Лепестки и перья

Популярность Семьи Донкихота росла быстрее, чем пожар в пороховом погребе. Их репутация, щедро политая кровью и подкреплённая звоном золотых монет, теперь плыла впереди корабля, опережая даже попутный ветер. В портовых тавернах их имена произносили шёпотом, а капитаны торговых судов вносили в маршруты поправки, лишь бы не пересечься с кораблём под флагом ухмыляющегося Джокера. Их боялись. Их уважали. А за их головы — особенно за голову самого Дофламинго — были объявлены такие награды, что у иных смельчаков начинало щипать в глазах от одного только количества нулей. И смельчаки находились. Не только дозорные, но и собратья-пираты — те, кто посчитал себя достаточно сильными или достаточно глупыми, чтобы попытать удачу. Именно с такими идиотами Семья Донкихота разбиралась сейчас у побережья безымянного острова в Гранд Лайн. Бой кипел уже около получаса, и результат был предсказуем с самого начала. Противник собрал внушительную флотилию — три корабля, набитых головорезами, чей капитан, жадный до славы, возомнил себя будущим покорителем морей. Он даже успел выкрикнуть что-то пафосное, прежде чем Дофламинго первым же движением пальцев разрезал его флагманский корабль пополам. Теперь всё было кончено. Дофламинго стоял на палубе вражеского флагмана, широко расставив ноги, и смотрел, как его семья добивает остатки сопротивления. Его пальто из розовых перьев было забрызгано кровью — чужой, разумеется — и в лучах закатного солнца эти пятна казались почти чёрными. Вокруг него лежали тела в неестественных позах: кто-то, пронзённый нитями навылет, застыл с открытым в беззвучном крике ртом, кто-то, превращённый в марионетку, так и остался стоять на коленях, вывернув руки под невозможным углом. Дар Ито Ито но Ми сегодня был особенно щедр на кровь. — Фу-фу-фу... — смех Дофламинго прокатился по палубе, и те из его людей, кто был рядом, на мгновение замерли, прислушиваясь. — Какой скучный спектакль. Право, я ожидал большего от человека с такой наградой. Их капитан — безрассудный наглец с перекошенным от ярости лицом — ещё пытался сопротивляться. Он стоял на коленях в луже собственной крови и судорожно сжимал саблю, лезвие которой было обмотано чем-то, отдалённо напоминающим волю Хаки. Слабая, неоформленная, почти жалкая попытка. — Ты... чудовище... — прохрипел он, сплёвывая кровь. — Комплименты здесь излишни, — Дофламинго улыбнулся так широко, что, казалось, треснут уголки губ. — Но мне приятно. Он взмахнул рукой — почти лениво, даже не глядя на свою жертву. В воздухе что-то тонко свистнуло, словно натянулась и лопнула гитарная струна. Голова капитана отделилась от плеч, описала короткую дугу и с глухим стуком покатилась по доскам палубы. Тело, всё ещё сжимающее саблю, завалилось набок. Всё стихло. — Добить остальных, — бросил Дофламинго, поправляя пальцем розовые линзы. — И обыскать корабль. Всё ценное — на «Нуманцию». Не стесняйтесь, это наша законная добыча. Он уже привычным шагом направился в каюту убитого капитана. Это был его личный ритуал — заходить в логово поверженного врага и забирать то, что тот считал самым дорогим. Самое ценное всегда прячут не в трюме, а рядом с собой. Это Дофламинго знал по себе. Каюта оказалась на удивление просторной и обставленной с претензией на роскошь. Тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата, резной стол с инкрустацией, пара золотых кубков, из которых так и не успели выпить за победу. У стены стоял кованый сундук, и, откинув крышку, Дофламинго удовлетворённо хмыкнул: золото. Много золота. Берри, драгоценные камни, пара свёрнутых карт с пометками — всё это он сгребёт позже. Он уже собирался уходить, когда его взгляд зацепился за книжную полку. Несколько потрёпанных томов стояли неровным рядом — явно не для красоты, а для чтения. Странность: пираты редко обзаводятся библиотеками. Что-то заставило его протянуть руку и вытащить одну из книг. «Физика полётов». Дофламинго раскрыл её и медленно перелистнул несколько страниц. Там были иллюстрации — подробные, тщательно выполненные — моделей летательных аппаратов. Дирижабли с проработанными баллонами, странные конструкции с машущими крыльями, чертежи парусов необычной формы. Схемы были сложными, почти непонятными для человека без образования, но Дофламинго и не пытался в них разобраться. В его голове заложилась совершенно иная мысль. «Я знаю, кому это подарить». Он захлопнул книгу и сунул её под карман своего просторного пальто, где она исчезла в складках розовых перьев. Затем, захватив из сундука самое ценное, он вышел из каюты.

***

Ужин в Семье Донкихота был традицией незыблемой, как морской прилив. Каждый вечер, в каком бы море они ни находились, весь офицерский состав собирался за длинным столом, во главе которого неизменно восседал Молодой господин. Сегодня стол ломился от яств — повар расстарался в честь победы и от бутылок с ромом, которые уже начинали гулять по рукам. — А я ему говорю: «Молись, пока можешь!» и башку — хрясь! — Диаманте, раскрасневшийся от выпитого, взмахнул саблей над головой, едва не снеся канделябр. Вокруг грохнул хохот. — Ты бы ещё плащом его защекотал! — загоготал кто-то. — А что этот, с топорами? Помните, он на Требола попёр? — подхватил Пика . — Бехехехе! — Требол, размазывая сопли по лицу, хлопнул ладонью по столу. — Думал, что если я жидкий, так меня и порубить можно! А я — бах! И его топоры влипли, как мухи в сироп! Бехе-хе! Ром лился рекой. Кто-то затянул пьяную песню, кто-то уже клевал носом в тарелку. Праздник, бесспорно, удался. Лишь Дофламинго сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, и медленно цедил вино из своего бокала. Внешне он сохранял всё ту же расслабленную ухмылку, но хорошее настроение, с которого начался вечер, постепенно утекало, как песок сквозь пальцы. Причина утекающего настроения имела вполне конкретную форму — точнее, её отсутствие. Во главе стола, как и полагалось, сидел он, но два места за длинным столом оставались пустыми. Два опоздавших. Вернее, две опоздавшие. Он знал, кто и почему, и это знание наливало в его грудь раздражение, которое не могло заглушить даже самое крепкое вино. Джолла задержалась, потому что Джолла всегда задерживается. А Джолла задерживается, потому что возится с ней. С его мастером. С его Ама-тян. Дофламинго сделал ещё глоток. Горло снова начинало саднить, и он сжал зубы, надеясь, что это пройдёт. Наконец дверь в кают-компанию распахнулась. — Явились, голубушки! — рявкнула Джолла, вваливаясь внутрь раскрасневшаяся и злая, как оса. — Прошу прощения, Молодой господин! Эта несносная девчонка... Одной рукой она тащила за собой упирающуюся Амаполу. Дофламинго замер с бокалом у губ. Его пальцы дрогнули — едва заметно, но бокал на мгновение накренился. Платье. На Ама-тян было платье. Джолла, верная своим дурацким представлениям о прекрасном, вытащила откуда-то из трюмных запасов настоящий трофейный наряд. Тигровый принт — крупные, агрессивные полосы охры и чёрного, обтягивал фигуру девушки, подчёркивая то, что её бесформенный комбинезон всегда умело скрывал: высокую грудь, осиную талию, плавный изгиб бёдер. Юбка доходила до колен, открывая крепкие икры, всё ещё хранящие лёгкий загар от работы на верхней палубе. Волосы, которые она обычно прятала под косынкой или закалывала в небрежный пучок, теперь спадали на плечи тяжёлой золотистой волной, и в свете свечей в них вспыхивали рыжие искры. Дофламинго смотрел. Смотрел на то, как она несмело переступает босыми ногами, явно чувствуя себя чужой в собственном теле. На то, как она то и дело одёргивает юбку, пытаясь натянуть её ниже колен. На то, как розовеют её щёки, не от косметики, которой, разумеется, не было, а от острого, жгучего смущения. Никто, кроме него, не обратил на вошедших внимания. Остальные были слишком заняты пьяным бахвальством. А Дофламинго смотрел, и где-то в глубине его сознания шевельнулось нечто, что он не мог и не хотел определять. Эта девушка была хороша. И то, что он видел сейчас, было почти что... его творением. Джолла лишь добавила последний мазок, но ваял её он. Он резко опустил бокал на стол. Звук вышел резче, чем он рассчитывал. — Ама-тян, — голос прозвучал ровно, но опасные нотки в нём уловили все, кто ещё мог улавливать. — Как великодушно с твоей стороны почтить нас своим присутствием. Я уж подумал, что ты решила пренебречь ужином в кругу семьи. Ама-тян замерла. Румянец смущения начал стремительно отступать, сменяясь неестественной бледностью. — Молодой господин, я... — Неужели тебе не важны наши посиделки? — он подался вперёд, упираясь локтями в стол. — Я созываю свою семью за одним столом, я жду всех, я проявляю терпение... А ты заставляешь себя ждать. Каждый. Вечер. Тебе что, скучно с нами? Скучно со своей семьёй? Он играл. Он прекрасно знал, что делает. Эти слова, брошенные прилюдно, были рассчитанным ходом — он знал, куда они попадут, и ждал привычного результата: виновато опущенных плеч, полных слёз глаз, благоговейного лепета. Это было его развлечение. — И правда, Ама! — подал голос Требол, размазывая сопли. — Бехехе, заставляешь нашего мальчика Доффи ждать! Это неуважение! Бехе! — Точно! Мы тут сражаемся, рискуем жизнями, а она где-то со своими железяками! — подхватил кто-то из младших офицеров, разгорячённый ромом. Дофламинго ждал. Он видел, как дёрнулось её горло, как она судорожно сглотнула, как пальцы сжались в кулаки на юбке. Вот сейчас. Но привычного удовлетворения не наступало. Вместо него — только странное, колючее першение в горле, которое он не мог ни запить, ни подавить. Оно раздражало, оно царапало изнутри, и от этого раздражение только росло. — Простите, Молодой господин, — прошептала Ама-тян, и голос её был тихим, надтреснутым. — Я не хотела... я больше не опоздаю. Она опустилась на своё место, сжавшись, словно пытаясь занять как можно меньше пространства. И Дофламинго увидел: его слова попали в цель. Глубоко. Слишком глубоко. Он отвёл взгляд и сжал бокал так, что тот едва не треснул. Ужин продолжался, но Дофламинго больше не участвовал в нём по-настоящему. Он сидел, потягивал вино и позволял шуму пьяных голосов обтекать его, как вода обтекает камень. Его взгляд то и дело возвращался к девушке, которая почти не притронулась к еде. Она сидела, опустив голову, и тонкие пальцы рассеянно теребили край салфетки. Позже, когда пьяные офицеры начали разбредаться по каютам, кто-то самостоятельно, кто-то при помощи менее пьяных товарищей, Ама-тян исчезла почти незаметно. Выскользнула из-за стола, как тень, и растворилась в коридорах нижних ярусов. Дофламинго проводил её взглядом и ничего не сказал.

***

В мастерской было тихо. Генераторы гудели где-то в отдалении, и этот привычный, успокаивающий гул был единственным, что сейчас удерживало Ама-тян от того, чтобы просто сесть и заплакать. Молодой господин был прав. Он всегда прав. Она снова опоздала. Она снова его подвела. Она снова дала повод думать, что ей плевать на семью, хотя на самом деле... на самом деле ничего важнее этого не было. Девушка подошла к верстаку и с ненавистью одёрнула проклятое платье. Тигровые полосы теперь казались ей клеймом позора. Джолла, разумеется, хотела как лучше — сделать из неё «настоящую женщину», а не заморыша из трюма. Но сейчас ей хотелось только одного: сорвать этот нелепый наряд, залезть в привычный комбинезон и продолжить работу над новым стабилизатором, чертежи которого лежали на верстаке. Она работала над этой системой уже которую неделю: устройство должно было гасить вибрацию при резких манёврах корабля, используя противовесы, синхронизированные с гироскопом. Идея пришла к ней во сне, и с тех пор Амапола не могла думать ни о чём другом. «Спать» — одёрнула она себя. «Ты встала на рассвете. Ты не спала трое суток нормально. Ложись спать, иначе завтра наделаешь ошибок». Но она знала: стоит ей закрыть глаза, как мысли сожрут её быстрее, чем любой недосып. Мысли о том, что она подвела его. Снова. Она не успела даже взяться за молнию на спине — дверь в мастерскую дрогнула от двух коротких, тихих ударов. И тут же открылась. Кто бы это ни был, он явно не собирался ждать приглашения. На пороге, согнувшись почти пополам, чтобы протиснуться в низкий проём, стоял Дофламинго Донкихот. Его широкие плечи едва помещались в дверном косяке, розовые перья задели притолоку, и он, наконец выпрямившись, насколько позволял потолок, окинул мастерскую медленным, цепким взглядом. Ама-тян замерла, всё ещё в этом дурацком платье, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу. Дофламинго был здесь лишь однажды, когда покупал корабль, ещё до того, как мастерская стала её обителью. С тех пор он не заглядывал сюда ни разу, и теперь смотрел вокруг с любопытством человека, обнаружившего у себя под носом нечто неожиданное. — Фу-фу... а у тебя тут чисто, — протянул он, проводя длинными пальцами по поверхности верстака. — Я ожидал бардака. Его пальцы двинулись дальше, скользнули по развешанным на стене инструментам — каждый на своём крючке, каждый пронумерован и подписан аккуратным почерком и наконец коснулись большого плаката с подробным чертежом их корабля. Схема была выполнена в трёх проекциях, и каждая деталь, каждый люк и переборка были выведены с фотографической точностью. — М-м, — только и произнёс он, и Амапола не могла понять, одобрение это или насмешка. Его взгляд вдруг зацепился за что-то на дальней полке. Маленькая резная шкатулка — единственная вещь в мастерской, которая не имела отношения к работе. Дофламинго шагнул к ней и уже протянул руку, длинные пальцы почти коснулись лакированной крышки, но Амапола оказалась быстрее. Она схватила шкатулку и спрятала за спину, прижимая к пояснице обеими руками. Щёки её залились румянцем, глаза расширились от испуга и смущения. Дофламинго замер. Его рука так и осталась в воздухе. А затем его улыбка стала шире. Гораздо шире. — О-о-о, — он растянул это «о» с наслаждением, и глаза его под розовыми линзами хищно блеснули. — И что же это такое? Что ты прячешь от своего Молодого господина, Ама-тян? — Там... мелочи, — она качнула головой, отступая на шаг. — Женские вещи. Личное. Ничего важного. — Ничего важного? — он сделал шаг вперёд и его фигура надвинулась на неё, как айсберг. — А по-моему, это то, что ты не хочешь мне показывать. Между нами не должно быть секретов, Ама-тян. Ты же знаешь. — Но... Он поднял руку. Дёрнул пальцами. И Ама-тян, против своей воли, выдвинула руки вперёд, протягивая ему шкатулку. Она попыталась сопротивляться, мышцы напряглись, плечи задрожали, но невидимые нити уже обвились вокруг запястий, превращая их в послушный инструмент. Кукла. Она была всего лишь куклой в его руках, и это было одновременно ужасающе и странно завораживающе. — Фу-фу-фу-фу! — его смех эхом отразился от металлических стен. — Вот так-то лучше. Он взял шкатулку и открыл её. Внутри, на подушечке из бархата, лежала крохотная металлическая птичка. Дофламинго нахмурился, повертел находку в пальцах, и вдруг птичка ожила. Шестерёнки внутри зажужжали, она начала вращаться на месте, затем — раз, другой — клюнула воздух миниатюрным клювом, снова закружилась. И всё это под тонкое, искусственное чириканье, которое... внезапно оборвалось. Птичка застыла. — На третьем заходе перестаёт чирикать, — тихо пояснила Ама-тян, всё ещё не поднимая головы. — Надо доработать звуковой механизм. Шестерёнка проскальзывает. Дофламинго хмыкнул. Он закрыл шкатулку и поставил её обратно на полку. — Так вот чем ты занимаешься по ночам, Ама-тян. Вместо того чтобы приходить на ужины. — Его голос снова приобрёл те самые холодные, вкрадчивые ноты. — Скажи... ты не хочешь проводить с нами время, потому что мы мешаем тебе творить твоих бездушных птичек? — Нет! — она вскинула голову, и в её янтарных глазах блеснула почти паника. — Нет, Молодой господин, это не так! Семья — это всё для меня! Вы — всё для меня! Важнее вас нет ничего! Слова лились из неё потоком, сбивчивым, горячим, полным отчаянной искренности. Она подалась вперёд, забыв про неловкость, забыв про платье, забыв про всё. И Дофламинго слушал. Слушал так, словно каждый звук был глотком дорогого вина, словно этот поток обожания и страха был чем-то слаще любой победы. «Молодой господин важен для неё как никто другой». «Важнее вас нет ничего». Мёд. Чистейший, густой мёд, который она сама вливала ему в уши. — Фу-фу... — тише, почти интимно, усмехнулся он. — Конечно, это так. И ты важна для семьи, Ама-тян. И для меня — тоже. Последние слова он произнёс почти шёпотом, наклонившись к ней так, что она могла бы почувствовать его дыхание, если бы не дрожала так сильно. Его палец вдруг коснулся её подбородка, не через нити, нет, на этот раз живая, тёплая плоть и приподнял лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Но больше не опаздывай, — добавил он с прежней усмешкой. — У меня мало терпения. — Я не буду, — выдохнула она. — Обещаю. А потом он сделал нечто, чего она совершенно не ожидала. Он сунул руку под своё пальто и вытащил оттуда книгу. Толстый, тяжёлый том в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением. «Физика полётов». — Держи, — он небрежно протянул книгу ей. — С трофейного корабля. Там какие-то чертежи летательных штуковин. Сдаётся мне, тебе это будет полезнее, чем мне. Ама-тян уставилась на книгу так, словно ей протянули ключи от небес. Её глаза распахнулись шире, чем когда-либо, губы приоткрылись, она неверяще перевела взгляд с книги на лицо Дофламинго и обратно. Дрожащие пальцы приняли том с такой осторожностью, словно он был сделан из хрупчайшего стекла. — Молодой господин... — прошептала она открывая книгу, листая страницы, впитывая взглядом каждую иллюстрацию. — Это же... здесь... здесь чертежи дирижаблей! И орнитоптеров! И... Господин, я не знаю, как благодарить вас... Она смотрела на него снизу вверх, прижимая книгу к груди, и её лицо светилось таким счастьем, таким щенячьим, беззащитным восторгом, что у Дофламинго на мгновение перехватило горло. И на этот раз — не от болезни. — Фу-фу-фу, — он улыбнулся и, развернувшись, направился к выходу. — Придумай что-нибудь интересное. Я рассчитываю на тебя. Он вышел, оставив её стоять посреди мастерской, всё ещё прижимающую книгу к сердцу.