No Weapon but Mercy

Париж оказался совсем не таким, как ожидал Дэннис Уитакер. Во-первых, было холоднее. Промозгло так, что сырость пробиралась под шерстяную ткань до самых костей. Дождь заливал мостовые города, который казался опустошённым, превращая улицы в серые зеркала. Не то чтобы он ожидал парадов или чего-то подобного! Париж освободили почти неделю назад, прежде чем их транспортные самолёты приземлились. Они были всего лишь заменой, свежими телами, переброшенными через Атлантику, чтобы занять места тех, кто не дошёл так далеко. Не было причин для праздника - все овации отгремели раньше. И всё же… Дэннис ничего не мог с собой поделать. Может, это было невежливо или неблагодарно с его стороны желать чего-то большего в знак их прибытия. Взмаха руки. Улыбки. Знака, что его появление здесь что-то значит. Вместо этого горожане стояли под мокрыми навесами и провожали их непроницаемыми взглядами. Ни ненависти. Ни радости. Только усталость. Дождь стекал с полей шляп и подолов пальто. Холодный ветер, предвестник зимы, метался по узким улочкам и трепал полы одежды. — Не думала, что нас встретят такой «вечеринкой», – пробормотала рядом с ним Тринити Сантос. Дэннис тихо усмехнулся. — Они были под оккупацией четыре года, Трин. Освобождение не решит эту проблему в одночасье. — Я была на том же инструктаже, Гекльберри, – она поправила ремень сумки и попыталась поплотнее запахнуть плащ от холода. Несколько тёмных прядей уже выбились из-под шапки. – И всё же. Мы добровольно рискуем ради них жизнью. Улыбка никого не убьёт. Или, – она подняла взгляд к небу и вздохнула, – может, хотя бы цветок. Разве это не город любви? Неужели у них не найдётся ничего для своих храбрых солдат? — Мы не солдаты. Она бросила на него быстрый взгляд. — Мы приписаны к пехоте. Это почти то же самое. — Мы медики, – поправил он. – Я - санитар, а ты - медсестра. — Это уже детали. В чём-то она была права. Они вместе учились в одном и том же госпитале в Питтсбурге перед отправкой за океан и так часто виделись, что между ними сложилось товарищество, переросшее в дружбу. Он никогда не собирался идти на военную службу. Из всех братьев Дэннис был самым маленьким. Самым тихим. Ему лучше давались книги и успокаивание скота, чем драки и выпас. Братья уходили один за другим. Африка. Италия. Ещё какие-то места, которые никто не стал бы называть в письмах домой. В конце концов в Небраске остались только Дэннис и его младший брат - они работали на полях, утративших всякую жизнь. И его, в общем-то, это устраивало. Он давно смирился с мыслью, что остаток своих дней проведет за чтением Библии и работой в поле. Но потом на его плечи легла вся тяжесть отцовских ожиданий, особенно после ухода братьев, и он понял, что может либо умереть, сделав что-то по-настоящему стоящее, либо погибнуть в глуши и быть похороненным в безымянной могиле за церковью. Решение пришло не в церкви и не во время молитвы. Оно настигло его в поле, под палящим солнцем, когда пыль забивала горло, а рядом лениво переступали коровы. Он заглянул в глаза одной из этих добродушных великанш и в тот миг ему показалось, что на него смотрит сам Бог. Что-то внутри него, хрупкое и давно надломленное, наконец треснуло и раскрылось. Годы невысказанных слов, склонённой головы и беззвучного крика во время молитвы разом вырвались наружу. Он рухнул на колени прямо в грязь и плакал, кричал, пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты. На следующее утро он ушёл. Поначалу родители гордились им; гордились, что их сын наконец-то пошёл по стопам отца и братьев, став настоящим мужчиной. Какое-то время они писали ему каждую неделю, спрашивали, как ему служится, крепнет ли духом, радует ли их. Но когда он признался, что записался не солдатом, а простым медиком, письма просто… перестали приходить. Встреча с Трин стала единственным, что в этой войне ощущалось как светлый проблеск. Она вытащила его из скорлупы одной лишь силой своего характера. Громкая там, где он был тихим. Резкая там, где он колебался. В первый раз, когда он застал её целующейся с другой девушкой в общежитии медсестёр, он чуть не подавился собственным языком. Он и раньше понимал, что она не похожа на других, но чтобы так грешить?.. Он поспешил выйти. После недели неловких взглядов и сухих приветствий она затащила его в пустой женский туалет и заперла дверь, несмотря на все его протесты. — Трин, я не могу здесь быть! Давай поговорим где-нибудь в другом месте? — Слушай, – сказала она, расхаживая по тесному помещению. – Если наша дружба для тебя хоть что-то значит, не рассказывай никому о том, что видел. Пожалуйста. — Я и не собирался, – выдавил он из себя. — Я не собираюсь извиняться за то, кем я являюсь. — Я знаю. — Правда? Он взял её за руки, чтобы унять дрожь. — Я никому не скажу. Я... не буду врать и говорить, что сначала меня это не задело. Я всю жизнь ходил в церковь, а там... в Библии сказано, что это неправильно, но... Она пристально посмотрела на него. — Но? Дэннис глубоко вздохнул. — Но... у меня была неделя, чтобы всё обдумать. Мы с Богом... скажем так, поссорились в поле некоторое время назад, и я не... я не думаю, что это так уж плохо - любить кого-то... неважно, какого он, эм, пола. Или, эм, какого пола ты сам. К его удивлению, Трини тихо рассмеялась. — Сражался с Богом в кукурузном поле? А я думала, ты не можешь быть ещё большим деревенщиной, Гекльберри. — Гекльберри? Почему я... – он осёкся, вспомнив о более важном. – Я не сражался с Богом, Трин! И это... это было не кукурузное поле! Это были песчаные холмы, и я был один... ну, там была корова, но это неважно. — О, извращенец. Ну, каждому своё, я так понимаю, – она театрально вскинула руки, на губах играла саркастичная ухмылка. – Я тоже не осуждаю. — Да ну тебя, фу... нет! Ты же знаешь, что я не... я бы никогда... — Да успокойся ты, Гек. Я знаю. Просто дразнюсь. За её словами он услышал тихое «спасибо». С тех пор они стали кем-то вроде брата и сестры. Сначала их отправили в Тунис вместе с 4-м батальоном рейнджеров - это была жестокая кампания, которая уносила жизни людей и оставляла после себя лишь выжженную землю. Дэннис бежал навстречу выстрелам, и его медицинская сумка била по бедру. Тринити занималась сортировкой раненых под брезентовыми палатками, которые постоянно дрожали от артиллерийских залпов. Каждый вечер Тринити садилась рядом с Дэннисом у костра и ворчала, что могла бы приносить больше пользы. Ей хотелось быть с ним на передовой, помогать людям, как только они получали ранения, спасать больше жизней, чем могла бы, сидя «на скамейке запасных», как она это называла. Командиры уже несколько раз грозили ей позорным увольнением, если она не перестанет подвязывать юбку и рваться на передовую вместе со всеми. И если Тринити что-то и ненавидела больше, чем необходимость сидеть в палатке с другими медсестрами, так это униформу, которую ей приходилось носить. Серо-голубое платье, фартук, который раньше был белым, с красным крестом на груди, чулки и туфли на маленьком каблуке. — Это же просто непрактично! – сокрушалась она, с отвращением вытягивая ноги. – Я ношусь не меньше любого мужчины, так почему мне нельзя носить брюки? У него никогда не было хорошего ответа на этот вопрос. Первые пару месяцев стали для обоих настоящим испытанием. Бесчисленное количество погибших, еще больше раненых или просто... пропавших без вести. Военнопленные. Тела, брошенные в полях без надежды на погребение. Контуженные солдаты, не способные выбраться из окопов. Дэннис был уверен, что сам оказался бы в числе этих людей, которые, подтянув колени к подбородку, смотрели в пустоту, пока вокруг взрывались бомбы, если бы не поддержка Тринити. Её присутствие спасало ему жизнь. И было приятно наконец-то обрести то, ради чего стоило жить. ________________________ Грузовик трясётся по французской просёлочной дороге, разбрызгивая грязь по бортам. Брезентовый тент давно сорвало, и дождь безжалостно хлещет по их плечам. — На этот раз я справлюсь, – заявляет Трини, перекрикивая рёв мотора. Дэннису не нужно уточнять, о чём речь. — Только постарайся не попасть под трибунал до ужина, – вздыхает он. Грузовик въезжает в лагерь: перепаханная земля, провисшие палатки, дым, смешивающийся с дождем. Солдаты двигаются с усталой, экономной точностью людей, давно усвоивших, что силы нужно беречь. В кузове грузовика их ждет женщина. Она выглядит измотанной, но держится уверенно и встречает их с натянутой улыбкой. — Новое пополнение медиков? – окликает она. — Так точно, мэм, – отвечают несколько голосов. — Я - второй лейтенант Маккей. 112-я пехотная дивизия. Забирайте вещи и идите за мной. Через три часа выдвигаемся. Дэннис спрыгивает на землю и тут же по щиколотку увязает в грязи. Он оборачивается, чтобы помочь Тринити; её форменные каблуки тут же исчезают в слякоти, а чулки, должно быть, уже насквозь промокли. — Непрактично, – мрачно ворчит она. Он лишь сочувственно морщится в ответ. Когда они подходят к медицинским палаткам, в нос ударяет запах - мокрый брезент, кровь с высоким содержанием железа, антисептик, разложение. Знакомый. Незабываемый. Молодая медсестра, идущая впереди, останавливается. — Здесь… здесь всегда так пахнет? Маккей оглянулась через плечо. — Нет. Обычно ещё хуже. Девушка кивнула сама себе и поспешила догнать остальных. Тринити наклонилась к Дэннису: — Свежая кровь. Дэннис только ткнул её локтем в бок и последовал за лейтенантом внутрь. Если снаружи запах был тяжёлым, то внутри палатки он просто сбивал с ног. Кровь и гниль смешиваются с резким запахом антисептика, окутывают всё вокруг и разносятся по палатке в хаосе, царящем здесь. Одни носилки заносят, другие выносят. Забинтованных солдат только грузят для эвакуации. Другие уже натягивают ботинки обратно. У сложенных деревянных ящиков стояли три внушительные фигуры. Спереди - подполковник, рукава закатаны, руки в карманах, борода едва укладывается в уставные рамки. Рядом - человек, похожий на майора: ещё более прямой, суровый, с волосами скорее серебристыми, чем каштановыми. И чуть поодаль - старшая медсестра. Подполковник обвёл новоприбывших усталым, но тёплым взглядом. — Я бы сказал «добро пожаловать», – сухо произнёс он, – но не люблю внушать ложные надежды относительно сложившейся ситуации, которая далека от радушной. Я подполковник Робинавич, но вы можете называть меня подполковник Робби, доктор Робби или просто «сэр». Если вы собираетесь называть меня как-то иначе, прошу вас делать это исключительно за моей спиной, чтобы мне не пришлось вас отчитывать. Он произносит эти слова быстро и легко, как человек, которому не раз приходилось повторять эту речь. Дэннису кажется, что подполковник выглядит… добрым. Да, он суров, измотан, на его плечах лежит груз печали, но в нём чувствуется опыт, уверенность и настоящее сердце. Мужчина слева от него не улыбается и перебивает представление: — Меня зовут коммандер или майор Эббот. Я долго шёл к этим званиям и хотел бы слышать их при обращении. В коммандере ощущается та же усталость от жизни и мудрость, что и в подполковнике, но его теплота скрыта глубже, лучше защищена. Подполковник Робинавич с добродушной усмешкой закатывает глаза: — А это – ангел нашего поля боя, капитан Дана Эванс, старшая медсестра. Она станет вашим путеводным светом, и вы будете относиться к ней с тем же уважением, что и к любому из офицеров-мужчин. Ясно? Дэннис энергично кивает: он на собственном опыте знает, насколько незаменимы медсёстры. Он испытывает к ним глубочайшее уважение за всё, что они делают. Капитан Эванс смотрит на них мягче: — Не будем медлить. Давайте познакомимся. Вперёд выходит та самая миниатюрная медсестра: — Виктория Джавади. Второй лейтенант. Первое назначение. Эванс моргает: — Господи, ребёнок. У тебя ещё видна детская припухлость. Сколько тебе лет? Лейтенант Джавади краснеет, но затем расправляет плечи и смотрит капитану прямо в глаза: — Двадцать, мэм. Через пару месяцев будет двадцать один. Взгляд офицеров на мгновение смягчается. Двадцать - это уже достаточно. Едва ли. Незнание истинного ада войны делает её ещё более юной в их глазах. Дэннис знает, что скоро этот блеск в её глазах померкнет. Дэннис сглатывает, когда все взгляды обращаются к нему. — Деннис Уитакер. Санитар. Второе назначение. — Где? – спрашивает Эббот. — Мы с лейтенантом Сантос служили в 4-м полку рейнджеров в Тунисе, сэр. Брови Эббота ползут вверх. — Ты был с 4-м в Тунисе? И после этой кровавой бойни вам не предложили уволиться? — Предлагали, сэр. — И вы отказались? — Да, сэр. — Почему? Дэннис бросает взгляд на Тринити, потом снова смотрит на офицеров. — Война ещё не закончилась. Воцаряется тишина. В его словах нет ничего пафосного. Это не крик. Это просто правда. Ни он, ни Трини не смогли бы жить с мыслью, что ушли до конца войны. Он знал наверняка: если бы они так поступили, их сердца до конца дней бились бы в ритме бесконечного «а что, если бы…». Робинавич коротко кивает, и теперь очередь Тринити. — Тринити Сантос. Второй лейтенант. Второе назначение. – Она делает паузу, расправляет плечи. – И у меня есть просьба. Дэннис на мгновение закрывает глаза, потом переводит взгляд на застывших перед ними офицеров. Робинавич скрещивает руки на груди. — Смело. — Я хочу служить полевым медиком. Эббот моргает. — Вы просите о понижении? Тринити не дрогнула. — Так точно, сэр. – Она стоит на своем. Капитан Эванс делает шаг вперёд. — Вы понимаете, что это значит? Санитары вытаскивают раненых из-под огня. Иногда в одиночку. Вы сможете раз за разом поднимать по сто килограммов мёртвого груза? Теперь Тринити колеблется. — Я могу тренироваться... Эванс смягчает тон, но не уступает. — Сила – не единственное, что нужно. Нужна выносливость. Стойкость. Скорость. Там, снаружи, всё безжалостно. — То есть... я должна просто продолжать делать то, что делаю? Люди умирают, не успев дойти до палаток. – Тринити настаивает. – Нам нужно... — Что нам нужно, – обрывает Робинавич, – так это слаженная медицинская команда, которая сможет сохранить этим парням жизнь, лейтенант Сантос. Возможно, для вас найдутся другие варианты, но не в том случае, если вы намерены требовать то, чего, по мнению присутствующих, ещё не заслужили. Подполковник бросает на неё суровый взгляд, и Дэннис чувствует, как атмосфера накаляется. — Она справится, сэр, – вырывается у него. Все головы поворачиваются в его сторону. Щёки Дэнниса вспыхивают жаром, но он продолжает: — Она лучшая медсестра из всех, с кем я работал. Самые твёрдые руки. Быстрый ум. Она должна быть там, где принесёт больше всего пользы. Тишина повисает над палаткой. Наконец, Робинавич выдыхает. — Я не могу удовлетворить запрос о понижении в звании во время активной кампании, – говорит он. Челюсть Тринити напрягается. — Однако, – продолжает он, – когда мы займём следующую позицию, вы пройдёте полевую аттестацию. Если вы соответствуете стандартам, я разрешу перевести вас в санитары. Не в полевые медики. Тринити замирает. — Вам ясно? – уточняет он. — Так точно, сэр. Эббот бормочет что-то подозрительно похожее на «мягкотелый», но в его голосе нет настоящей злобы. Робинавич обводит взглядом палатку. — Отлично. Приведите в порядок снаряжение. Выступаем на закате. Снаружи продолжает лить дождь.