Мини зарисовки Драрри

Это был пятый день ада. Гарри Поттер чувствовал себя так, будто сквозь его череп проросла Корнуэльская пикся. Температура подскочила ещё накануне вечером, мадам Помфри велела не вставать с постели, но Гарри упрямо поплёлся на Зелья, потому что пропускать Снейпа — это самоубийство. К обеду он уже ничего не соображал. Голова раскалывалась, нос заложило, а мир вокруг казался мутным акварельным пятном. Он сидел в Большом зале, уткнувшись лбом в сложенные руки, и даже запах тыквенного сока вызывал тошноту. — Поттер, имей совесть, ты и так портишь вид на факультет, — раздался знакомый ядовитый голос. Гарри не поднял головы. Он просто выдохнул: — Малфой, иди к черту. Обычно после этого следовала словесная перепалка, но сегодня Драко, к его удивлению, просто хмыкнул и прошёл мимо. Гарри даже сквозь жар почувствовал слабый аромат дорогого одеколона и мятных леденцов. К ужину он почти спал с открытыми глазами. Гермиона что-то тревожно спрашивала, Рон пытался впихнуть в него суп, но Гарри отбивался, как вампир от чеснока. Он откинулся на спинку скамьи и прикрыл веки. А когда открыл их через минуту — на краю его тарелки лежало маленькое пирожное. То самое. Шоколадное, с малиновой глазурью, которое пекли только эльфы на кухне Хогвартса. Посыпанное серебряными звёздочками. Гарри обвёл взглядом стол. Рон увлечённо уничтожал цыплёнка. Гермиона читала книгу. Никто не смотрел в его сторону. — Вы это видели? — хрипло спросил Гарри. — Что? — Рон поднял голову. — О, пирожное. Может, Добби подложил? На следующий день история повторилась. И на третий. Каждый раз, когда Гарри возвращался к своему месту после занятий или просто отворачивался на пару секунд, на столике у его кровати (он всё-таки слёг в лазарет) появлялось что-то сладкое. То карамельная палочка, то мармеладный дракончик, то воздушное безе. И каждый раз, когда Гарри поднимал голову, в дверях лазарета никого не было. Только колыхались тяжёлые портьеры. Но Гарри был не просто Гарри. Он был тем, кто выживал с дядей Верноном двенадцать лет. Он умел ждать. На четвёртый день он притворился спящим. Свернулся калачиком, подтянул одеяло к подбородку и задышал ровно-ровно, как делал в чулане под лестницей, когда тётя Петунья проверяла, заснул ли он. Тишину лазарета нарушал только треск камина. А потом — едва слышные шаги. Кто-то старался ступать очень мягко, но половица у кровати Гарри всё равно предательски скрипнула. Гарри чуть приоткрыл глаз. Над ним стоял Драко Малфой. Вид у него был одновременно напряжённый и нелепый. В одной руке он держал маленький свёрток — бумажный, перевязанный тонкой ленточкой. Другая рука, словно сама по себе, потянулась поправить сползшее одеяло — но замерла в воздухе, не решившись. — Ты, главное, не ешь всё сразу, — прошептал Драко, обращаясь к спящему Гарри. — У тебя горло красное, Помфри сказала, растопленное масло с мёдом хорошо… хотя откуда тебе знать, ты ведь упрямый, как тролль… Он аккуратно опустил свёрток на тумбочку. — И вообще, — голос Драко стал почти неслышным, — я тебя ненавижу. Ты самый невыносимый человек в этой школе. И твои волосы вечно торчат. И эти твои дурацкие круглые очки… Просто когда ты болеешь, мне не с кем ругаться. И это ужасно скучно. Он помолчал. — Выздоравливай уже, Поттер. И тут Гарри открыл глаза. Драко замер. Зрачки у Малфоя расширились до состояния «пойман с поличным». Его идеально бледное лицо сначала стало белее мела, а потом на щеках, к ужасу самого Драко, проступил слабый розовый румянец. — Малфой, — тихо сказал Гарри. У него всё ещё горело горло, и голос звучал хрипло. — Ты… это всё ты подкладывал? Драко выпрямился, вскинул подбородок — но рука с ленточкой так и осталась висеть в воздухе. — Я понятия не имею, о чём ты, Поттер. Должно быть, бред, — отчеканил он, отступая на шаг. Потом на второй. — У тебя температура. Тебе мерещится. — Малфой. — Гарри приподнялся на локтях, и одеяло сползло. — Драко. Это имя в его устах прозвучало так странно — мягко, без обычной злости. Драко остановился. Он стоял в лунном свете из высокого окна, светловолосый, напряжённый, сжимающий бесполезную ленточку в пальцах. — Спасибо, — сказал Гарри. — За… за всё. Секунду они смотрели друг на друга. Потом Драко резко развернулся и чуть ли не побежал к выходу, но на пороге замер, не оборачиваясь. — Шоколадное печенье в нижней тумбе, — бросил он через плечо. — Я положил его на случай, если ты проснёшься ночью. Не смей говорить никому, Поттер. Или я поклянусь, что это был любовный напиток. И он исчез за портьерой. Гарри откинулся на подушку. Губы его сами собой дрогнули в улыбке — первой за четыре дня. Он взял свёрток с тумбочки, развязал ленту. Внутри оказалось шоколадное пирожное с малиновой глазурью — такое же, как тогда, в Большом зале. Надкусив, Гарри на мгновение прикрыл глаза. А потом — сам не зная, зачем — полез в нижнюю тумбочку. И замер. Там аккуратными стопками лежали мятные леденцы, несколько плиток молочного шоколада, пастила в сахарной пудре, маленькое печенье-медальон с золотой драконьей чешуёй сверху — и записка. Прямоугольный кусочек пергамента, свёрнутый трубочкой. Гарри развернул её. Почерк был острым, с резкими наклонами, словно каждую букву выводили со злостью на самого себя. «Если не будешь есть — лично скормлю через заклинание. P. S. В этом нет никакого смысла. Ты мне отвратителен. P. P. S. Мятные леденцы рассасывать медленно, не грызть, идиот» Гарри засмеялся — горлом, несмотря на боль, — и спрятал записку под подушку. За окном лазарета светила полная луна, где-то вдалеке ухал филин, и впервые за долгое время Гарри подумал, что болеть, может быть, и не так ужасно. Особенно когда у тебя есть враг, который заботится о тебе лучше, чем все друзья вместе взятые. И которого теперь нужно как-то поблагодарить. Лично.