«Blood and Salt»

      Библиотека Хогвартса в полночь была единственным местом, где Гермиона Грейнджер могла дышать.       Не то чтобы в остальных местах не хватало воздуха. Просто здесь никто не смотрел на неё с жалостью.       Никто не шептал за спиной: «Бедная, она же думала, что они будут вместе».       Никто не целовался с Лавандой Браун в двух шагах от неё, прижимая ту к стене так, что слышно каждый вдох.       Гермиона зажмурилась на секунду, прогоняя картинку. У Рона были длинные руки, которыми теперь он прижимал ее к любой поверхности замка. Она заметила эти руки ещё на четвёртом курсе, на Святочном балу, когда он смотрел и обнимал её, а не Лаванду.       Тогда. Не сейчас.       Сейчас он смотрел только на Лаванду. Лаванда, у которой имя пахло цветами, а губы всегда были накрашены, даже в шесть утра. Лаванда, которая хихикала над его шутками, даже когда шутки были не смешными. Лаванда, которая не читала книг по зельеварению в выходные.       Гермиона провела рукой по волосам — растрёпанным, вечно торчащим в разные стороны. Мать говорила, что у неё красивые волосы. «Львиная грива», говорила мама. Рон говорил «куст» и смеялся.       Боже, какой же я была дурой.       Она перевернула страницу фолианта «Редкие проклятия и методы контрмагии», хотя уже пятнадцать минут не читала ни слова. Задание Снейпа по защите от Тёмных искусств было сложным — «Опишите три способа магической дезинтеграции костной ткани и контрмеры». Задание, которое Рон даже не открыл. Который Гарри делал в последнюю ночь, списывая у неё, потому что «Гермиона, ну ты же умная, зачем мне забивать голову?».       Она умная. Это она знала точно. Умная, но недостаточно умная, чтобы не влюбиться в мальчика, который назвал её «невыносимой» на глазах у всего факультета.       Перо скрипнуло по пергаменту, оставляя жирную кляксу. Гермиона выругалась сквозь зубы — тихо, по-французски, как научила её бабушка. Отложила перо. Посмотрела в окно.       Там, за толстым стеклом, луна висела низко, заливая Запретный лес серебром. Где-то там, в замке, в тёплой постели гриффиндорской спальни, Рон обнимал Лаванду. Или не обнимал. Или она обнимала его. Или они целовались, и её помада размазывалась по его губам, и.. — Хватит.       Гермиона закрыла фолиант. Откинулась на спинку стула. Потолок библиотеки терялся в сумраке — высокий, стрельчатый, усеянный дрожащими огоньками магических светильников. Когда она только поступила в Хогвартс, ей казалось, что этот потолок — самое красивое, что она видела в жизни. Теперь он просто давил.       Она думала о том, как всё могло бы быть по-другому. Если бы Рон не был таким… Роном. Если бы она не была такой… собой. Если бы в тот день на пятом курсе, после тренировки по квиддичу, когда они остались вдвоём в раздевалке — если бы он тогда поцеловал её. Она знала, что он хотел. Видела по глазам. Но он не поцеловал. Сказал что-то про «друзей» и ушёл. А через два месяца начал встречаться с Лавандой. Гермиона тогда плакала три ночи подряд. На четвёртую перестала. Просто потому что поняла: слёзы не вернут того, чего никогда не было.       Она снова взяла перо. Написала: «Первый способ — заклинание «Exossium», вызывает хрупкость костной ткани на молекулярном уровне». Остановилась. Посмотрела на строчку и подумала о том, как хорошо было бы применить это заклинание на Роне Уизли. Или на Лаванде. Или на себе.       Ты жалкая, Грейнджер. Плачешь из-за мальчика, который не умеет читать без твоей помощи.       Она дописала абзац. Начала второй. «Контрмера — калиевая соль лунного камня, принимаемая внутрь в течение трёх суток после воздействия».       В библиотеке было тихо. Мадам Пинс уснула в своём кресле, уронив голову на грудь. Её очки смешно съехали на нос. Гермиона почувствовала укол зависти: старушка спала спокойно, не думая о мальчиках, о войне, о Тёмном лорде, который уже практически захватил Министерство.       А она думала. Всегда.       Она думала о том, что Дамблдор выглядит старше с каждым днём. О том, что Снейп ведёт себя странно — ещё страннее, чем обычно. О том, что Малфой постоянно пропадает с радаров, и Гарри уверен, что тот вытворяет что-то тёмное.       Малфой.       Гермиона поморщилась, словно съела что-то кислое. Вот кого она никогда не поймёт — так это Гарри с его идеей, что Драко Малфой стал Пожирателем смерти и выполняет задание Волдеморта. Да, Малфой мерзкий. Да, его папаша — Пожиратель. Но чтобы сам Драко… Скорее уж Пэнси Паркинсон станет президентом Гриффиндора.       Хотя в последнее время он выглядел… иначе. Гермиона не хотела это замечать, но замечала. Мешки под глазами, которых раньше не было. Похудевшее лицо. И он больше не усмехался. Вообще. Ходил по коридорам, опустив голову, и даже «грязнокровка» теперь звучало из его уст как-то… устало. Без огня. Как будто он просто выполнял норму, а не получал удовольствие.       Она поймала себя на том, что смотрит в пустоту уже минуту, и зло вернулась к пергаменту. — Мне плевать на Малфоя, — прошептала она в тишину. — Мне вообще на всех плевать.       Это было неправдой, и она это знала. Ей не было плевать. Ей было больно, обидно, страшно, одиноко. Но признаваться в этом даже себе было стыдно. «Третий способ — проклятие «Krossbenda», дробящая волна, передающаяся через физический контакт».       Перо скрипело. Светильники мерцали. Где-то в замке часы пробили половину первого.       Гермиона потянулась, хрустнув шеей. Следовало идти спать. Завтра трансфигурация в восемь утра, а она не выспится, и МакГонагалл снова будет бросать на неё обеспокоенные взгляды, и Рон скажет что-нибудь вроде «опять всю ночь просидела с книжками, Герм, ты ненормальная», и это будет звучать как забота, но на самом деле будет насмешкой.       Она начала собирать пергаменты. Аккуратно сложила в стопку. Убрала чернильницу в сумку. Проверила, на месте ли палочка — да, в правом кармане мантии, как всегда.       И тут она услышала.       Шаги.       Не библиотечные — тихие, крадущиеся. Гермиона замерла. Медленно, очень медленно, она повернула голову в сторону прохода между стеллажами.       Никого.       Она выдохнула. Нервы. Просто нервы. Война делает всех параноиками. Даже её, ту, которая всегда смеялась над Гарри с его «чутьём».       Она встала. Стул скрипнул по каменному полу. Гермиона сунула палочку в руку — так, на всякий случай. — Lumos, — прошептала она.       Кончик палочки засветился бледно-голубым.       Она сделала шаг к выходу. Второй. Третий.       И в этот момент чья-то рука вынырнула из-за стеллажа с «Тёмными чарами для продвинутых» и зажала ей рот. Гермиона не успела даже вдохнуть.       Вторая рука обхватила её талию, рывком отрывая от пола. Палочка вылетела из пальцев, описала дугу и покатилась под стол. Ноги заскользили по камню — её тащили назад, в темноту, между стеллажей.       Она рванулась. Всеми мышцами, всем телом, всей гриффиндорской гордостью, которая осталась после унижений Роном и жалостливых взглядов соседок по спальне.       Нет. Только не это. Только не сейчас, когда я и так на грани.       Она лягнулась назад. Попала во что-то твёрдое — колено? Попала. Услышала приглушённый стон, но хватка только усилилась. — Прекрати, — прошипел голос в самое ухо.       Она узнала бы его из тысячи. Даже если бы оглохла — узнала бы по интонации, по презрению, по тому, как он выплёвывал это слово.       Драко Малфой.       Сердце ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле. Шесть лет. Шесть лет насмешек, «грязнокровки», плевков в книжки, подножек в коридорах, унижений. И вот сейчас — рука на её губах, тело прижато к чужому, горячему, живому.       Гермиона зарычала сквозь его пальцы и вцепилась ногтями в его запястье — глубоко, до крови. — Ах ты, — он дёрнул её за волосы, запрокидывая голову, — мелкая, грязнокровная, кусачая —       Она плюнула в него.       В темноте не видела, куда попала, но по тому, как он выматерился, поняла — попала точно в лицо. — Я тебя убью, Малфой, — прошипела она, когда он на секунду ослабил хватку. — Слышишь? Убью. Неважно, сколько лет дадут. Оно того стоит. — Закрой рот, Грейнджер, — его голос дрожал. Не от страха. От ярости. И ещё от чего-то, что она не могла определить. — Пошёл ты.       Она брыкнулась снова. Он впечатал её в стеллаж. Книги посыпались на них градом — тяжёлые фолианты, пахнущие плесенью и временем. Один ударил её по плечу, второй — по голове. Звёздочки вспыхнули перед глазами. — Ещё одно слово, — прошипел он ей прямо в ухо, и его дыхание было горячим и неровным, — и я вырублю тебя. Не «Ступефай», Грейнджер. Нечто гораздо более болезненное. У меня есть разрешение Тёмного лорда на всё.       Она замерла. Не от страха. От того, что услышала в его голосе. Там была не угроза. Там была мольба. «Пожалуйста, не заставляй меня делать это по-настоящему».       Но это было невозможно. Драко Малфой не умел молить. Драко Малфой только брал и унижал. — Ты боишься, — сказала она тихо. — Ты боишься меня. — Я боюсь только своего отца. — Твой отец в Азкабане.       Он ударил её. Не сильно — скорее толчок, но по лицу, открытой ладонью. Голова мотнулась в сторону, щека загорелась. — Заткнись о моём отце, грязнокровка. — Попала в больное место, Малфой? — она улыбнулась в темноту, чувствуя, как кровь течёт из разбитой губы. — Как приятно. Наконец-то я знаю, что тебя можно задеть.       Он ничего не сказал. Только сжал её талию так сильно, что она не могла дышать. И потащил дальше — к стене, которая внезапно стала проходом.       Выручай-комната.       Господи, зачем он тащит меня в Выручай-комнату?       Она попыталась закричать — но он накинул ей на лицо что-то липкое, прозрачное, и крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип.       Молчальник. Запрещённая штука. Читала о них в «Техниках немого допроса». Куплена на Ноктюрн-аллее. Кто вообще покупает такое?       Драко Малфой покупает.       Потому что Драко Малфой — Пожиратель смерти, чёрт бы его побрал. Гарри был прав. Как всегда.       Когда Выручай-комната сомкнулась за ними, Гермиона поняла: назад дороги нет.