ГЛАВА II. Трещина
29 апреля 2026 г., 21:22
Он швырнул её на пол.
Не опустил — именно швырнул, как мешок с грязным бельём, как сломанную метлу, как нечто, что не жалко. Гермиона ударилась коленями о камень, и острая боль пронзила ноги до самого позвоночника. Второй удар — локтём, когда она попыталась опереться на руку и рука скользнула по влажному полу.
Молчальник сполз с лица, и воздух хлынул в лёгкие — холодный, сырой, наполненный запахом плесени и старого воска.
Она закашлялась, вдохнула снова и тут же замерла.
Выручай-комната выглядела так, словно превратилась в личную преисподнюю Драко Малфоя. Низкий сводчатый потолок, стены из мокрого, склизкого камня — такого, что в Хогвартсе не было никогда, потому что замок держали в идеальной сухости. Это была чужая каменная кладка. Сырая, тёмная, пахнущая подземельями Малфой-мэнора.
И свечи.
Сотни чёрных свечей, оплывших так, что воск напоминал скрюченные пальцы, вцепившиеся в подсвечники. Они горели молча, не треща, не стреляя искрами — просто сжигали воздух, оставляя после себя запах горелой плоти.
В центре комнаты стоял Шкаф Исчезновения.
Гермиона видела его раньше — в коридоре на пятом этаже, куда его затащил Пибоди в прошлом году. Тогда это был просто старый шкаф: выцветшее дерево, заржавевшая ручка, щербатые петли. Сейчас он выглядел иначе. Изуродованно. Открытые дверцы обнажали нутро — зеркальную поверхность, которая не отражала свет, а втягивала его, глотала, превращала в ничто. Оттуда тянуло сквозняком, хотя в Хогвартсе не было сквозняков. Тянуло могилой.
— Нравится? — голос Драко прозвучал откуда-то сверху. Он стоял над ней, расстёгивая мантию. Движения были рваными, нервными — пальцы не попадали в пряжки, и это бесило его ещё больше.
Гермиона заметила, что его белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, и на ключицах виднеется край чёрной метки. Не татуировка — что-то живое, дышащее, пульсирующее.
— Что ты задумал, Малфой? — её голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала. Внутри всё дрожало: от удара коленями, от страха, от злости. Но она не даст ему этого увидеть. — Хочешь спрятать меня в шкафу? Оригинально. Папа тебя не научил ничего умнее?
Он резко повернулся и пнул её. Не сильно — носком ботинка в бедро, чтобы она замолчала. Боль была обжигающей.
— Заткнись, Грейнджер, — сказал он сквозь зубы. — Ты ничего не знаешь. Ни о моём отце, ни о том, что здесь происходит.
— А что здесь происходит? — она попыталась встать, но он наступил ей на мантию, и она снова упала лицом в камень. — Просвети Пожиратель, умоляю. Я вся внимание.
Он наклонился, схватил её за волосы и задрал голову вверх. Так близко, что она видела каждый синяк под его глазами, каждую трещинку на губах, то, как бьётся жилка на виске.
— Ты всегда была слишком умной для своей же пользы, — прошептал он. — Но сейчас твоя умная гриффиндорская башка не спасёт тебя. Никто не спасёт. Ни Дамблдор, ни твои книжки, ни этот твой Рон, который трахается с Браун в каждом углу.
Гермиона дёрнулась, как от пощёчины. Она вцепилась ему в запястье, вырывая волосы, и с силой наступила ему на ногу каблуком.
— Не смей, — прошипела она, когда он, взвыв, отпустил её. — Не смей говорить о нём. Ты, слизеринская крыса, никчёмный, трусливый —
— Заткнись!
Он ударил её по лицу. Открытой ладонью, сильно — голова мотнулась, губа разбилась о зуб, во рту появился медный вкус крови.
— Бедная Грейнджер, — усмехнулся он, глядя, как она сплёвывает кровь на каменный пол. — Влюбилась в рыжего дегенерата, который предпочёл ей дешёвую подстилку. Знаешь, что говорили слизеринцы, когда он в первый раз пришёл на завтрак с засосом на шее? Я тебе скажу: «Наконец-то Грейнджер перестанет за ним бегать как собачонка».
— Смейся, Малфой, — Гермиона медленно поднялась на ноги, пошатываясь. Кровь капала с подбородка на мантию. — Смейся, сволочь. Потому что когда я отсюда выберусь, ты заплатишь. За каждое слово. За каждый удар. За каждый раз, когда ты назвал меня грязнокровкой. Я лично прослежу, чтобы твоя фамилия стала синонимом слова «неудачник».
— Ты не выберешься, — он развернулся к алтарю, который вырос из пола — низкий каменный постамент с вырезанной руной в виде змеи, кусающей свой хвост. — Ты выйдешь только тогда, когда я разрешу. А я разрешу, когда ты поможешь мне кое-что сделать.
— Я не буду тебе помогать, — она выпрямилась, вытирая губу тыльной стороной ладони. Даже если колено разбито, даже если всё тело болит — она не согнётся перед ним. Никогда.
— Будешь.
— Не буду, — она плюнула на пол у его ног. Кровью. — Ты ненормальный, если думаешь, что гриффиндорка будет помогать Пожирателю смерти. Убей меня. Пытай. Делай что хочешь, но я не скажу ни слова и не шевельну пальцем, чтобы помочь такому отребью, как ты.
Он развернул пергамент на алтаре — длинный, с печатью Малфоев, с текстом, написанным на древненорвежском. Гермиона узнала руны. Изучала их факультативно. Они были посвящены кровным узам.
— Мне не нужно твоё согласие, Грейнджер, — он вытащил из-за пояса нож. Серебряный, с рукоятью из слоновой кости, с выгравированной змеёй. Семейный кинжал Малфоев. — Мне нужна твоя кровь. Одна капля. Не больше. Ритуал требует крови того, кого семья не признаёт. Маглорожденная подходит идеально. Твоя кровь обманет магию Малфой-мэнора. Откроет путь в Хогвартс.
Гермиона смотрела на нож, и в голове щёлкали детали, складываясь в картину. Шкаф Исчезновения. Пара в Боргине и Берксе. Пожиратели смерти. Проход в Хогвартс.
— Ты хочешь впустить их в замок, — она сделала шаг назад. — Ты хочешь убить Дамблдора.
— Я хочу спасти свою мать, — он сказал это так тихо, что она почти не расслышала. — Мой отец в Азкабане. У нас дома живёт Тёмный лорд. Каждую ночь я слышу, как кричат люди в подвале. А если я провалю задание — следующим буду кричать я.
— И это должно меня разжалобить? — Гермиона усмехнулась, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты похитил меня, ударил, назвал грязнокровкой, а теперь рассказываешь грустную историю, и я должна сказать «о, бедный мальчик, давай я помогу тебе убить моего директора»? Ты псих, Малфой. Настоящий псих.
— Я не прошу тебя жалеть меня, — он шагнул к ней, и она отступила к стене. — Я говорю тебе, как есть. Либо ты даёшь мне свою кровь по-хорошему, либо я беру её силой. Кровь есть кровь. Она одинаковая, когда течёт из разреза.
— Тогда режь, — она выставила подбородок. Руки тряслись, но она сжала их в кулаки, чтобы он не видел. — Давай, Малфой. Режь меня. Посмотрим, как ты справишься с кричащей, брыкающейся жертвой, у которой ещё есть силы тебя ненавидеть.
Он остановился в двух шагах. Замер. Нож дрожал в его руке — не от слабости; от напряжения.
— Почему ты такая упрямая? — прошептал он. — Почему ты просто не сделаешь это? Капля крови. Одна. И ты уйдёшь.
— Потому что я не помогаю убийцам, — сказала она. — Потому что я лучше умру, чем позволю тебе использовать меня для убийства Дамблдора. Потому что я — гриффиндорка, а ты — дерьмо, которое даже не заслуживает моей крови.
Он ударил её снова — на этот раз кулаком в плечо, так что она впечаталась в стену. Взвыла от боли, но не упала.
— Ты думаешь, я хочу это делать? — заорал он ей в лицо. — Ты думаешь, мне нравится здесь с тобой, грязнокровка? Нравится прикасаться к твоей вонючей магловской шкуре?
— Так отпусти! — заорала она в ответ. — Просто отпусти меня, и я сделаю вид, что ничего не было!
— Не могу! — Его голос сорвался на визг, почти детский, почти жалкий. — Понимаешь, ты, тупая гриффиндорская выскочка? Я НЕ МОГУ. Меня убьют. Всех убьют. Мою мать. Меня. Тебя — в том числе, если я провалю задание. Ты думаешь, Тёмный лорд оставит тебя в живых, просто потому что ты ничего не знаешь? Ты труп, Грейнджер. Как только Пожиратели войдут в замок — ты труп. Все вы трупы.
Она посмотрела на него. На его трясущиеся руки, на его красное лицо, на слюну, которая летела при крике. На чёрную метку, выползающую из-под рукава. На то, как он боится. Как боится её, себя, завтрашнего дня, женщины по имени Нарцисса.
И поняла, что не выберется отсюда живой, если не сделает то, что он хочет.
Вот так просто. Вот так мерзко. Ненависть никого не спасала от стального лезвия.
— Ну? — Драко стоял, тяжело дыша, с ножом наготове. — Что ты выбираешь, Грейнджер?
Она закрыла глаза. Представила Рона, Гарри, родителей. Представила, как Пожиратели врываются в замок и убивают их всех, потому что она отказалась отдать одну каплю крови.
Ненависть кипела в груди так, что было трудно дышать. Она ненавидела Малфоя. Ненавидела эту комнату. Ненавидела себя за то, что сейчас сделает.
— Хорошо, — выдавила она сквозь зубы, не открывая глаз. — Я дам тебе кровь. При одном условии.
Его голос сорвался на смешок — нервный, истерический:
— Ты… Грейнджер, ты не в том положении, чтобы ставить условия.
Она открыла глаза. Посмотрела на него в упор — так, что он на секунду отступил.
— Тогда режь. — Она шагнула к нему и протянула руку, перевёрнутую запястьем вверх. — Режь, и смотри, как я истекаю кровью, и слушай, как я молчу. Потому что я буду молчать. Я не крикну. Я не вскрикну. Я буду просто стоять и смотреть, как твоя метка жрёт мою магию. А потом… потом ты будешь знать, что победить можно только того, кто сдаётся. А я не сдаюсь, Малфой. Никогда.
Он смотрел на её вену. Синюю, пульсирующую, тонкую, как нить.
— Какое условие? — прошептал он.
— Ты не тронешь моих друзей. — Она скрестила руки на груди, чувствуя, как колотится сердце. — Когда Пожиратели войдут в замок — ты сделаешь всё возможное, чтобы Гарри и Рон остались живы. Дашь слово. Поклянёшься магией. Потому что я даю тебе свою кровь, Малфой. Кровь. А ты даёшь мне слово, что не дашь им умереть.
Он молчал. Долго. Так долго, что Гермиона уже решила — сейчас он зарежет её, не говоря ни слова.
— Клянусь, — сказал он наконец. — Я не дам им умереть. Если смогу. Если вообще смогу кого-то защитить.
— Думай, что говоришь, Малфой.
— Я говорю правду. — Он отвернулся, сжимая и разжимая пальцы на ноже. — Хотя бы потому, что ты — единственная, кто мог бы мне помочь. И не смотри на меня так. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я тоже тебя ненавижу. Больше, чем кого-либо в этой школе.
— Взаимно, — сказала Гермиона.
Она встала напротив него. Положила левую руку на алтарь, ладонью вверх. Посмотрела на свою вену. На его нож.
— Делай, — сказала она. — Быстро. Пока я не передумала.
Драко поднял нож. Рука не дрожала — он сжал её так, что мышцы вздулись.
— Не смотри, — сказал он.
— Я хочу видеть.
Он полоснул.
Гермиона почувствовала, как лезвие входит в кожу. Горячо. Потом холодно. Потом боль — резкая, чистая, настоящая. Из разреза хлынула кровь — яркая, алая, магловская кровь, которой он должен был питать свой ритуал.
Она не вскрикнула. Только закусила губу до новой крови и посмотрела ему прямо в глаза.
— Твоя очередь, — прошептала она.
Драко переложил нож в левую руку и, не колеблясь, полоснул по своей ладони. Его кровь — тёмная, густая, почти чёрная — смешалась с её.
«Knyta blod»,— прошептал он, и комната вздохнула.
Свечи погасли. Свет — белый, слепящий — хлынул из алтаря, из рун, из их рук.
Руны загорелись и тут же погасли. Гудение встало в ушах, а потом оборвалось.
Тишина.
— Всё, — голос Драко прозвучал из темноты. — Ритуал завершён.
Щёлкнула зажигалка. Он зажёг свечу. Одну. Вторую. Свет возвращался медленно.
Гермиона замотала порезанную ладонь клочком подола. Драко зажимал свою платком. Они молчали.
— Иди, — сказал он, не глядя на неё. — Пока я не передумал.
Она хотела уйти. Развернуться и уйти. Но что-то заставило её замереть на секунду. Странное, смутное ощущение — как будто воздух стал другим. Или она сама стала другой.
Она посмотрела на свою перевязанную руку. Кровь проступала сквозь ткань. Всё как обычно. Но где-то глубоко внутри, там, где кончаются слова и начинается тело, было… пусто. Или не пусто. Что-то изменилось. Она не знала что.
— Иди, Грейнджер, — повторил Драко, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то, чего она не узнала. Не злость. Не усталость. Что-то другое.
Она пошла к выходу. Стена расступилась. Гермиона шагнула в коридор. Сделала несколько шагов. И остановилась.
Прижала ладонь к груди. Сердце колотилось. Её сердце. Но ей показалось — только на миг, — что бьётся оно как-то иначе. Чуть медленнее. Чуть глубже.
Чушь, — сказала она себе. — Кровопотеря. Стресс.
Она пошла дальше. Но по коридору шагала не так, как обычно. Она прислушивалась к себе. К тому странному, непонятному отголоску, который поселился в груди. Не боль. Не тяжесть. Просто… присутствие. Как будто в её теле появилось что-то лишнее. Что-то, чего быть не должно.
Гермиона тряхнула головой и ускорила шаг.
***
В Выручай-комнате Драко остался один. Он стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на свою замотанную ладонь. Платок пропитался кровью. Рука болела. Но это была не главная боль. Он поднёс здоровую руку к виску. Там, внутри, за глазами, за костями, за всем, что составляло его — Драко Малфоя — что-то гудело. Низко. Тихо. Как далёкий гром. Он закрыл глаза. В темноте собственных век он вдруг ясно увидел — не глазами, чем-то другим — коридор. Холодный каменный коридор, по которому кто-то шёл. Одна фигура. Девушка. Растрёпанные волосы. Замотанная рука. Грейнджер. Он открыл глаза. Наваждение исчезло. — Чушь, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. — Просто устал. Он посмотрел на алтарь. Кровь на камне уже почернела, засохла. Шкаф молчал. Но за его дверцами, в зеркальной глубине, что-то шевелилось. Не живое. Магическое. Драко попытался собрать мысли. Не получилось. Внутри, на самом дне сознания, пульсировало что-то чужое. Он не мог это описать. Не мог назвать. Просто знал — с ним что-то случилось. Что-то изменилось навсегда. И это «что-то» имело лицо Гермионы Грейнджер. Он выругался сквозь зубы, оттолкнулся от стены и принялся гасить свечи. Одну за другой. Каждое движение было резким, злым. Когда погасла последняя свеча, он постоял в темноте несколько секунд. Прислушался к себе. К этому странному, непрошеному отголоску. Ничего.***
Гермиона добралась до спальни Гриффиндора, когда часы пробили два. Девушки спали. Лаванда что-то бормотала во сне — сладко, с улыбкой. Гермиона с ненавистью посмотрела на неё. Перевела взгляд на свою кровать. Забралась под одеяло, не раздеваясь. Замотанная рука пульсировала. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и пыталась не думать. Не думать о Малфое. Не думать о ритуале. Не думать о том странном ощущении, которое никак не проходило. Но оно было там. Она провела ладонью по лицу. Губа распухла. Под глазом, наверное, будет синяк. Утром придётся придумывать историю. Упала. Споткнулась на лестнице. Никто не поверит, но какая разница. Она закрыла глаза. И почти сразу — на грани сна и яви — ей показалось, что кто-то выругался. Тихим, хриплым голосом. Ей показалось, что кто-то очень устал. Ей показалось, что кто-то сейчас стоит в тёмной комнате, полной свечной гари, и смотрит на свои окровавленные пальцы. Она открыла глаза. В спальне было тихо. Лаванда всхрапнула. Где-то внизу скрипнула половица. Никого. Но ощущение не ушло. Гермиона села на кровати, обхватив колени руками. — Что ты со мной сделал, Малфой? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Только тихое, чужое, необъяснимое эхо где-то на границе сознания. И страх перед тем, что это эхо не исчезнет утром.
