«Blood and Salt»

      Ночь перед похоронами была самой длинной в жизни Гермионы.       Она не спала. Сидела на подоконнике и смотрела, как луна ползёт по небу, связь пульсировала ровно, спокойно, как будто он наконец-то позволил себе отдых.       За окном Нора спала. Храпел Рон на втором этаже, кашлял мистер Уизли в своей комнате, миссис Уизли ворочалась — тоже не спала. Гермиона знала: она думала о завтрашнем дне. О том, что нужно надеть чёрное и том, что нельзя плакать при всех. О том, что Дамблдор был для неё не просто директором — он был тем, кто дал её детям безопасный дом на семь лет в году.       Она не могла вытерпеть эту звенящую тишину и, накинув халат, вышла в коридор в комнату Драко. Зашла тихо, чуть слышно.       Драко пошевелился, открыл глаза. — Не спишь? — спросил он хрипло. — Не могу уснуть, вот пришла.. надеялась, что тут получится. — Боишься? — Не знаю. Может быть.       Он сел, обхватил колени. — Я сам не сплю, пытаюсь, но не могу. Думаю о Хогвартсе. О том, каким я был там, и как много поменялось в этом году. Ты должна была стать старостой, Дамблдор правильно выбрал тебя. — Он выбрал нас обоих. — Меня — чтобы спасти от самого себя, а вот тебя — чтобы ты спасла меня. — Ты так думаешь? — Я это знаю.       Гермиона подошла, села рядом. — Завтра будет тяжело. — Знаю. — Ты справишься? — А у меня есть выбор? — Нет. — Тогда справлюсь.       Она взяла его за руку. Он не отнял, а напротив, потянул на себя. Она легла рядом, ощущая вес его руки и объятий. Затем, их дыхание стало ровным.       Утро было серым, холодным. Дождь не шёл, но тучи висели низко, и воздух был тяжёлым, как перед грозой.       Гермиона надела чёрное платье, которое миссис Уизли одолжила у кого-то из соседей. Драко — свою школьную мантию, единственную тёмную вещь, которая у него была. Он стоял у окна, глядя, как аппарируют члены Ордена, и сжимал край подоконника так, что костяшки побелели. — Ты волнуешься? — спросила она. — Я боюсь. — признался честно он. На секунду Гермионе стало непривычно от его прямолинейности, но она и сама ощущала его страх через их связь. — Чего? — Что кто-нибудь из них закричит: «Вот он, Пожиратель». И тогда мне некуда будет бежать. — Ты не побежишь. — Ты уверена? — Уверена. Ты слишком гордый.       Он усмехнулся — беззвучно, одними уголками губ.       Миссис Уизли вошла, и постояв минуту молча, подошла, что бы поправить ему воротник. Он не сопротивлялся. Она убрала невидимую пылинку с его плеча, и у неё задрожали губы. — Держись, мальчик, — сказала она. — Все держатся и ты сможешь. — Спасибо, миссис Уизли, — ответил он. И, помедлив, добавил: — огромное спасибо.       Она посмотрела на него, кивнула и вышла, вытирая глаза.       Гермиона взяла его за руку. — Идём.       Они направлялись к камину, что бы вновь вернуться туда, откуда сбежали.       Территория Хогвартса изменилась. Белый мраморный саркофаг стоял на возвышении в центре озера, окружённый сотнями свечей. Они горели даже на ветру, и их огоньки отражались в чёрной воде, создавая иллюзию бесконечности. Казалось, что сам замок скорбит — его окна были закрыты, флаги приспущены.       Все собрались на берегу. Профессора в мантиях, студенты, те, кто не пострадал, в чёрных лентах, члены Ордена — около тысячи человек, может, больше.       Гермиона стояла между Гарри и Джинни. Драко — чуть позади, почти в тени старого дуба. Она не видела его, но чувствовала — связь пульсировала глухим, настойчивым ритмом.       Кто-то плакал. Многие.       Хагрид — в голос, уткнувшись в носовой платок величиной с скатерть. Профессор Спрут — тихо, пряча лицо в воротник мантии.       Мадам Максим, директриса Шармбатона, положила руку на плечо Хагрида — он не отстранился.       Первым заговорил Люпин. — Альбус Дамблдор был для меня больше, чем директором, — его голос звучал тихо, но каждое слово было слышно. Ветер стих, даже природа замерла. — Он был тем, кто поверил в меня, когда я сам в себя не верил. Он дал мне дом, когда у меня его не было. Он дал мне работу, когда никто другой не протянул бы руку. Я не знаю, почему он это сделал. Может быть, потому что видел во мне то, чего не видели другие, а может быть, потому что он просто был добрым. До последнего.       Он замолчал, сжал губы, сглотнул. Голос его сорвался — он говорил дальше, но уже с трудом. — Он учил меня, что страх — это не слабость. Что слабость — это бояться своих страхов. Я не знаю, как жить без него, но я буду. Потому что он хотел бы, чтобы мы жили.       Хагрид зарыдал громче, Мадам Максим обняла его.       Макгонагалл вышла вперёд. Она не плакала, но голос её дрожал, когда она начала говорить. — Я работала с Альбусом Дамблдором тридцать семь лет, — сказала она. — И каждый день он удивлял меня. Не магией — человечностью. Он помнил имена всех студентов. Всех. Даже тех, кто учился у нас один год и ушёл. Даже тех, кто не отличался успехами. Даже тех, кто его подводил — а такие были, и много.       Она помолчала. — Знаете, что он сказал мне после того, как я чуть не уволилась из-за его очередной авантюры? Он сказал: «Минерва, если мы не будем рисковать, мы никогда не узнаем, на что способны». Я не хотела рисковать, но он был прав. Он всегда был прав.       Голос её сорвался. Она замолчала, не договорив, и отошла в сторону.       Гарри сжал кулаки. — Ты как? — спросила Гермиона. — Думаю о том, что он не заслужил умереть в одиночестве. — Он был не один, мы были с ним. Все мы. — Этого мало. — Это всё, что у нас есть.       Джинни взяла Гарри за руку. — Он знал, — сказала она. — Что? — Что мы его любим.       Гарри не ответил.       Вперёд вышел Кингсли Шеклболт. Он говорил коротко, по-деловому — о заслугах, о войне, о том, что Дамблдор был самым сильным волшебником своего времени. Но когда он упомянул, что Дамблдор отказался от поста министра магии трижды, потому что «предпочитал учить, а не управлять», в голосе его прорезались нотки восхищения, почти зависти. — Он мог бы править миром, — сказал Кингсли. — Но он выбрал Хогвартс. Выбрал вас.       Рон выдохнул. — Чёрт, — сказал он. — Что? — спросила Джинни. — Я думал, я не заплачу.       И отвернулся.       Гермиона посмотрела на Драко. Он стоял под дубом, прислонившись спиной к стволу, и смотрел на саркофаг. Лицо его было спокойным, но она чувствовала — внутри него всё кипит. Связь пульсировала так сильно, что у неё самой защемило в груди. — Хочешь уйти? — прошептала она. — Нет, — ответил он. — Я должен это видеть. — Что? — Как хоронят человека, которого я не смог спасти. — Драко… — Не надо. Я знаю, я не виноват. — Тогда…? — Он доверил мне свою жизнь, а я не смог её защитить.       Она подошла к нему, взяла за руку. — Он доверил тебе не жизнь. Он доверил тебе выбор и ты сделал его. — Стоял и смотрел. — Не убивал. Это и есть выбор. — Для тебя. — Для всех.       Последним говорил Хагрид.       Он вышел к воде, остановился, долго молчал. Гладил Фанга по голове. Потом заговорил — и голос его, грубый, надломленный, разнёсся по всей поляне. — Профессор Дамблдор был самым добрым человеком, которого я знал, — сказал Хагрид. — Когда меня исключили из школы, он оставил меня работать. Не из жалости — он сказал: «Хагрид, ты нужен Хогвартсу». Я не верил. Думал, он врёт, чтобы я не плакал, но он не врал. Он никогда не врал.       Хагрид вытер лицо рукавом. — Я принёс его тело сюда. Там, на башне… — он замолчал. Помолчал. Собрался с силами. — Я прошу вас всех поднять палочки. Чтобы он знал, что мы здесь, что мы его помним.       Тысячи палочек взмыли в воздух. Гермиона подняла свою. Гарри — свою. Драко — тоже.       Огоньки засияли, отражаясь в чёрной воде озера. Свечи на саркофаге вспыхнули ярче. — Alohomora! — крикнул Хагрид.       Саркофаг открылся. Тело Дамблдора, облачённое в пурпурную мантию, покрытую золотыми звёздами, медленно поплыло к воде. Оно опускалось всё ниже, ниже, пока вода не сомкнулась над ним.       Тишина.       Кто-то всхлипнул.       Гермиона выдохнула — и только тогда поняла, что не дышала всё это время.       Драко опустил палочку. — Грейнджер. — Малфой. — Я думаю, что больше никогда не буду прежним. — Никто из нас не будет.       Он посмотрел на неё. — Ты останешься? — Куда я денусь? — Не знаю. Но если останешься… — Что? — Тогда я, может быть, тоже останусь.       Она сжала его руку.       Они стояли под дубом, пока народ не начал расходиться.       Солнце так и не выглянуло. Свечи на саркофаге догорали одна за другой. Макгонагалл подошла к ним. — Мистер Малфой. — Профессор. — Дамблдор верил в вас. Я, не буду скрывать — пока нет, но я буду наблюдать за вами, если вы конечно решите остаться. — Справедливо. — Мистер Малфой, семья Уизли поручилась за вас. Я не знаю, что именно вы им сказали, но они верят в вас, а значит и все мы должны попробовать сделать то же самое, — она перевела взгляд на Гермиону. — Мисс Грейнджер, берегите себя. — Спасибо, профессор.       Макгонагалл ушла. Драко выдохнул. — Она меня ненавидит. — Она проверяет тебя.       Они пошли к карете. Гарри, Рон и Джинни уже сидели внутри. — Ну что? — спросил Гарри. — Ничего, — ответил Драко. — Похороны как похороны. — Ты мог бы быть повежливее. — Мог бы.       Рон хотел ответить, но Джинни толкнула его локтем. — Пусть, — сказала она. — У каждого своё горе.       Драко ничего не сказал, сел рядом с Гермионой. Их колени соприкоснулись. Он не отодвинулся. — Есть хочешь? — спросила Гермиона. — Нет. — Миссис Уизли будет ругаться. — Она не станет. — Она накормит тебя насильно. — Посмотрим. — Она попробует.       Драко почти улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Уговорила. — Я не уговаривала. — Уговаривала.       Карета тронулась.       Хогвартс остался позади.       Гермиона смотрела на удаляющийся замок и думала о том, что Дамблдор знал. Знал, что Снейп предаст, знал, что Драко не убьёт и знал, что война будет долгой. И всё равно остался. Она закрыла глаза.       Драко взял её за руку. — Не плачь, — сказал он. — Я не плачу. — Врёшь. — Немного.       Он сжал её пальцы. Она не выдернула.       Карета ехала по дороге в Хогсмид. Сзади остались свечи, саркофаг, озеро. Впереди была война. Ho хотя бы не одни.