Безвылазно

Вино закончилось быстрее, чем Гермиона ожидала. Она смотрела, как Тео переворачивает бутылку вверх дном, вытряхивая последние капли в свой бокал, и чувствовала, как легкое опьянение — ровно то, которое нужно, чтобы мир стал чуточку мягче, а острые углы — чуточку круглее — разливается по телу. — Всё, — объявил Тео, ставя пустую бутылку на пол балкона, где она жалобно звякнула о металл. — Финиш. — Жалко, — Джинни откинула голову назад, глядя на звезды, и ее волосы, рыжие, почти коричневые в темноте, свесились вниз, касаясь плеч Гермионы. — Хорошее было вино. — Мы можем заказать еще в баре, — предложил Тео, но в его голосе не было энергии — только усталость, накопившаяся за день, полный солнца, воды и десяти хот-догов. — Не надо, — Гермиона покачала головой, чувствуя, как ветер шевелит волосы на затылке, и от этого движения по коже пробегают мурашки. — Мне хватит. И тебе, кстати, тоже. — Ты моя мама? — Тео притворно нахмурился, но зевок испортил весь его суровый образ — он зевнул так широко, что челюсть хрустнула, и прикрыл рот ладонью. — Ладно, может, ты и права. Джинни молчала, и Гермиона, повернув голову, увидела, что подруга смотрит в одну точку — на горизонт, где море сливалось с небом, и ничего не различалось, только чернота и редкие звезды. — Ты как? — спросила Гермиона, касаясь ее плеча. — Устала, — честно ответила Джинни, и в этом слове было столько всего — и день, и солнце, и эмоции, которые она запивала вином, не показывая виду. — Хорошо устала. По-настоящему. Когда последний раз мы так сидели? — В прошлом году, — сказал Тео, и его голос стал тише, будто он не хотел нарушать тишину. — У тебя на дне рождения. Помнишь? Мы сидели на крыше, пили пиво, и ты уронила телефон в ведро с шампанским. — Это был несчастный случай, — проворчала Джинни, но улыбнулась — Гермиона видела уголки ее губ, приподнявшиеся вверх, в свете звезд и корабельных огней. — Это было эпично, — возразил Тео. — Телефон потом три дня в рисе пролежал. Гермиона слушала их, чувствуя, как постепенно наступает та самая тишина, которая бывает в конце хорошего вечера — когда уже не хочется говорить, когда слова закончились и остались только взгляды и дыхание, синхронное, как у людей, которые слишком долго знают друг друга. Ветер с моря стал холоднее, и Гермиона поежилась, запахивая кардиган плотнее. Сквозь тонкую ткань она чувствовала, как металл перил отдает холодом, и как Джинни, заметив ее движение, накрывает ее руку своей — ладонь теплая, сухая, с мозолями от гантелей. — Может, пойдем спать? — спросила Джинни, и в голосе ее не было вопроса — скорее констатация факта, мягкая, как одеяло, в которое заворачиваешься в конце долгого дня. — Пойдем, — кивнул Тео, вставая и потягиваясь так, что рубашка натянулась на груди, а позвонки хрустнули по очереди — раз, два, три. — Я сегодня рекорд поставил. Мне нужен отдых. — Ты поставил рекорд по поеданию хот-догов, — напомнила Джинни, тоже поднимаясь. — Это не олимпийский забег. — Для меня — олимпийский. — Тео зевнул снова, уже не прикрываясь, и Гермиона увидела, как его глаза слезятся — от усталости, а не от вина. — Ладно. Всем спать. Завтра у нас йога в девять, да? — В десять, — поправила Джинни. — Я передумала. В девять я хочу спать. Они зашли в каюту, и Гермиона помогла собрать бокалы — сложила их один в другой, чувствуя, как стекло тихо позвякивает, — поставила бутылку в мусорное ведро. — Ты идешь? — спросила Джинни, стоя у своей кровати и расстегивая платье. Гермиона замерла на секунду. В каюте было тепло, пахло потом и духами, и чипсами, и морем, и всем тем, что составляло их вечер. Она посмотрела на кровать Джинни — белую, нетронутую, с подушками, которые еще не помялись, — и поняла, что не хочет ни туда, ни к себе, где ее ждет такая же кровать. Не сейчас. — Я, наверное, пройдусь еще, — сказала она, поправляя кардиган, который сполз с плеча. — Спать не хочется. Свежий воздух нужен. — На улице холодно, — заметил Тео, стягивая рубашку через голову — жест резкий, усталый, — и бросая ее на спинку стула, где она повисла бесформенной тряпкой. — Я в кардигане, — отмахнулась Гермиона. — И потом, я не сахарная, не растаю. — Ты всегда мерзнешь, — сказала Джинни, но не стала спорить — только посмотрела на Гермиону долгим взглядом, в котором читалось что-то материнское, тревожное, но не навязчивое. — Не гуляй долго. У нас завтра йога, между прочим. — В десять, — напомнила Гермиона, улыбнувшись. — Я успею поспать. Она поцеловала Джинни в щеку — быстрый, сухой поцелуй, — хлопнула Тео по плечу, пожелав ему спокойной ночи, и вышла в коридор. --- Коридор восьмой палубы был пустым и тихим, только ковролин глушил шаги, да где-то далеко, в конце, гудел лифт — механический, белый шум, который успокаивал. Гермиона пошла не к лифту, а к лестнице, потому что хотела двигаться, хотела чувствовать, как ноги несут ее куда-то, без цели, без направления. Она спустилась на седьмую палубу, прошла мимо закрытых магазинов — за стеклами было темно, только красные огни сигнализации горели на потолке, — мимо ресторана, где уже не было посетителей, но еще горел свет, и официанты в белых фартуках протирали столы, уставленные графинами с водой и солью в маленьких серебряных солонках. Запах еды — жареного мяса, специй, чего-то сладкого, — висел в воздухе, смешиваясь с запахом чистящих средств и лимона. Гермиона прошла мимо, не останавливаясь, но вдохнула глубоко, чувствуя, как желудок напоминает, что она почти ничего не ела с обеда — только вино и немного салата за ужином. Она вышла на шестую палубу, где были только технические помещения и запасные выходы, и здесь стало совсем пусто. Ее шаги гулко отдавались от стен — бетонных, крашенных светло-серой краской, с медными трубами, идущими под потолком. Пахло машинным маслом и краской, и этим специфическим запахом «служебного помещения», который невозможно спутать ни с чем другим. Она прошла до конца коридора, открыла тяжелую металлическую дверь — та поддалась с громким скрежетом, — и вышла на открытую палубу. Сюда почти не доходил свет. Только редкие фонари на столбах, которые горели тусклым желтым, отбрасывая длинные тени на деревянный настил, и луна — яркая, почти круглая, висящая низко над водой. Гермиона подошла к перилам. Металл был холодным, покрытым мелкими каплями ночной влаги, и она провела по нему пальцами, чувствуя, как вода смачивает подушечки. Внизу шумело море — негромко, ритмично, как будто кто-то дышал глубоко и спокойно. Она посмотрела вниз. Вода была черной — такой черной, что невозможно было понять, где кончается корабль и начинается море. Только белая пена у борта, подсвеченная корабельными огнями, указывала на границу, которую Гермиона пыталась различить взглядом. Она оперлась локтями на перила, свесила голову вниз и закрыла глаза. Ветер дул в лицо — соленый, влажный, холодный. Он обдувал щеки, забирался под воротник кардигана, и Гермиона поежилась, но не отошла. Ей нравилось это ощущение — быть на границе, между теплом и холодом, между кораблем и морем, между сном и не-сном. Она думала о том, как странно устроена память. Полтора года страха, бессонницы, тревоги — и вот она здесь, на палубе, одна, и не боится. Не боится темноты, не боится незнакомцев, не боится звуков за спиной. Как будто океан смыл что-то, что налипло на нее за эти месяцы — грязь, страх, неуверенность. Или не смыл, а просто разбавил. Сделал менее концентрированным, более терпимым. Она открыла глаза и уставилась на горизонт. Там, где небо встречалось с морем, ничего не было — только темнота, только бесконечность, только ощущение того, что ты — маленькая точка на огромном корабле, который плывет по огромному морю, и всё это огромно, а ты — нет, и в этом есть что-то освобождающее. Она не слышала шагов. Понимаешь, иногда человек привыкает к определенным звукам — к шуму моря, к скрипу корабля, к ветру, — и они становятся фоном, на котором новые звуки не выделяются, а растворяются. Поэтому она не услышала, как кто-то подошел сзади. Она почувствовала. Запах духов — тяжелых, сладких, с нотками табака и ванили, — ударил в нос раньше, чем она успела повернуться. Шорох одежды — ткань, дорогая, шелковая, трущаяся о ткань же. И дыхание — чужое, близкое, слишком близкое для такого пустого места. Гермиона повернула голову и увидела Беллатрису Блэк. Та стояла в двух шагах, прислонившись плечом к перилам, и смотрела на нее — не на море, не на звезды, а именно на Гермиону, как будто та была экспонатом в музее, который стоило рассмотреть повнимательнее. На Беллатрисе была длинная шелковая накидка — что-то вроде халата, но слишком дорогого, чтобы называть его халатом, — и под ней виднелась пижама: темно-синяя, с длинными рукавами, абсолютно приличная, но отчего-то выглядевшая неприлично из-за того, как Блэк в ней стояла — расслабленно, как у себя в спальне, а не на публике. Волосы были распущены — черные, блестящие, по ним скользил свет от редких фонарей, делая их похожими на вороново крыло. Лицо без макияжа — Гермиона заметила это сразу, потому что привыкла видеть Блэк на обложках с идеальной кожей и стрелками на глазах. Здесь, при тусклом освещении, Беллатриса выглядела моложе. И опаснее. Потому что без макияжа нечем прикрыть то, что у тебя внутри. — Грейнджер, — сказала Беллатриса, и голос ее был тихим, почти ласковым, как у кошки, которая заметила мышь. — А я думала, тебя смыло за борт. Ты так тихо стоишь. Как привидение. Гермиона ощутила, как внутри поднимается что-то горячее — не страх, нет, злость. Старая, знакомая злость, которую она так долго запихивала в дальний угол, чтобы не чувствовать, чтобы не реагировать, чтобы не давать повода. — А я думала, моделей после заката убирают в шкафы, — ответила она, поворачиваясь к Беллатрисе всем телом. — Чтобы не пугали людей. Беллатриса усмехнулась — коротко, беззвучно, одними уголками губ, которые в свете фонарей казались неестественно красными, хотя помады на них не было. — Острый язычок, — протянула она, проводя пальцем по перилам — медленно, как будто гладила кошку. — Я помню как ты можешь кусаться. Он тебе дорого обошелся в прошлый раз, да? Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она знала, что Блэк бьет по больному — по тому самому, о чем Гермиона не говорила вслух даже друзьям. Но сейчас, здесь, под луной, с холодным ветром в лицо, она не хотела отступать. Не хотела сжиматься, как испуганный зверек. Не хотела давать этой женщине — этой суке, которая позволила своим фанатам уничтожить чужую жизнь, — ни грамма власти над собой. — Ты о чем? — спросила Гермиона, скрещивая руки на груди — жест защиты, но она сделала его вызовом, подавшись вперед, а не назад. — О том, как твои подписчики писали мне угрозы? Или о том, как ты сделала вид, что ничего не происходит, потому что у тебя нет яиц признать, что ты их натравила? Беллатриса перестала улыбаться. Ее лицо не изменилось — оно стало просто пустым, как у куклы, у которой вынули глаза и вставили стеклянные. — Я никого не натравливала, — сказала она спокойно, и в этом спокойствии было что-то более жуткое, чем крик. — Люди сами решают, что им делать. У тебя просто хрупкая психика, Грейнджер. Не надо было лезть в интернет с такой тонкой душевной организацией. — Охренеть, — выдохнула Гермиона, и это «охренеть» вырвалось само — не контролируемое, не отфильтрованное, живое. — Ты реально это сказала? Что я сама виновата, потому что у меня «хрупкая психика»? Да у тебя хреновая репутация, Блэк. И не только у меня — у всех, кто хоть раз сталкивался с твоей «армией». Ты знаешь, сколько людей пострадало из-за того, что ты не можешь промолчать, когда тебя кто-то бесит? Я не первая. И не последняя. Беллатриса сделала шаг вперед — всего один, но этого хватило, чтобы Гермиона почувствовала запах ее духов в полную силу: табак, ваниль, что-то сладкое и одновременно горькое, как полынь. В свете фонарей Гермиона увидела глаза Блэк — серые, почти прозрачные, со зрачками, расширенными в темноте, как у хищника перед прыжком. — Ты много на себя берешь, журналистка, — сказала Беллатриса, и голос ее стал ниже, почти мурлыкающим. — Вы все много на себя берете. Пишете какие-то статейки, думаете, что меняете мир, а потом плачете в подушку, потому что кто-то написал вам гадость в интернете. Это смешно. — Смешно? — Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Тебе смешно, что люди боятся выходить из дома из-за того, что лоханулись попасться тебе на глаза? Что они продают квартиры и переезжают в другие города, потому что твои фанаты не отстают по два года? Что одна девушка — фотограф, помнишь ее? — чуть не повесилась, потому что ей присылали фото его дома с угрозами? Где тут смех, Блэк? Я не слышу смеха. Повисла тишина, тяжелая, как мокрое одеяло. На палубе было слышно только море — шум, который казался Гермионе громче, чем минуту назад, будто вода поднялась и билась о борт с новой силой. Беллатриса смотрела на нее — просто смотрела, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ничего, что Гермиона могла бы прочитать. Ни гнева, ни удивления, ни стыда. Только пустота, только спокойствие, только уверенность человека, который привык, что ему всё сходит с рук. — Ты закончила? — спросила Беллатриса, и в голосе ее прозвучала скука — такая настоящая, такая оскорбительная, что у Гермионы перехватило дыхание. — Нет, — ответила она, хотя должна была — по логике, по самосохранению, по всем правилам безопасности, которые выучила за последние полтора года, — сказать «да» и уйти. Но она не ушла. Она стояла, чувствуя, как ветер треплет волосы, и смотрела на Блэк. — Ты можешь делать вид, что тебе плевать. Можешь разыгрывать из себя королеву, которой все должны. Но внутри ты знаешь, что это — твоих рук дело. Что ты — мусорный человек, который использует свою популярность как дубину. И однажды эта дубина ударит тебя по голове. Я надеюсь, что буду рядом, когда это случится. Она развернулась и пошла к двери, из которой вышла несколько минут назад. Шаги ее были твердыми, хотя ноги дрожали — она чувствовала эту дрожь, идущую от коленей к бедрам, и заставляла себя идти ровно, не ускоряться, не показывать, как сильно ей хочется бежать. За спиной было тихо. Беллатриса не сказала ничего вслед. Не окликнула. Не усмехнулась. Гермиона толкнула металлическую дверь, вышла в коридор — и только тогда, когда тяжелая створка захлопнулась за ней с глухим стуком, когда запах табака и ванили исчез, сменившись запахом машинного масла и краски, — только тогда она остановилась. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и выдохнула так глубоко, что легкие заболели. — Черт, — прошептала она, и голос дрожал — не от страха, нет, от адреналина, который хлынул в кровь и никак не мог найти выхода. — Черт, черт, черт. Она стояла так минуту — может, две, — чувствуя, как холодная стена отдает холодом через кардиган, как сердце колотится где-то в горле, как дрожь постепенно уходит, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Что она наделала? Зачем она сказала всё это? Зачем спровоцировала? Она ведь знала, чем это кончается. Она ведь помнила, что было в прошлый раз. И сейчас — сейчас она стоит в пустом коридоре, одна, на корабле посреди моря, и только что сказала Беллатрисе Блэк, что она — мусорный человек. Опять. Она опять влезла. Гермиона открыла глаза, посмотрела на свои руки — они дрожали, мелко, противно, как у старухи. Она сжала их в кулаки, разжала, сжала снова, пытаясь успокоить нервные окончания, которые разошлись, как испуганные тараканы по углам. «Беги», — сказал ей внутренний голос, тот самый, который помог выжить в прошлый раз. «Беги в каюту, запри дверь и не выходи оттуда до утра». Она послушалась. Она пошла к лестнице, поднялась на восьмую палубу, прошла по коридору мимо каюты Джинни и Тео — оттуда уже не доносилось ни звука, они спали, — открыла свою дверь, зашла внутрь и нажала на замок, слыша, как язычок щелкнул, закрывая ее от всего мира. В каюте было темно и тихо. Море за балконом шумело ровно, как белый шум в приложении для сна. Гермиона не стала включать свет — она на ощупь дошла до кровати, села на край и уставилась в темноту перед собой. Беллатриса Блэк. Она разговаривала с Беллатрисой Блэк. Одна. В ночи. У перил. Гермиона провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа горячая, как кончики пальцев пахнут металлом — от перил, — и как в легких все еще стоит тот сладковато-горький запах духов. Она сказала всё, что думала. Сказала прямо в лицо. И не отступила, не сжалась, даже когда Блэк смотрела на нее своим пустым взглядом, как на букашку под стеклом. Это должно было принести облегчение. Но облегчения не было. Была только тяжесть, только понимание того, что завтра — или через час, или прямо сейчас — может начаться всё заново. Гермиона легла на кровать, не раздеваясь, не снимая кардигана, и уставилась в потолок, который в темноте казался серым, низким, давящим. Она слушала море и думала о том, что, возможно, только что совершила самую большую глупость в своей жизни. Но внутри, где-то глубоко, под слоем страха и адреналина, копошилось что-то еще. Что-то, похожее на гордость. Запрещенную, опасную, неправильную, но все же гордость. Она не сдалась. Не убежала. Не промолчала. И это, блядь, стоило того. Даже если завтра ей придется за это заплатить. Солнце лезло в глаза через щель между шторами — настойчиво, по-утреннему нагло, как будто ему было плевать, что Гермиона заснула только в четыре, а сейчас, судя по всему, было около восьми. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и чувствовала, что кардиган, в котором она так и не разделась, сбился под мышками, а волосы спутались в один огромный колтун на затылке. Рот был сухим, как наждачная бумага. Голова — тяжелой, чугунной, как будто кто-то залил внутрь расплавленный свинец, и он застыл, превратив мозг в неподвижную массу. Во рту ощущался привкус вчерашнего вина и чего-то горького — то ли от духов Беллатрисы, которые забились в легкие и никак не выветривались, то ли от страха, который вернулся, как только она открыла глаза. Гермиона перевернулась на спину и уставилась в потолок. Серый, ровный, ничего интересного. В каюте было тихо — только кондиционер гудел на низкой мощности, да где-то за стенкой слышалась возня: Джинни и Тео, кажется, уже проснулись и топали босыми ногами по ковролину, звякали чашками, переговаривались приглушенными голосами. — Твою мать, — прошептала Гермиона, закрывая глаза ладонью. Она вчера сказала Беллатрисе Блэк, что та — мусорный человек. Сказала, что ее фанаты довели фотографа до попытки суицида. Сказала, что однажды дубина ударит Блэк по голове. И она, Гермиона, надеется быть рядом. Кто, блядь, так делает? Кто, имея за плечами полтора года травли, угроз, бессонных ночей и смены кофейни, — кто снова лезет на рожон? Кому не сидится тихо? Только ей. Только Грейнджер, которая не умеет держать язык за зубами, даже когда от этого зависит ее душевное спокойствие. Она села на кровати, и голова закружилась — не от вчерашнего, от недосыпа. Она проспала часа четыре, может, три с половиной, и организм выражал недовольство тем, как она с ним обошлась. Гермиона потерла лицо обеими руками, чувствуя под пальцами сухую, стянутую кожу, и поняла, что у нее сейчас есть ровно два варианта. Первый: закрыться в каюте на оставшиеся тринадцать дней, заказать еду в номер, смотреть телевизор и выходить только ночью, когда Блэк спит. Это был безопасный вариант. Это был вариант, который выбрала бы та Гермиона из прошлого года — напуганная, осторожная, наученная горьким опытом. Второй: встать, умыться, пойти на йогу с друзьями и сделать вид, что ничего не произошло. Игнорировать. Делать вид, что Блэк для нее — пустое место. Это было опасно. Это было страшно. Но это был вариант, который выбрала бы та Гермиона, которая жила в ней до всей этой истории — громкая, резкая, не боящаяся последствий. Она сидела на кровати, сжимая в руках край простыни — ткань была прохладной, чуть влажной от морской сырости, — и смотрела на свои колени, торчащие из-под кардигана. Кожа на коленях была сухой, шелушилась от солнца, и Гермиона машинально провела по ней пальцем, сдирая маленькую чешуйку. Она не хотела быть напуганной. Она устала быть напуганной. Полтора года страха — это дохрена. Это больше, чем достаточно. Она приехала в этот гребаный круиз, чтобы отдохнуть, а не чтобы прятаться по углам. — Ладно, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, с каким-то утренним скрежетом. — Ладно. Она встала, пошла в ванную, и, глядя на свое отражение в зеркале, чуть не застонала. Тени под глазами — темно-фиолетовые, как синяки. Волосы — гнездо, в котором можно было бы поселить птицу. На щеке отпечаток подушки — красная полоса, которая делала ее похожей на человека, который спал лицом в ребристом пластике. Гермиона умылась холодной водой — много, щедро, плеская на лицо, на шею, на запястья, — и стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы не выглядеть как герой фильма ужасов. Она почистила зубы, расчесала волосы — пришлось потратить на это пять минут и потерять пару волосков, — оделась в леггинсы и спортивный топ, сверху накинула ту же толстовку, в которой вчера приехала на вокзал. По пути к двери она на секунду замерла у зеркала, посмотрела на себя — уставшую, бледную, но живую, — и сказала: — Ты справишься. Просто не думай об этом. Она вышла в коридор и постучала к друзьям. --- Джинни открыла дверь почти сразу — видимо, стояла у порога, заплетая волосы в косу. На ней были фиолетовые леггинсы и белый топ, открывающий плечи, на которых виднелись веснушки — Джинни всегда ненавидела их, но Гермионе они казались милыми. — О, живая, — сказала Джинни, отступая, чтобы пропустить подругу. — А мы думали, ты спишь до обеда. — Не спится, — соврала Гермиона, заходя в каюту. Тео сидел на кровати, скрестив ноги, и пил кофе из большой кружки с надписью «Лучший папа» — хотя детей у него не было, кружку он украл у своего отца несколько лет назад и возил везде. На нем были серые спортивные штаны и футболка с принтом группы, которую Гермиона не узнала. — Ты выглядишь как говно, — радостно сообщил Тео, поднимая кружку в приветственном жесте. — Серьезно. Максимальное говно. Ты спала вообще? — Немного, — ответила Гермиона, присаживаясь на край незанятой кровати и чувствуя, как пружины скрипят под ее весом. — Я неважно себя чувствую. — С похмелья? — Джинни прищурилась, завязывая косу резинкой, которую держала в зубах. — Мы же не так много выпили. — Не с похмелья. — Гермиона помолчала, собираясь с мыслями. Она не хотела рассказывать. Она хотела забыть, вычеркнуть, сделать вид, что ничего не было. Но это было невозможно, потому что внутри все кипело, и ей нужно было выговориться, иначе она лопнет, как перегретый чайник. — В общем, когда я от вас ушла, я пошла гулять по лайнеру. — О, — Тео поставил кружку на тумбочку и подался вперед. — Это звучит как начало интересной истории. — Не перебивай, — шикнула на него Джинни, садясь на кровать рядом с Гермионой и накрывая ее руку своей. Ладонь у Джинни была теплой, чуть влажной от утреннего крема. — Рассказывай. Гермиона вздохнула, глубоко, как перед прыжком в воду, и выпалила: — Я встретила Беллатрису Блэк. На палубе. У перил. Мы разговаривали. Тишина повисла в каюте такая плотная, что можно было бы резать ножом. Тео замер с открытым ртом, не донеся кружку до губ. Джинни перестала моргать. — Ты… — начала Джинни, но не закончила. — Мы не просто разговаривали, — продолжила Гермиона, чувствуя, как слова вырываются наружу, как пробка из бутылки шампанского. — Я ей сказала всё. Про угрозы, про фотографа, про то, что она мусорный человек. Всё. Прямо в лицо. Тео медленно поставил кружку на тумбочку, не отрывая взгляда от Гермионы. — Ты охренела? — спросил он, и в его голосе не было осуждения — только искреннее, неподдельное удивление и ужас. — Грейнджер, ты охренела? Ты с ней так поговорила? С Блэк? Которая топ-модель с двадцатью миллионами подписчиков? — Я знаю, кто она, — огрызнулась Гермиона, но без злости — скорее с усталостью. — Я в курсе. — Нет, ты не в курсе, — Джинни вскочила с кровати и начала ходить по каюте — туда-сюда, как маятник, — и ее коса моталась из стороны в сторону. — Ты не в курсе, потому что если бы ты была в курсе, ты бы просто развернулась и ушла. Ты бы промолчала. Ты бы сделала вид, что ты — стена. А ты вместо этого… Господи, Грей, зачем? — Потому что я устала! — Гермиона тоже встала, и ее голос дрогнул — но не от слабости, от той самой злости, которая накопилась за полтора года и никак не находила выхода. — Я устала бояться. Я устала прятаться. Я приехала в отпуск, чтобы отдохнуть, а не чтобы смотреть через плечо и проверять, не идет ли за мной эта сука. Она подошла ко мне первая. Она начала. И я ответила. — И что теперь? — спросил Тео, вставая и подходя к Гермионе. Он взял ее за плечи — крепко, почти больно, — и заглянул в глаза. Его пальцы, длинные и тонкие, впились в ее плечи, и Гермиона почувствовала, как тепло его рук передается ей. — Что теперь, Грейнджер? Ты подлила масла в огонь. Ты спровоцировала человека, у которого мания величия и нет тормозов. Она может сделать что угодно. Может выложить сторис, как вы разговаривали, и назвать тебя психопаткой. Может сказать своим фанатам, что ты на нее набросилась. Может… — Может, — согласилась Гермиона, высвобождаясь из его хвата. — А может, нет. Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я знаю только, что я устала быть жертвой. Я хочу обратно ту Гермиону, которая не боялась говорить правду в лицо. И я начала возвращать её прошлой ночью. Джинни остановилась посреди комнаты, уперла руки в бока и уставилась на Гермиону. В ее глазах было что-то, что Гермиона не могла прочитать — смесь гнева, гордости и ужаса. — Ты идиотка, — сказала Джинни. — Ты — самая тупая идиотка из всех, кого я знаю. — Спасибо, — буркнула Гермиона. — Это не комплимент. — Я знаю. Тео хлопнул себя ладонями по коленям, шумно выдохнул и сказал: — Ладно. Хорошо. Допустим, это случилось. Что будем делать? — Ничего, — ответила Гермиона. — Будем делать вид, что ничего не произошло. Пойдем на йогу. Будем завтракать. Будем отдыхать. Если она решит устроить скандал — я справлюсь. Я уже справлялась один раз, справлюсь и второй. — Ты не справлялась, — тихо сказала Джинни, и в ее голосе вдруг пропала вся жесткость. — Ты выжила. Это разные вещи. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что Джинни была права. Она не справилась — она забилась в угол, перестала выходить из дома по вечерам, удалила все соцсети и плакала в ванной. Это было не «справилась». Это было «сломалась, но не умерла». — Тогда, — сказала она наконец, — я научусь справляться. Прямо сейчас. На этом корабле. Тео и Джинни переглянулись — тем взглядом, который говорил о том, что они оба знают, что спорить бесполезно, когда Гермиона Грейнджер вбила что-то в голову. — Ладно, — вздохнул Тео, проводя рукой по волосам и взъерошивая их. — Йога так йога. Но если эта сука к тебе подойдет, я встану между вами. Я не шучу. Я умею быть страшным, когда надо. — Ты умеешь быть страшным только когда у тебя заканчивается кофе, — усмехнулась Джинни, но в глазах ее уже не было той тревоги — только усталая решимость. Йога проводилась на верхней палубе, где было больше тени и меньше народу. Когда они поднялись туда, солнце уже поднялось довольно высоко, и его лучи скользили по деревянному настилу, делая его теплым и чуть липким от морской соли. Пахло утренним океаном — свежо, солено, с легкой примесью водорослей и чего-то цветущего, что росло в кадках по углам палубы. Инструктор — женщина лет сорока в белых штанах и такой же белой майке, с идеальным пучком на голове и голосом, который звучал так, будто она озвучивала расслабляющее видео на ютубе, — разложила коврики в два ряда. Туристов было человек пятнадцать — в основном женщины, пара мужчин, все в удобной одежде, некоторые с бутылками воды, некоторые с телефонами, которые они не хотели отпускать даже на час. Гермиона расстелила свой коврик в третьем ряду, чтобы никого не видеть перед собой, и села в позу лотоса, закрыв глаза. Вдох. Выдох. Постараться не думать о черных глазах и запахе табака. — Грей, — шепнул Тео, который устроился справа от нее. — Ты как? — Медитирую, — прошептала она в ответ, не открывая глаз. — Ты выглядишь как человек, который медитирует на тему, как придушить обидчика подушкой. — Тео, заткнись. — Понял, молчу. Инструктор начала занятие с легкой разминки — наклоны головы, вращения плечами, — и Гермиона погрузилась в процесс, чувствуя, как напряжение в шее, которое накопилось за ночь, потихоньку отпускает. Она слышала, как дышат люди вокруг — ровно, спокойно, как Джинни слева чуть сопит носом, как кто-то позади тяжело выдыхает на каждом наклоне, — и это помогало отвлечься. — Собака мордой вниз, — скомандовала инструктор, и Гермиона сложилась пополам, упираясь ладонями и ступнями в коврик, чувствуя, как растягиваются мышцы спины. — Моя собака так не делает, — пробормотал Тео, и Гермиона услышала, как Джинни тихо фыркнула. — Заткнись, — прошипела она. — Я просто констатирую факт. Инструктор, к счастью, либо не услышала, либо сделала вид, что не услышала. Они перешли к позе воина, потом к треугольнику, потом к кошке-корове — Гермиона двигалась механически, тело вспоминало то, чему было научено годами тренировок, но мысли ее были далеко. Она думала о Беллатрисе. О том, как та стояла у перил, прислонившись плечом, и смотрела на нее пустым взглядом. О том, как пахли ее духи. О том, как она сказала «У тебя просто хрупкая психика» — и как в этот момент Гермионе захотелось ударить ее. Она не ударила. Это был прогресс. — А теперь лодочка, — объявила инструктор. — Вот это я люблю, — оживился Тео. — В лодочке я хорош. — Ты ни в чем не хорош, — сказала Джинни, принимая позу. — Я хорош в еде хот-догов. — Это не считается. Гермиона открыла глаза, посмотрела на Тео — который, к его чести, действительно неплохо держал равновесие в лодочке, вытянув ноги и руки и покачиваясь, как поплавок, — и почувствовала, как что-то внутри отпускает. Не страх, нет, а напряжение. Как будто друзья своим дурацким балаганом разгоняли тучи, которые сгустились над ее головой. После йоги инструктор предложила задержаться в позе ребенка на несколько минут — лечь на коврик, прижав колени к груди и уткнувшись лбом в пол. Гермиона послушалась, чувствуя, как прохладный деревянный настил касается лба, как волосы рассыпаются по сторонам, как мышцы спины расслабляются. — Вы все молодцы, — сказала инструктор. — Спасибо за занятие. — Спасибо, — ответила Гермиона, поднимаясь и начиная скручивать коврик. — Так, — Джинни подошла к ней, отряхивая колени от пыли, которой на палубе не было. — Теперь завтрак. И ты расскажешь нам всё подробно. Не выжимку, а всё. Что она сказала, что ты сказала, как она смотрела, как стояла, чем пахла — всё. — Она пахла табаком и ванилью, — сказала Гермиона, закидывая коврик на плечо. — И смотрела как на… — Как на что? — спросил Тео, подходя ближе. — Как на таракана, которого не знаешь, давить или выпустить на улицу. — Охуеть, — выдохнул Тео. — Тео, не матерись, сейчас же йога была, дзен, всё такое. — Дзен кончился, когда твоя подруга призналась, что обосрала топ-модель мирового уровня. Они пошли к лифту, и Гермиона смотрела на свои кроссовки, которые тихо ступали по деревянному настилу, и думала о том, что, возможно, зря рассказала друзьям. Не потому, что они не поддержат — они поддержат, они всегда поддерживали, — а потому, что теперь они будут волноваться. А она не хотела, чтобы они волновались. Она хотела, чтобы они отдыхали. Смеялись. Ели хот-доги. Жили своей жизнью, не омраченной ее проблемами. Но было уже поздно. — Ладно, — сказала она, когда они зашли в лифт и двери закрылись, отрезая солнечный свет. — Рассказываю. И она рассказала. Всё. С самого начала — как вышла на палубу, как стояла у перил, как услышала шаги, как повернулась и увидела Блэк. Как та сказала про привидение, как она ответила про шкаф. Как разговор перешел в перепалку, как она не сдержалась и вывалила всё, что накопилось за полтора года. — Погоди, — прервал её Тео, когда лифт открылся на четвертой палубе, где находился ресторан. — Ты сказала ей про фотографа? Который чуть не повесился? — Сказала. — Ты вообще понимаешь, что это не просто оскорбление? Это обвинение. Ты фактически обвинила её в доведении до суицида. — Тео вышел из лифта и повернулся к ней, и его лицо было серьезным — без тени обычной дурашливости. — Если она захочет, она может подать на тебя в суд за клевету. — За правду нельзя подать в суд за клевету, — возразила Гермиона, выходя следом. — Сначала докажи, что это правда, — отрезал Тео. — У тебя есть доказательства? Письменные показания этого фотографа? Она вообще даст показания? Или она уже уехала в другой город и хочет забыть, как страшный сон? Гермиона замолчала, потому что Тео был прав. У нее не было доказательств. Были только статьи в интернете, которые Блэк могла назвать «желтой прессой». Были слухи, которые невозможно подтвердить. Было ее слово против слова топ-модели с армией адвокатов. — Ладно, хватит, — Джинни встала между ними, положив одну руку на плечо Гермионе, другую — Тео. — Вы оба сейчас на взводе. Давайте сначала позавтракаем, выпьем кофе, а потом будем думать, что делать. Идет? — Идет, — буркнул Тео, но продолжил смотреть на Гермиону своим цепким взглядом, в котором читалось: «Ты влипла, Грейнджер. И я не знаю, как тебя из этого вытащить». В ресторане было людно — завтрак на лайнере был событием, к которому туристы относились серьезно. Пахло беконом, кофе, только что испеченными круассанами и еще чем-то сладким — возможно, вафлями с кленовым сиропом. Гермиона взяла поднос, прошла вдоль линии раздачи и наложила себе яичницу, тост и фрукты — больше для вида, чем для еды, потому что кусок в горло не лез. Они сели за столик у окна, выходящего на море, и Гермиона смотрела, как вода переливается на солнце — синяя, глубокая, бесконечная, — и думала о том, что, возможно, не стоило рассказывать друзьям. Не потому, что они не поняли. А потому, что теперь они смотрели на нее с жалостью — той самой жалостью, которую она ненавидела больше всего на свете. — Не смотри на меня так, — сказала она, ковыряя вилкой яичницу. — Я не инвалид. Я просто нагрубила человеку, который этого заслуживал. — Она этого заслуживала, — согласилась Джинни, откусывая круассан и жуя быстро, как человек, который привык есть на ходу. — Вопрос не в том, заслуживала она или нет. Вопрос в том, что теперь делать. — Ничего, — повторила Гермиона. — Я уже сказала. Ничего не делать. Жить дальше. Отдыхать. Если она начнет — я отвечу. Если нет — тем лучше. — Ты не умеешь отвечать, не влипая в еще большие проблемы, — заметил Тео, намазывая джем на тост. — Твой метод ответа — это как кинуть гранату в закрытую комнату и надеяться, что выживешь. — У тебя есть вариант лучше? — спросила Гермиона, откладывая вилку. — Есть. Игнорировать её. Не подходить. Не разговаривать. Если подойдет — вежливо послать, но без подробностей. Сказать что-то вроде «Мне не о чем с вами говорить» и уйти. — Это не сработает, — покачала головой Джинни. — Ты же знаешь Блэк. Если она захочет внимания, она его получит. Она может начать преследовать Гермиону по всему кораблю. Будет подходить в баре, в ресторане, у бассейна. Будет делать вид, что они подруги. Будет троллить её при всех. Блэк — это ходячая провокация. — Тогда что нам делать? — Тео откинулся на спинку стула и уставился в потолок, где медленно вращался вентилятор. — Сидеть и ждать, пока она нанесет удар? — Нет, — сказала Гермиона, и в ее голосе появилась та самая твердость, которую она так долго в себе искала. — Не ждать. Жить. Мы здесь для того, чтобы отдыхать. Мы будем отдыхать. А она — пусть делает что хочет. Я не позволю ей испортить мне отпуск. Не снова. Джинни и Тео переглянулись, и Гермиона увидела, как на лицах друзей постепенно проступает что-то, похожее на принятие. Не согласие — они не соглашались с ее методами, это было понятно, — но принятие. Они поняли, что спорить бесполезно. Что Гермиона Грейнджер не изменилась. Что она все еще может быть той самой — резкой, громкой, не боящейся последствий. Просто забыла об этом на время. — Ладно, — вздохнул Тео, беря кружку с кофе и делая глоток. — Живем. Но если она к тебе подойдет, я буду рядом. И я не шутил про то, что умею быть страшным. — Ты выглядишь как встревоженный хомяк, — сказала Джинни, и на ее лице наконец появилась улыбка — не широкая, но настоящая. — Это мое боевое лицо, — обиделся Тео. — Это лицо, с которым ты просишь добавки в столовой. Гермиона рассмеялась — коротко, горьковато, но все же рассмеялась, — и почувствовала, как напряжение в груди начинает спадать. Не исчезает — нет, оно никуда не денется, пока она на этом корабле, пока Блэк где-то рядом, — но становится меньше. Как будто друзья взяли часть этой тяжести на себя, и теперь Гермиона могла дышать чуть свободнее. — Спасибо, — сказала она, глядя на них — на Джинни, которая доедала круассан и крошила на стол, на Тео, который размешивал кофе с таким видом, будто это было самое важное дело в его жизни. — За то, что вы есть. — Без нас ты бы уже давно поседела, — заметил Тео, не отрываясь от своего занятия. — Я уже седею, — вздохнула Гермиона, проводя рукой по волосам. — Но спасибо. — Не за что, — сказала Джинни, и в ее голосе не было той обычной легкости — была теплота, та самая, которая появляется, когда говоришь что-то важное, но не хочешь, чтобы это звучало пафосно. — Мы же команда. Ты — мозг, я — сила, Тео — тот, кто ест хот-доги на скорость. — Я — душа компании, — поправил Тео. — А поедание хот-догов — это хобби. — Твое хобби — доводить людей до бешенства, — парировала Джинни. — Это талант, а не хобби. Они сидели в ресторане, и солнечный свет, пробивающийся через панорамные окна, падал на стол, делая кофе в кружках золотистым, а лица друзей — теплыми, почти уютными. Гермиона смотрела на них и думала о том, что, возможно, все будет хорошо. Не сейчас, не сразу, но когда-нибудь. И этот «когда-нибудь» начинается сегодня — с яичницы, которую она все-таки доела, с кофе, который обжигал губы, и с друзей, которые сидели напротив и спорили о том, умеет ли Тео быть страшным или нет. — Кстати, — сказал Тео, допивая кофе и ставя кружку на стол с легким стуком, — я вчера, когда шел к себе, видел объявление. Сегодня будет тур по островам. Экскурсия на целый день. Может, съебемся с этого корабля на несколько часов? — Отличная идея, — кивнула Джинни. — На суше Блэк нас не достанет. — На суше она нас достанет, если захочет, — возразила Гермиона. — Но идея хорошая. Заодно посмотрим на что-то, кроме бассейна и ресторанов. — Тогда решено, — Тео хлопнул ладонью по столу, и кружки подпрыгнули. — Через пару часов экскурсия. — Я за, — сказала Джинни, поднимая кружку, как будто тост. — Я за, — повторила Гермиона, поднимая свою. Их кружки встретились с тихим звоном, и Гермиона почувствовала, как внутри, под слоем усталости и страха, начинает разгораться что-то теплое. Не радость — до радости было еще далеко, — но надежда. Маленькая, хрупкая, как росток, пробивающийся через асфальт. Она не знала, что принесет этот день. Не знала, встретит ли Блэк ее снова. Не знала, будет ли новая перепалка или тишина. Но сейчас, в этот момент, за завтраком с друзьями, под солнечным светом и с запахом кофе, она решила, что справится. С чем бы то ни было. Потому что у нее была команда. Потому что она не одна. И потому что она, блядь, устала бояться.

***

После завтрака они вышли на палубу, и Гермиона с удивлением обнаружила, что небо затянулось легкой дымкой — не тучи, нет, просто воздух стал чуть молочным, рассеивая солнечный свет и делая его мягче, словно кто-то накинул на лампу тонкую белую ткань. Море переливалось серебром, а не синевой, и ветер дул сильнее, чем вчера, трепля волосы и заставляя придерживать края одежды. — Так, — Тео остановился у перил, развернулся к ним лицом и поднял указательный палец вверх, как лектор перед важной речью. — Я тут подумал. Сегодня экскурсия. Мы едем смотреть на какие-то древние развалины или что там вообще в этих краях интересного? — В программе написано: «Исторический музей на острове Святой Елены, архитектура колониального периода, обед в местном ресторане», — зачитала Джинни с телефона, который она все-таки взяла с собой, хотя они договаривались не делать этого. — Ты с телефоном, — заметил Тео, прищурившись. — Я с телефоном, на котором нет сим-карты и выключен вайфай. Это просто камера и органайзер. Не начинай. — Я и не начинаю. Я просто констатирую факт. Грей, ты будешь свидетельницей, я констатировал факт, а не начал скандал. — Ты констатировал факт с интонацией начинающего скандал, — ответила Гермиона, опираясь спиной на перила и чувствуя, как соленый ветер обдувает затылок. — Но я свидетельствую, что ты права, Джинни. Просто камера и органайзер. — Спасибо, — кивнула Джинни и убрала телефон в карман шорт. — Так вот. Музей, колониальная архитектура, обед и свободное время в порту. Выезд в час дня. — Час дня? — Тео посмотрел на свои часы — огромные, с позолоченным циферблатом, которые он носил скорее как украшение, чем по необходимости. — Сейчас половина одиннадцатого. У нас два с половиной часа до сбора. Чем предлагаешь заняться? — Я предлагаю пойти к бассейну, — сказала Джинни. — Я хочу искупаться хотя бы раз в день, иначе я чувствую себя не в отпуске, а в командировке. — Поддерживаю, — кивнула Гермиона, хотя внутри всё сжалось при мысли о бассейне. Потому что бассейн — это место, где она вчера видела Беллатрису. Потому что бассейн — это место, где они могут встретиться снова. Но она не собиралась бегать. Она приняла решение. — Идем. Бассейн уже был заполнен народом — кто-то плавал, кто-то лежал на шезлонгах, кто-то пил коктейли с трубочками, которые торчали из высоких бокалов, как маленькие разноцветные флажки. Гермиона сканировала пространство взглядом автоматически — старая привычка, выработанная за годы журналистской работы, — и заметила Беллатрису почти сразу. Та сидела в шезлонге в дальнем углу палубы, в огромных солнцезащитных очках, закрывающих пол-лица, и черном купальнике, который выглядел так, будто его шили специально для нее — ни одного лишнего шва, ни одного лишнего сантиметра ткани. Рядом с ней находилась женщина с короткими светлыми волосами, что-то говорила ей, но Блэк не слушала — она смотрела в телефон, проводя пальцем по экрану с ленивой грацией сытой кошки. — Не смотри на нее, — тихо сказала Джинни, беря Гермиону за локоть. — Мы пришли купаться, а не пялиться на моделей. — Я не пялюсь, — соврала Гермиона, отводя взгляд. — Я просто… осматриваюсь. — Ты осматриваешься так, будто готовишь статью о безопасности на лайнерах. — А вдруг я пишу статью о безопасности на лайнерах? — Ты в отпуске, Грейнджер. — Тео подошел сзади и неожиданно накрыл ее глаза ладонями — теплыми, пахнущими солнцезащитным кремом. — Перестань. Мы тебя загородим, если что. Будем ходить вокруг тебя стеной, как телохранители. — Ты будешь ходить вокруг меня в розовых плавках? — усмехнулась Гермиона, стряхивая его руки. — Это не спрячет, это привлечет еще больше внимания. — Розовые плавки — это классика, — обиженно сказал Тео. — Их все носят. — Их никто не носит, кроме тебя и, может быть, фламинго. — Фламинго — это стильно. Фламинго — это тренд. Джинни уже стянула через голову платье и осталась в бикини цвета хаки, которое делало ее похожей на бойца спецназа в отпуске. Она разбежалась и прыгнула в бассейн с воплем, от которого несколько пожилых туристов вздрогнули и оглянулись. Вода взметнулась фонтаном брызг, и Гермиона, не успев отскочить, оказалась обрызганной с ног до головы. — Ты! — крикнула она, вытирая лицо. — Я предупреждала, что хочу искупаться, — раздался голос Джинни из воды, довольный и чуть запыхавшийся. — Заходи, вода отличная. Гермиона скинула шлепанцы, стянула футболку, под которой был купальник — старый, выцветший на солнце, но удобный, — и подошла к бортику. Она посмотрела на воду, на Джинни, которая плавала на спине, раскинув руки, на Тео, который уже стоял в воде по пояс и делал вид, что разминается, хотя на самом деле просто боялся нырять. — Ну, — сказала Джинни, подплывая к бортику, — долго будешь думать? Гермиона прыгнула. Вода была прохладнее, чем вчера — может, ветер принес свежесть, а может, ей просто показалось, — и она нырнула с головой, наслаждаясь секундой тишины, когда мир становится голубоватым и приглушенным, а все проблемы остаются на поверхности. Она вынырнула, отфыркиваясь, и услышала позади голос Тео: — Грей! Грей, смотри, какая у меня техника! Он пытался плыть брассом, и это было похоже на агонию лягушки, попавшей в шторм. Руки двигались отдельно от ног, голова торчала из воды под странным углом, и каждое движение сопровождалось громким пыхтением. — Ты утонешь, — сказала Джинни, подплывая к нему. — Я серьезно. Ты утонешь, и мне придется тебя спасать, а это испортит мне вечер. — Я не утону, — отозвался Тео, хватая ртом воздух. — Я просто… совершенствую… технику… О господи. Он встал на дно — вода доходила ему до подбородка, — отдышался и сказал: — Знаете, а я не люблю плавать. Я люблю стоять в воде. Стоять в воде — это прекрасно. Плавание — это переоценено. — Ты мог сказать это до того, как мы зашли, — заметила Гермиона, опираясь на бортик и чувствуя, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь дымку, греют плечи. — Я не знал, что не люблю плавать, пока не поплыл. Это был научный эксперимент. Результат: плавание — не мое. — А что твое? — спросила Джинни, подныривая под Тео и выныривая с другой стороны. — Лежать. Лежать — это мое. Лежать на шезлонге, пить коктейль и смотреть, как другие плавают. Вот это я умею. В этот момент Гермиона краем глаза заметила движение в дальнем углу палубы. Беллатриса поднялась с шезлонга, поправила очки и направилась к бассейну. Она шла медленно, с той грацией, которая бывает только у людей, привыкших, что на них смотрят — нет, не смотрят, а пожирают глазами, — и каждый шаг ее был выверен, как в рекламе дорогого парфюма. — Она идет сюда, — тихо сказала Гермиона, и Джинни с Тео одновременно повернули головы. — Не смотрите на нее, — прошипел Тео. — Не смотрите, делайте вид, что вы… — Утки? — предположила Джинни. — Я хотел сказать «обычные люди, которые отдыхают», но да, утки тоже подойдут. Беллатриса прошла мимо них, не глядя в их сторону — или делая вид, что не глядит. Она подошла к противоположному бортику, села на край, свесив длинные ноги в воду, и начала медленно, демонстративно расстегивать очки, чтобы протереть стекла. Женщина со светлыми волосами — Гермиона вдруг с удивлением поняла, что не помнит, как ее зовут, потому что вчера не обратила внимания, — пристроилась рядом, что-то говоря Беллатрисе на ухо. Блэк кивала, не слушая, и смотрела куда-то вдаль, на море, которое за дымкой казалось бесконечным и равнодушным. — Может, выйдем? — предложил Тео, понижая голос до шепота. — Может, пойдем в джакузи? Там пусто должно быть. — Мы не будем прятаться от нее, — отрезала Гермиона. — Мы здесь отдыхаем. Она здесь отдыхает. Мы не обязаны уходить, потому что она вошла. — Грей, — Джинни коснулась ее плеча мокрой рукой, и вода стекла по ключицам холодными каплями, — никто не говорит «прятаться». Просто… может, не надо испытывать судьбу два раза за день? — Я не испытываю судьбу. Я плаваю в бассейне. Это законное действие в отпуске. Она отвернулась от Беллатрисы, сделала глубокий вдох и нырнула, оставляя друзей на поверхности. Под водой было спокойно. Только глухие удары — чьи-то ноги, работающие по воде, гулкий звук, похожий на сердцебиение, — и золотистые блики, проходящие сквозь толщу воды, делали этот мир отдельным, защищенным. Она проплыла под водой почти до середины бассейна, вынырнула и случайно встретилась взглядом с Беллатрисой. Та смотрела прямо на нее — не сквозь, не мимо, а именно на Гермиону, и на губах ее блуждала легкая усмешка, как будто она знала что-то, чего Гермиона не знала. Гермиона выдержала взгляд ровно три секунды — ни больше, ни меньше, — а потом отвернулась и поплыла к друзьям, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты чего такая красная? — спросил Тео, когда она подплыла. — От воды или от нее? — От воды, — сказала Гермиона. — От воды не краснеют. — От моей воды краснеют. Он хотел что-то ответить, но не успел — потому что Беллатриса вдруг соскользнула в воду. Она сделала это плавно, без всплеска, как морская змея — длинная, гибкая, опасная. Ее черный купальник блестел в воде, делая ее похожей на тюленя, но тюленя хищного, с острыми зубами и холодными глазами. — Она тоже плавает, — констатировал Тео шепотом. — Оказывается, модели тоже плавают. Кто бы мог подумать. — Заткнись, — сказала Джинни. — Я просто удивлен. — Заткнись, Тео. Беллатриса не подплывала к ним. Она держалась на своей стороне бассейна, делала медленные, ленивые гребки, иногда переворачивалась на спину и смотрела в небо, иногда ныряла с грацией, которая была нечеловеческой — или неестественной для человека, который не тренировался в этом годами. Гермиона старалась не смотреть. Она сосредоточилась на своей технике плавания: вдох, гребок, выдох, гребок. Вдох, гребок, выдох, гребок. Ритм успокаивал, механические движения заставляли мозг отключиться и не думать о том, что в четырех метрах от нее плавает женщина, которая вчера назвала ее психику хрупкой. — Мы можем пойти в джакузи? — жалобно спросил Тео, когда они выбрались из воды через полчаса. — Я замерз. И я хочу пузырьки. — Пузырьки — это… — начала Джинни. — Пузырьки — это единственное, ради чего я еще держусь в этом бассейне, — перебил Тео, стуча зубами для убедительности, хотя на самом деле ему не было холодно. — Идем. Там маленькая кабинка, мы закроемся, и никто нас не найдет. — Ты предлагаешь спрятаться в джакузи от топ-модели? — уточнила Гермиона, выжимая волосы. — Я предлагаю пойти в джакузи, потому что это приятно и потому что там нет Беллатрисы Блэк. Это два разных аргумента, но они работают вместе. Джинни вздохнула, посмотрела на Гермиону, потом на Тео, потом снова на Гермиону. — Идем, — сказала она. — Мне надоело смотреть, как она делает вид, что нас не видит. Она нас видит. Она делает вид, что не видит, потому что это часть ее игры. И я не хочу участвовать в этой игре. — Согласен, — кивнул Тео, уже направляясь к выходу с палубы. — В джакузи нет игр. В джакузи только пузырьки и покой. --- Джакузи находилось на отдельной, более изолированной палубе — туда нужно было пройти через стеклянные двери и маленький коридор, где пахло хлоркой и эвкалиптом. Помещение было небольшим, с двумя джакузи — одно побольше, другое совсем крошечное, — и с деревянными лавочками вдоль стен, на которых висели махровые халаты для посетителей. — Свободно! — объявил Тео, падая в маленькое джакузи с таким энтузиазмом, что вода выплеснулась на пол и на ноги Гермионе, которая шла следом. — Тео! — крикнула она, отскакивая. — Прости, прости, я не рассчитал траекторию, — он уже сидел в воде, включал пузырьки и выглядел так, будто нашел смысл жизни. — Заходите. Вода как молоко. Теплое молоко с пузырьками. Джинни зашла первой, аккуратно опустилась в воду и откинула голову на бортик, закрыв глаза. Гермиона задержалась на секунду, оглядываясь — нет ли кого еще, не следит ли за ними кто-то, — а потом тоже залезла в джакузи. Вода была горячей — почти обжигающей, — и по телу сразу разлилось тепло, расслабляя мышцы, которые напряглись от плавания и нервов. Пузырьки щекотали кожу, поднимаясь со дна и лопаясь на поверхности с тихим шипением. — Это рай, — сказал Тео, закрывая глаза. — Я умер и попал в рай, где разрешено есть хот-доги и сидеть в джакузи. — Ты не умер, — возразила Джинни, не открывая глаз. — Ты просто переел вчера и теперь страдаешь от похмелья. — Я не страдаю, я блаженствую. Это разные состояния. — Блаженствуют в раю, а не в джакузи на круизном лайнере. — Это мой личный рай, и не смей его осквернять. Гермиона слушала их перепалку, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. Здесь, в этом маленьком, парном помещении, с пузырьками, которые щекотали бока, и с друзьями, которые спорили о рае, она почти забыла про Беллатрису. Почти. — Слушайте, — сказал Тео, открывая глаза и поворачиваясь к Гермионе. — А что ты будешь делать, если она сегодня на экскурсию поедет? Мы же в музей едем. Модели любят музеи? — Понятия не имею, — ответила Гермиона, проводя рукой по воде, пуская маленькие волны. — Может, любят. Может, нет. Мне плевать. — Тебе не плевать, — возразила Джинни, наконец открывая глаза. — Тебе не плевать, и это нормально. Просто… если она поедет, мы будем держаться вместе. Не дадим ей подойти к тебе. — Я не ребенок, — отрезала Гермиона, но в голосе не было злости. — Я могу постоять за себя. — Можешь, — согласился Тео. — Но с нами проще. Мы как… группа поддержки. Только с битами. — С какими битами? — нахмурилась Джинни. — Ну, знаешь, как в американских фильмах. Чирлидерши с помпонами. Мы будем твоими чирлидершами. — Ты будешь чирлидершей в розовых плавках? — ухмыльнулась Джинни. — Я буду чирлидершей в розовых плавках с помпонами из полотенец, — поправил Тео. — И это будет лучшее зрелище на этом корабле. Гермиона рассмеялась — негромко, сдерживаясь, потому что в джакузи был особый, почти священный полумрак и смех казался лишним, но смех все равно вырвался, и Тео, услышав его, расплылся в победной улыбке. — Я слышал смех, — сказал он. — Смех Грейнджер. Это значит, что я победил. — Ты ничего не победил, — фыркнула Гермиона. — Ты просто сказал глупость. — Это была не глупость, это была стратегическая провокация. — Ты не умеешь проводить стратегические провокации. — А вот и умею. Ты смеешься, значит, провокация удалась. Джинни молча наблюдала за ними, и в ее глазах — в полумраке они казались темно-зелеными, почти черными, — светилось что-то, похожее на благодарность. К Тео — за то, что он умеет разряжать обстановку. К Гермионе — за то, что она все еще может смеяться, несмотря ни на что. — Ладно, — сказала Джинни, выпрямляясь в воде. — Хватит нежностей. Скоро час дня. Нам нужно переодеться, собраться и быть у выхода. — Я готов, — объявил Тео, вставая с таким видом, будто собирался на красную дорожку, а не в музей на острове. — Ты мокрый и в плавках, — заметила Гермиона. — Это временно. Я буду сухим и в шортах через пятнадцать минут. Это называется трансформация. — Это называется «ты ничего не успеешь, потому что будешь полчаса выбирать, какие шорты надеть». — У меня всего три пары шорт, — возразил Тео. — Выбор не займет много времени. — Ты три дня выбирал, какую рубашку взять в круиз, — напомнила Джинни. — Это была рубашка. Это серьезный предмет гардероба. Гермиона вылезла из джакузи, взяла с лавочки полотенце — большое, мягкое, пахнущее кондиционером, — и начала вытираться, чувствуя, как горячая вода на коже сменяется прохладой воздуха. — Встречаемся в холле у выхода в двадцать минут первого, — сказала она, заворачиваясь в полотенце. — Не опаздывайте. — Мы не опоздаем, — пообещал Тео. — Вы опоздаете, — сказала Гермиона и вышла из джакузи, оставляя их спорить о том, сколько времени нужно, чтобы выбрать шорты. --- Они не опоздали. Джинни и Тео ждали у выхода уже в четверть первого — Тео в бежевых шортах и синей рубашке с коротким рукавом, Джинни в легком сарафане и шляпе с широкими полями, которая делала ее похожей на героиню старого фильма. — Я говорил, что успею, — сказал Тео, когда Гермиона подошла. — Ты успел, — признала она. — Это был комплимент, не жди его каждый день. Джинни оглядела Гермиону с ног до головы — на ней были джинсовые шорты, белая футболка и кеды, волосы собраны в хвост на затылке, — и одобрительно кивнула. — Собрано, практично, удобно. Ты единственная из нас, кто умеет собираться на экскурсии как взрослый человек. — Я собираюсь как взрослый человек, у которого нет времени наряжаться, — поправила Гермиона. — Это одно и то же. Они направились к выходу на нижней палубе, где уже собирались туристы, записавшиеся на экскурсию. Их было человек тридцать — семьи с детьми, пожилые пары, несколько компаний друзей. И в самом конце очереди, прислонившись спиной к стене, стояла Беллатриса Блэк. На ней были белые льняные брюки, простая черная майка и те же огромные солнцезащитные очки, что и утром. Рядом — светловолосая женщина, которая что-то быстро печатала в телефоне, не обращая внимания на окружающих. — Ну пиздец, — тихо сказал Тео, замедляя шаг. — Она тоже едет. — Замечательно, — прошипела Джинни. — Просто замечательно. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается та самая волна — смесь гнева и адреналина, — но она взяла себя в руки, выдохнула и сказала: — Плевать. Мы едем на экскурсию. Будем смотреть музей. Будем есть обед. Будем делать вид, что она — просто еще один турист. Ничего больше. — Мы можем сесть в автобус подальше от нее, — предложил Тео. — Мы сядем туда, где будут свободные места, — ответила Гермиона. — Если это окажется рядом с ней — значит, рядом. Я не собираюсь бегать по автобусу, как напуганная мышь. — Ты сегодня смелая, — заметил Джинни, вставая в очередь. — Я сегодня устала бояться. Это не смелость, это усталость. Они встали в конец очереди, и Гермиона чувствовала спиной взгляд Беллатрисы — она не видела его, но знала, что он там, тяжелый, сканирующий, как луч прожектора. Она не оборачивалась. Она смотрела прямо перед собой на дверь, за которой их ждал автобус, и думала о том, что этот день не будет испорчен. Что бы ни случилось. — Грей, — шепнул Тео, касаясь ее локтя. — Ты молодец. — За что? — спросила она, не поворачиваясь. — За то, что не оборачиваешься. Я бы уже обернулся раз десять и скорчил рожу, но я незрелый. — Ты незрелый, — согласилась Гермиона. — Но я работаю над этим. Очередь двинулась вперед, и они вышли на причал, где уже стоял белый автобус с тонированными стеклами. Море за бортом лайнера было спокойным, но горизонт — Гермиона заметила это краем глаза — начал темнеть, будто где-то вдалеке собиралась непогода. Легкая дымка, которая висела над водой с утра, сгустилась, стала почти серой, и ветер, поднимавшийся с моря, пах уже не солью и водорослями, а чем-то сырым, тяжелым, предгрозовым. — Дождь будет, — сказала Джинни, запрокидывая голову и глядя в небо. — Прогноз был солнечный, — ответил Тео. — Прогноз на корабле всегда солнечный, пока не случится шторм. Они сели в автобус — Джинни и Тео в середине, у окна, Гермиона с краю, у прохода, — и Гермиона краем глаза увидела, как Беллатриса поднимается по ступенькам. Она прошла в конец автобуса, села на последний ряд, и светловолосая женщина села рядом с ней, продолжая что-то печатать. — Далеко, — отметил Тео. — Это хорошо. — Это ничего не значит, — сказала Гермиона, пристегивая ремень безопасности и чувствуя, как холодный пластик касается ее живота через тонкую ткань футболки. Автобус тронулся, и за окном поплыл порт — яхты, лодки, еще один круизный лайнер, поменьше, стоящий у соседнего пирса. Водитель — коренастый мужчина с бейсболкой на голове — что-то сказал по громкой связи, но Гермиона не слушала. Она смотрела на горизонт, который темнел с каждой минутой, и думала о том, что день только начинается. И что, возможно, она еще пожалеет о том, что села в этот автобус. Но отступать было поздно.