Лепестки и перья

Корабль Семьи Донкихота никогда не спал по-настоящему. Даже глубокой ночью, когда верхняя палуба пустовала, нижние ярусы жили своей лихорадочной жизнью: скрипели насосы, гудели генераторы, где-то натужно кашлял двигатель. И в самом сердце этого металлического лабиринта, среди чертежей, промасленной ветоши и запаха канифоли, неизменно находилась она. Амапола. Свой человек. Мастер. Ама-тян — как с глумливой лаской называл её лично он, Дофламинго Донкихот, когда хотел увидеть, как в этих невозможных, янтарных, словно выдержанный мёд, глазах вспыхивает благодарный огонь. Это было восхитительное зрелище, маленький спектакль, билет на который имелся только у него. Достаточно было бросить небрежное: «Ты незаменима, Ама-тян», — и её плечи расправлялись, она готова была свернуть горы, лишь бы оправдать доверие Молодого господина. Он любил так делать. Это тешило его самолюбие куда больше, чем валяющиеся в ногах головы врагов. Вот и сейчас, три дня назад, сидя за столом в своей каюте и рассеянно поигрывая невидимой нитью на пальце, он наблюдал, как она с фотографической точностью выводит на пожелтевшем листе схему нового оперения для корабля. Её тонкая кисть двигалась без запинки — никаких расчётов на полях, только чистый, выверенный чертёж. — Молодой господин, послушайте! Это позволит увеличить скорость на семь процентов, если мы перенаправим давление в малый контур и установим вот здесь, — её голос звучал воодушевлённо, она вскинула голову, и в янтарных глазах заплясали опасные искры, предвестники долгой лекции, — дополнительный клапан для сброса избыточного тепла. Понимаете? Закон Бойля-Мариотта, помноженный на инерцию рабочего тела, даёт нам… — Фу-фу-фу, — Дофламинго демонстративно поморщился, потирая пальцами висок под розовыми линзами, хотя на самом деле готов был слушать этот восторженный лепет часами. — Ама-тян, я не собираюсь забивать голову твоими законами. Делай, что хочешь. Даю добро. Она просияла, быстро, по-птичьи кивнула и тут же собрав в чертежи, уже не видя никого вокруг пошла творить. Дофламинго молча проводил её взглядом, мысленно отметив, что уступать ей — не слабость. Уступить — значит поставить её острый ум себе на службу, вложить в руки верного инструмента, который с радостью вырежет сердце любому, на кого укажет Молодой господин. И она — его инструмент. Его. Так они и жили: грабили, убивали, меняли краденое на оружие, оружие на власть, власть на безнаказанность. И на всём этом кровавом пути Ама-тян шла следом, не марая рук в крови, но делая их поход безупречно быстрым и смертоносным. Она была тенью, обеспечивающей надёжный тыл — лучший плотник и изобретатель, какого можно было купить за золото всех морей. Только её не покупали. Ей дали крышу, семью и цель. Нынче Семья стояла в порту острова Шеллз-таун, что в Ист Блю, — мелкая песчинка, но на ней водились полезные люди. Дофламинго только что вернулся с переговоров: заказ на голову одного зарвавшегося пирата обещал круглую сумму, и настроение у Молодого господина было приподнятое. Он шагал впереди процессии старших офицеров — Требол, неразборчиво бубнящий что-то про «мальчика Доффи», и Диаманте, лениво обмахивающийся плащом. Верный отряд, готовая развлечься свита. Дофламинго уже предвкушал, как даст короткий приказ, и солнце отразится в лезвиях, а затем — в луже крови на пирсе. Но его внимание привлекла иная картина. У покосившегося лотка с подержанными деталями, среди груд проржавевших шестерёнок и мотков проволоки, стояла она. Его мастер. Его Ама-тян. И она спорила. Это было так неожиданно, что Дофламинго замер на полуслове, вскинув голову, как хищник, учуявший дичь. Обычно рассудительная до занудства, в семейных ссорах она предпочитала отмалчиваться, переводя взгляд с одного крикуна на другого. Когда он сам — намеренно, ради забавы, — цеплял её резким словом, она не огрызалась в ответ, а замыкалась, и в янтарных глазах проступала тихая, преданная обида. Она любила его, глупая девчонка, любила как отца, как единственного благодетеля, и каждое его недовольство воспринимала как нож в сердце. Это было удобно. И трогательно. А сейчас… сейчас это был редкий, почти забытый зверь — Ама-тян в ярости. Губы Дофламинго, тонкие и жестокие, медленно растянулись в глумливую ухмылку. Он даже не заметил, как дал знак офицерам замолчать, и теперь стоял, смакуя зрелище. Да и было чем любоваться. Когда-то, пару лет назад, это был бледный, угловатый подросток с вечно голодным взглядом и руками, сплошь покрытыми занозами. Джолла, по его прямому приказу, взялась за мастера всерьёз: таскала к столу за шиворот, пичкала сливками и мясом, шипела, что никто не возьмёт замуж девку, у которой ключицы торчат, а цвет лица как у покойника. Ама-тян тогда молча сносила эти тирады, краснея от унижения, и Дофламинго, наблюдая за этим, прятал усмешку в тени капюшона. Он не понимал тогда, что просто ждал. Ждал, пока подросток превратится в женщину. И это произошло. Из гадкого утёнка, не способного поднять голову от чертежей, Ама-тян превратилась в чертовски сносную картину. Солнце падало на её фигуру, обрисовывая плавные линии плеч и бёдер. Рабочий комбинезон, перепачканный машинным маслом, сидел теперь совсем иначе — он не висел мешком, а ладно облегал налившуюся фигуру. И где-то в глубине его темной души шевельнулось удовлетворение — он создал эту красоту, а значит, имел на неё все права. Чувство было пьянящим и почему-то отдавало горечью в горле. Он списал это на морской ветер. Тем временем, спор у лотка достиг апогея. Ама-тян отчаянно жестикулировала, встряхивая перед носом красномордого торговца каким-то ржавым механизмом. Её голос, обычно приглушённый уважением, звенел на весь причал: — Вы называете это рабочей поршневой группой?! Да здесь люфт в полпальца! Я три дня настраивала подачу, а теперь всё к чёртовой матери! — она яростно тряхнула деталью, но продавец лишь ухмыльнулся и развёл руками, видимо, не собираясь возвращать деньги. Внезапно Ама-тян замолчала. Наступила звенящая пауза. Дофламинго увидел, как дрогнули её ресницы, как дернулся уголок губ. Затем она развернулась, сделала три чётких шага к краю пирса — и с недюжинной силой, явно наработанной годами обращения с кузнечным молотом, швырнула бракованный механизм в море. Тяжёлая железяка с чавкающим плеском ушла под воду. Ама-тян выпрямилась, вздёрнула подбородок и повернулась, чтобы гордо уйти, — и тут же замерла, натолкнувшись взглядом на Молодого господина и его свиту. Её лицо, мгновение назад пылавшее праведным гневом, моментально побелело, затем залилось краской. Рот приоткрылся, она явно пыталась сообразить, как много он видел и слышал. Дофламинго не смог сдержаться. Звук, вырвавшийся из его груди, лишь отдалённо напоминал смех — это было низкое, клокочущее «Фу-фу-фу-фу!», полное искреннего, почти детского удовольствия. — Ну и ну, Ама-тян, — протянул он, делая шаг вперёд. Голос его сочился мёдом и ядом одновременно. — Я всегда знал, что в тебе живёт маленький дьявол. Что за спектакль ты тут устроила? Он навис над ней, заслоняя солнце своей широкой фигурой и аляповатым пальто из розовых перьев. Сердце Ама-тян колотилось где-то у горла. Она судорожно вздохнула, словно решаясь на что-то страшное, и выпалила, глядя ему в переносицу: — Молодой господин, этот… этот торговец, — она мотнула головой в сторону мужика, который уже начал подозрительно бледнеть, — он продал мне откровенный хлам. Механизм был с поломкой, и он об этом знал. Меня обманули. На этих словах её голос дрогнул, но не от обиды на торговца. От стыда, что она, мастер, позволила кому-то обвести себя вокруг пальца, и теперь Молодой господин видит её просчёт. Дофламинго перестал улыбаться. Это произошло мгновенно — словно солнце зашло за тучи. Его розовые линзы уставились на трясущегося продавца, и воздух вокруг словно сгустился, стал ощутимо тяжелее. Торговец попятился, ударился спиной о свой лоток, шестерни и гайки жалобно звякнули. — Ама-тян, — голос Дофламинго был тихим, почти ласковым, и от этой ласки у стоящих за спиной Требола и Диаманте выступил холодный пот, — Ты — часть семьи Донкихота. Твой кошелёк — мой кошелёк. Твои покупки — мои покупки. И кто-то посмел запустить грязные пальцы в мои деньги и испортить настроение моему мастеру? Он медленно поднял правую руку. Из кончиков пальцев выскользнули тончайшие, почти невидимые в солнечном свете нити. — Я караю ложь в любых её проявлениях. Врать и обманывать свою семью, — пауза, полная ледяного предвкушения, — могу только я. Палец дёрнулся. Торговец взвизгнул, неестественно выгнувшись дугой — нити пронзили его позвоночник, превращая его в живую марионетку. Рот открылся в беззвучном крике, конечности задёргались в гротескном танце. Дофламинго заставил свою куклу вывернуться на месте, рассыпая остатки товара с лотка, а затем, скучающим движением запястья, отправил её маршировать к краю причала. Ноги переломились с хрустом, ткань штанов окрасилась красным, но фигура продолжала двигаться — послушная, сломанная, уничтоженная. Взмах — и кукла полетела в воду, точно так же, как минуту назад полетел испорченный механизм. Последний всплеск, и всё стихло. Свита уважительно зацокала языками. Ама-тян застыла на месте, прижимая руки к груди. В её глазах не было ужаса — она уже не раз видела работу своего Молодого господина. Там снова разгорался тот самый огонь: смесь благодарности и трепетного удовлетворения. За неё отомстили. Её защитили. Он снова доказал, что она ценна. — Спасибо, Молодой господин, — прошептала она, низко склоняя голову. Дофламинго смотрел на её склонённую макушку с золотистыми нитями волос и чувствовал, как в горле снова першит. Странное, царапающее ощущение. Он сильнее прежнего сжал зубы и сглотнул, отказываясь придавать этому значение. Он вдруг остро, почти болезненно захотел схватить её за подбородок, заставить поднять голову и снова взглянуть на него этими медовыми глазами. Захотел увидеть, как она покраснеет от его близости, а не от благодарности. «Ты — моя» — подумал он внезапно, и мысль эта была тёмной, удушливой, словно нити, обвивающие сердце. «Твои чувства, твой ум, твоя жизнь. Всё — моё». Но он лишь усмехнулся, пряча приступ за привычной глумливой улыбкой. — Пойдём, Ама-тян. Пора на корабль. У нас полно заказов, и я надеюсь, ты больше не будешь тратить моё время на глупые сцены. Она энергично кивнула и засеменила следом, стараясь попадать в его широкий шаг, а Дофламинго вдруг осознал, что идёт медленнее обычного. Ровно настолько, чтобы её силуэт не терялся в тенях, а лёгкий запах машинного масла и лаванды (спасибо занудной Джолле) достигал его обоняния.