут, чтобы обсудить свои семейные дела, а потом — работа. Тимофей и Серафима вышли первыми. Никита задержался на секунду у двери, обернулся к брату и сказал: — Ты мог бы предупредить. Что Сима не шутит. Хоть как-то. — А ты бы поверил? — спросил Панкрат. Никита подумал. Пантера внутри подумала вместе с ним. — Нет, — признал он. — Вот именно, — сказал Панкрат и сделал глоток давно остывшего кофе. — Иди уже. Работай. Никита вышел. В общем кабинете их уже ждали. Тимофей сидел на стуле, который выбрал себе сам — у окна, с хорошим обзором. Серафима стояла рядом, прислонившись к столу, и смотрела на троицу с выражением «ну, теперь мы коллеги, и что?». Антон, который успел за время разговора достать новый леденец (старый он съел по дороге из кабинета Панкрата), протянул его Серафиме. — Хочешь? — спросил он. — Мятные. Успокаивают. — Нет, спасибо, — вежливо ответила Серафима. — Я предпочитаю шоколад. — Тогда я съем сам. — Ешь. Антон съел. Под одобрительным взглядом Тимофея, который явно получал удовольствие от происходящего. Татьяна села за свой стол, открыла блокнот и нарисовала нового кота. Кот сидел за столом с табличкой «Панкрат» и держал в лапах кружку с надписью «Мир, труд, май». Надпись была едва различимой, но очень трогательной. — Ты серьёзно? — спросил Никита, заглядывая через плечо. — Абсолютно, — сказала Татьяна и нарисовала коту вторую кружку. — Они теперь заслужили. Серафима, которая тоже заглянула в блокнот (рентгеновское зрение и близко стоять не надо), вдруг улыбнулась. На этот раз не защитной улыбкой-шуткой, а настоящей. Тёплой, почти домашней. — Милый кот, — сказала она. — Похож на Панкрата. — Все коты похожи на Панкрата, — вздохнула Татьяна. — У них одинаковое выражение лица. "Я устал, я всё знаю, но ничего не могу поделать". Тимофей, который услышал это с другого конца кабинета, усмехнулся и покачал головой. — Я правильно понимаю, — сказал он, — что в этом отделе главное — не отчёты, а чувство юмора? — Чувство юмора, мятные леденцы и способность выживать, — поправил Антон, доставая очередной леденец. — Всё остальное — опционально. — И котики, — добавила Татьяна, не отрываясь от рисования. — И котики, — подтвердила Серафима. Никита посмотрел на них всех — на Антона, который жевал леденец и счастливо щурился, на Татьяну, которая рисовала котиков и старательно не замечала, что за ней наблюдают, на Тимофея, который уже вписался в обстановку так, будто работал здесь годами, на Серафиму, которая сняла перчатку и теперь крутила кольцо на пальце, привыкая к тому, что его видно. — Слушайте, — сказал он. — А Панкрат знал, что вы не шутили? — Знал про работу, — сказал Тимофей. — Про предложение — нет. — То есть брат меня даже не предупредил, — вздохнул Никита. — А ты бы поверил? — снова спросила Серафима. — Нет, — признал Никита во второй раз за день. — Но мог бы хотя бы попытаться. — Панкрат не из тех, кто пытается, — сказала Татьяна. — Он из тех, кто наблюдает и делает выводы. — Как котик, — добавил Антон. Все посмотрели на него. Потом посмотрели на котика в блокноте Татьяны. Потом переглянулись. — Знаете, — сказала Серафима, — я начинаю понимать, почему вы трое до сих пор не уволились. — Почему? — спросил Никита. — Потому что с вами интересно. — Спасибо, — сказал Никита. — Мы стараемся. — Не старайтесь, — посоветовал Тимофей. — Выдохните. Расслабьтесь. Вы теперь не одни. — Это угроза? — прищурился Антон. — Это обещание, — сказал Тимофей и улыбнулся. В отделе «Авангард» стало на два человека больше. И, кажется, на несколько градусов теплее. Где-то за стеной Панкрат выключил селектор, который он случайно (или не случайно) не выключил после разговора, и сделал глоток уже совсем ледяного кофе. И подумал: «Почему я согласился на эту работу? Ах да, потому что больше некому». Но в этой мысли уже не было безнадёжности. Только усталость и странная, почти неосознанная гордость. Отдел «Авангард» рос. И это было ужасно. И прекрасно. И абсолютно нормально — по их меркам.