𝓔𝓻𝓾𝓹𝓽𝓲𝓸𝓷

Пентхаус в Верхнем городе залит мягкими бликами закатного солнца. Ашриэль сидит за столом, его спина — идеально прямая линия, хоть сейчас линейку прикладывай, пиджак застегнут на все крючки и пуговки, воротник отглажен, ни морщинки, ни залома. Он — само воплощение безупречности: ровный почерк, холодный взгляд, сосредоточенное лицо. Так и не скажешь, что каких-то полчаса назад этот человек вжимал Лирен в дубовую дверь прихожей, кусая губы до крови, хрипел ее имя, сминая пальцами тонкий шелк сорочки и вонзаясь в девичье тело до искр из глаз. Да нет, как можно, не поверю, не мог, он — и такой? разве бывает? никогда. Но Ашриэль умел удивлять — он оказался динамитом, гранатой с выдернутой чекой, карбидом, брошенным в пламя, обжигающим, горячим, неистовым, глазные яблоки из орбит. Еще никогда Лирен не любили с такой настойчивой несдержанностью — стоит погладить, похвалить, подумать, и он тут как тут — языком в глотку, руками на ягодицах, лицом между бедер, губами, всасывающими, давлеющими. Старается, даже не нужно тянуться к ширинке, ему нравится, видеть, как Аверрис разрушается, доводить до предела, угадывать желания, застрявшие в горле, так и не произнесенные, и исполнять с хирургической точностью. Если Ашриэль и был самодуром, то только в вопросе ее удовольствия, скрупулезно фиксировал, сколько, чего, куда, зачем, но неизбежно срывался, стоило Лирен чуть-чуть надавить, натянуть поводок — двигался резче, ломаясь, рыча от бессилия, ну что мужчина, разве не прелесть. Она так любила оттягивать его за волосы в самый разгар, видеть блестящее от влаги лицо и лишать воли, навязывать, запрещать: нет, ты не можешь остаться здесь навечно, нырнешь туда снова, только когда я разрешу. Лирен едва не кончала от одной только мысли, что он, злой, раздраженный, тянущая боль в паху, слушается, хотя знает, хочет растерзать, подчинить, выкрутить руки, но каждый раз уступая, играй-со-мной-я-тебе-позволю. Ашриэль, обожавший все контролировать, сам стал жертвой — теперь его испытывали, осаживали, запирали в клетку, удерживали, пытали. Но это оказалось так приятно — расслабиться и отдать власть в чужие руки. Эйфория сменила страх, горячо, жарко, я сильный, и ты тоже, я могу подчиняться и не терять лицо, стон, истома, это-так-сексуально. Сейчас Карн сидел за столом — собранный, выбритый, с иголочки, будто не стонал ее имя, не просил еще, не ловил каждый жест, вздох, чтобы исполнить, угадать, угодить. Сейчас — только работа, приказы, ровный, ничего не выражающий тон, но Лирен знает, маска треснет, стоит только дотронуться пальчиком, намекнуть, ладошкой по складке брюк, и не может сдержаться. Я знаю, какой ты, когда никто не видит, и хочу тебя таким — всегда, везде, несмотря ни на что. Внутри Лирен затягивается тугой горячий узел — она скользит взглядом по его пальцам, рукам, предплечьям, сжатым от усердия губам, боже-какой-же-ты, и хочется разрушить эту притворную идиллию, взъерошить волосы, сорвать пуговицы с рубашки, рукой за пояс, еще, сильнее, пусть рот изгибается, выплевывая позорный стон, а пальцы дрожат, пытаясь сдержать тело, предавшее, текучее, но проигрыш неизбежен. Аверрис знает, что Ашриэль не оттолкнет, сделает все, что попросит, чертов-сеньор-преуспевающий-во-всем, гнев электричеством, как-ты-можешь-быть-таким, слабость в коленях. Вот только они не одни — Сайлен и Элеонор сидят в нескольких метрах, в глубоких креслах у камина, лениво перебрасываясь фразами о завтрашнем визите к ремезарам. Заметят или нет? Решиться или подождать? Кому какое дело до ремезаров, когда внутри у нее всё горит? Лирен смотрит на них краем глаза — Сайлен как всегда придуряется, не хватает только вытащенной из-за пазухи колоды карт и дурацких фокусов, Элеонор пытается не закатывать глаза слишком сильно, во имя капли уважения к начальнику, чьими чаяниями она и сидит с шутом, устало потирая переносицу, но продолжая терпеливо поддерживать диалог-или-фарс. — Бледнолицая, ты такая недогадливая, или просто чувством юмора не блещешь? — доносится издалека, но Лирен все равно, не до них, не сейчас. Мысль о том, что Сайлен и Элеонор сидят в двух шагах и ничего не замечают, бьет в голову не хуже вина, Лирен знает: она может подойти, сесть рядом с Ашриэлем, опустить руку под стол — и никто ничего не поймет. Только двое будут знать правду, маленькая, грязная, восхитительная тайна, пьянит, срывает последние тормоза, даже-святой-не-смог-бы-устоять-перед-соблазном. Она делает глубокий вдох — не унять дрожь, а набраться наглости — и медленно подходит к Ашриэлю... Старается идти легко, беспечно, будто просто размяться или за очередным бокалом, мимоходом, случайно, от скуки. Беда в том, что ноги плохо слушаются — слишком мягкие, ватные, еле гнутся, как после долгой скачки — буквально. Но Аверрис справляется, скользит по залу, останавливается у самого плеча, едва не мурлыкая, чувствуя парфюм, уже впитавшийся в ее кожу. К счастью, стол перед ним завален десятком карт, — можно сделать вид, что Лирен есть до них дело. Она тянется к дальнему свитку, наклоняясь так низко, поймают, чтобы его рука оказалась в опасной близости от полной груди. И замирает на миг, проверяя: смотрит ли кто? Выдыхает — нет, Элеонор отвлеклась на чай, замолчи-хоть-на-минуту, Сайлен увлечен собственным остроумием. Можно легонько провести носком по щиколотке, задирая все выше, потрогать ножкой сладкий грех, а уже потом, наедине, в спальне — или на этом же столе — разрушить барьер сотней ритмичных толчков. Лирен пододвигает стул и садится, не на почтительном расстоянии, как положено, а так, чтобы бедром касаться бедра, почти вплотную, словно магнитом тянет, ближе, ближе, еще ближе. — Что у тебя тут интересного, Аши? — говорит ровно, водя по карте, которую на самом деле не видит. Мужские пальцы на краю стола слегка сжимаются, на секунду, не больше, но Лирен заметила, поймала, застала врасплох, с поличным, не улизнуть. — Можешь посмотреть на карты вместе со мной, — рубанул, резко, начальник, голос разума, так и поверила, конечно. Аверрис не торопится — она знает, что Ашриэль сделает первый шаг. Он всегда делает первый шаг, когда чувствует, что она рядом, можно, хочется, колется, горит, извивается, нет сил терпеть. Карн дышит — чаще, глубже, не может иначе, айсберг плавится, трещит по швам, вулкан готов рвануть, и взгляд — этот взгляд: обжигающий лед подергивается темной пленкой, сквозит, звереет, рвется наружу животным, диким, неконтролируемым. Он понимает, что Лирен делает, и позволяет, хотя работа, отчеты, приказы, бумаги, не может иначе, не складывается, не получается, и хотел бы выпалить «нет», но какое «нет», когда тело кричит «да»? Возможно, Ашриэль Карн будет гореть в аду, но черт, как же это приятно. Карн даже не пытается сдержать улыбку. Никто не замечает, как левая рука Ашриэля медленно соскальзывает со стола вниз, длинные пальцы обхватывают колено Лирен, большой палец поглаживает кожу, бесцеремонно задирая подол, грязно, вожделение, грех. Он скользит выше, протискиваясь между ног, и Аверрис послушно приоткрывает их, едва заметно выгибая спину. Сайлен что-то вещает о своих странствиях, Элеонор поддакивает — и ни один, ни вторая не смотрят туда, где под дубовой столешницей творится настоящее бесстыдство. Зря. Ашриэль находит то самое место — знает, помнит, изучал, фиксировал, — и Лирен цепляется ногтями за край стола, не выдать, не раскрыть, стоном, всхлипом, судорожным вздохом. Дергается, сжимает дерево, белеют суставы, боже-боже-боже, как же хорошо, низменно, застонать в голос. Лирен не знает, что ее заводит больше — рука под юбкой или то, что мистер-большой-начальник, холодный, циничный, не-человек-а-ледышка, превращается в смертного, ведомого первобытным инстинктом, стоит только легонько подтолкнуть. Наверное, он бы и в ад отправился, если бы Аверрис нашла очень убедительные аргументы в пользу того, что ей это очень нужно, прямо сейчас, кровь-из-носу. Лирен сгорает от вожделения: даже робкая мысль о том, что Ашриэль ласкает ее на глазах у всех, отправляет за край, неправильно, правильно, продолжай. Чтобы не сойти с ума, Аверрис гладит его напряжение, скопившееся под молнией брюк, но Карн сердито перехватывает запястье, выразительно пучит глаза и шепчет одними губами — перестань, или я разложу тебя здесь при всех. Чувствуя, как мозолистые пальцы уверенно находят чувствительные точки, Лирен может понять и оправдать всё, что угодно, любую грязь, стыд, низость — только не останавливайся, продолжай, ещё, ещё, ещё. Высматривает в глазах скрытое, почти религиозное восхищение своим телом, ловит каждый отблеск, искру, намек, алтарь, божество, воистину, в рай из них не попадет никто. Лирен насаживается, плавится, хлюпает, пачкая ладонь, и может поклясться, что этот звук слышат все, притворяются, приличные до жути, но не останавливается, дальше, глубже, на дно, за край. — Лирен, ты внимательно смотришь? — спрашивает Ашриэль, глядя на карту. Доводить ее — самое сладкое зол. Усмехается, знает, что делает, на грани, не сорвется только чудом, и продолжает, продолжает, продолжает, а на лице — ни намека, ровная, ничего не выражающая мина, будто не его пальцы покрылись складками и набухли, молча, беззвучно, с прокушенной до крови губой. — У нас завтра сложный день. Нужно быть сосредоточенной. — Да, — выдавливает Аверрис, чувствуя, как он скользит в самое нутро, давит на пульсирующий узел, тесно, влажно, горячо, сплошное нервное окончание, натянутая струна. — Да, внимательнее некуда. Ашриэль нервно оглядывается, и в тот момент, когда невольные свидетели утыкаются в чашки, стремительно приближается, языком по шее, за ухо, мурашки до кончиков ног, томный, сбившийся от похоти голос — какая же ты все-таки несносная девчонка. Лирен задыхается, сейчас взорвется, ошметками, кровью по стенам — но что-то в ней сопротивляется, борется, дышит, жаждет не дать Карну победить, снова, поставить его на колени, застать врасплох, нежданно-негаданно-кулаком-в-живот. Она резко дергает мужской воротник на себя, ближе, почти целуя, задерживаясь на секунду, повернешься — и все на своих местах, будто блик на пленке, смазанное фото, не поймать, не уличить. Лирен шепчет Карну, двигаясь, едва не подпрыгивая, сильнее, сильнее, почти по фаланги: — Такой хороший мальчик... Ашриэль дергается, как от удара, скулы заливает краснотой — Лирен едва не возносится от этого зрелища, вот-вот, почти, один толчок, движение, щекотка, и все, развалится на части, рассыплется, пропадет. Он сглатывает — слишком громко, болезненно, — и рука под столом сжимается сильнее, давит, впивается в бедро, почти до боли, синяков, насквозь, вонзаясь, мучая, изматывая, сведу-с-ума. Аверрис слишком хорошо знает эту реакцию, ключ, спусковой крючок, пароль, не-принадлежу-себе, хотя Карн пытается скрыть, стыдится, почему, зачем. Ничего нет слаще: короткий, сорвавшийся выдох, похожий на стон, проглотил, но не до конца, пальцы, не слушаются, берут, впиваются, терзают, я-тебя-съем-к-чертям-собачьим, напряжение, дрожь, да-да-да. Она почти видит высунутый от усердия язык и лохматую холку, что так и хочется потрепать, хороший мальчик, хороший, ты обязательно получишь свою вкусняшку. Он на грани — кончить в штаны, сорваться, застонать, разорвать, — и эта власть, сладкая, пьяная, абсолютная власть над ним, телом, срывом, сейчас-всё-рухнет, накрывает Лирен с головой, бьет в живот, сжимает горло, вышибает воздух. Она заканчивается, разрушается, на глазах, неважно, не стыдно, не остановиться, пусть видят, знают, что он — её, тонет в этом, захлебывается, рассыпается, падает, и даже падая — летит. Лирен чувствует, как пальцы сжимаются в последний раз — коротко, собственнически, ты-моя-я-твой, и отпускают, хотя, если бы Карн мог, он засунул бы их в рот, по гланды, наслаждаясь, облизывая, прикрывая глаза, прокручивая в голове, с гордостью, предвкушением, дальше — больше, грубее, пропадая друг в друге. Сайлен медленно наклонился к Элеонор — плавно, почти небрежно, будто они здесь одни, дружеский, ничего не значащий жест, усмешка заговорщика, довольного, театрально подмигивающего. — Я же говорил, — растянул губы в улыбке. — Я знал, чем закончится это неурочное свидание за столом. С тебя сто соларов, бледнолицая. — У тебя не язык, а помело, — выдохнула Элеонор, нехотя признавая поражение. — Но признаюсь... я не думала, что у них хватит наглости. — У них, дорогая, наглости хватит на троих.