Часть 15 Зато враг отменный
1 мая 2026 г., 22:37
Когда они вернулись, в комнате пахло лекарствами, тёплой едой и усталостью.
Это был странный запах.
Не домашний — слишком много крови уже успело впитаться в этот день.
Не праздничный — праздник окончательно остался где-то за стенами, бледный, натянутый, чужой.
Но всё-таки живой.
В комнате горели лампы. На низкий стол поставили подносы с едой: рисовая каша, овощи, тонко нарезанное мясо, суп для Яньли и раненых, чай, который кто-то явно выбирал по принципу “не навредить желудку и не спровоцировать Вэнь Цин на убийство”.
Цзиньи уже сидел не за ширмой, а на подушке у стены, укутанный так, будто его собирались отправлять зимовать в северные земли. Выглядел он недовольным, но живым, что, в случае Лань Цзинъи, автоматически означало готовность испортить кому-нибудь покой.
Цзинь Лин полулежал на своём месте, бледный, но уже не такой стеклянный. Чжэнь сидел рядом, держа чашку двумя руками, словно это была не посуда, а личная миссия по предотвращению новой катастрофы.
Яньли укачивала маленького Жуланя. Младенец спал, сморщив нос, совершенно не впечатлённый тем фактом, что вокруг него взрослые люди пытаются переписать судьбу.
Вэй Усянь сидел у стола.
И ел.
Это было настолько заметно странно, что Уинин остановилась на пороге.
Он не просто ковырялся в миске, не делал вид, что ест ради чужого спокойствия, не отвлекался каждые два вдоха, чтобы сказать что-нибудь неуместное. Он действительно ел. Медленно, чуть рассеянно, но ел.
Причина сидела напротив.
Лань Ванцзи.
Перед ним стояла нетронутая чашка чая, а взгляд был направлен не на еду, а на Вэй Усяня с таким тихим, неумолимым терпением, что даже Старейшина Илин, кажется, решил: спорить опаснее, чем проглотить кашу.
— О, — сказал Цзинъи, заметив вошедших. — Все вернулись. Никто не в крови. Подозрительно успешно.
— Один человек Не пытался попасть к задержанным раньше нас, — сказал Цзинь Цзысюань, входя первым. — Еду и лекарства для них проверяют. Люди Цзян и Не поставлены у входа. Допрос начат, но пока без главного.
Цзинь Лин тут же попытался сесть ровнее.
Вэнь Цин, даже не глядя, сказала:
— Нет.
— Я просто—
— Нет.
— Но—
— Третье “нет” будет с иглой.
Цзинь Лин лёг обратно.
— Диктатура.
Цзян Чэн, проходя мимо, бросил:
— Лечение.
— Ты вообще на чьей стороне?
Цзян Чэн поставил рядом с его лежанкой маленькую тарелку с едой.
— На стороне тех, кто не хочет, чтобы ты умер из-за упрямства.
Цзинь Лин открыл рот.
Закрыл.
Потом очень тихо пробормотал:
— Нечестно.
— Что именно?
— Когда ты так говоришь.
Цзян Чэн замер.
Всего на миг.
Потом резко отвернулся и сел у стола так, будто это была военная позиция, а не место для ужина.
— Ешь.
Цзинь Лин уставился в потолок.
— Семья — это насилие.
Цзинъи оживился:
— А если семья заставляет есть, это бытовое насилие или медицинское?
Вэнь Цин подняла иглу.
Цзинъи тут же схватил свою миску.
— Я просто уточнял для образовательных целей.
— Твои образовательные цели каждый раз звучат как просьба о травме, — сказал Цзинь Лин.
Чжэнь тихо поставил ему ложку в руку.
— Ешь, пожалуйста.
Цзинь Лин посмотрел на ложку.
Потом на Чжэня.
— Вы все используете запрещённые методы.
— Забота не запрещена, — мягко сказал Чжэнь.
— В твоём исполнении должна быть.
Но есть начал.
Вэй Усянь посмотрел на это и тихо сказал Лань Ванцзи:
— У нас, кажется, появился новый способ управлять Цзинь Лином. Нужно просто дать Цзычжэню сказать “пожалуйста”.
Цзинь Лин немедленно бросил в него взгляд:
— Я слышу.
— Значит, ты жив. Отлично.
Яньли тихо улыбнулась.
В этой улыбке было столько боли, что Уинин на секунду отвела взгляд. Яньли смотрела на взрослого сына, которого заставляли есть все сразу: отец, дядя, друзья, врач, даже Вэй Усянь своим невыносимым голосом. И, наверное, думала о том, сколько таких ужинов он прожил без неё.
Цзинь Цзысюань сел рядом с ней, не слишком близко, чтобы не задеть маленького Жуланя, и всё равно так, чтобы видеть Цзинь Лина.
Семья собиралась неровно.
Криво.
Слишком поздно и слишком рано одновременно.
Но собиралась.
Уинин взяла миску последней.
Она хотела сесть у стены, привычно чуть сбоку, но Лань Хэ молча сдвинул подушку рядом с собой.
Не сказал ничего.
Просто сделал место.
И это почему-то оказалось сложнее, чем если бы он прямо попросил её сесть.
Она села.
— Ты опять будешь проверять, ем ли я? — тихо спросила она.
Лань Хэ посмотрел на её почти полную миску.
— Да.
— Даже не стыдно?
— Нет.
Уинин вздохнула.
— Лани слишком сильны в тихом давлении.
Цзинъи из своего угла тут же сказал:
— Спасибо.
Лань Хэ спокойно уточнил:
— Это не было похвалой.
— Я беру всё, что могу.
Вэнь Цин, наконец севшая с чашкой чая, сказала:
— Новости. По порядку. Без драматических отступлений. Вэй Усянь, это особенно к тебе.
Вэй Усянь прижал руку к груди.
— Я чувствую себя несправедливо заранее обвинённым.
— Это потому, что мы тебя знаем, — сказал Цзян Чэн.
— Вы все стали слишком близки на почве моей дискредитации.
Лань Ванцзи спокойно поставил перед ним ещё одну маленькую тарелку.
Вэй Усянь посмотрел на неё.
Потом на Лань Ванцзи.
— Лань Чжань, это тоже дискредитация?
— Ешь.
— Понял. Забота.
Цзян Чэн скривился:
— Невозможно.
Цзинь Лин, не поднимая головы, пробормотал:
— Привыкай.
На этот раз Цзян Чэн ничего не ответил.
Слишком многое в этом “привыкай” было будущим, которое ещё не случилось, но уже сидело за столом и ело кашу.
Первым рассказал Цзинь Цзысюань.
Коротко и сухо: к задержанным пытались попасть с едой и лекарством от имени старшего распорядителя. Не пропустили. Еду проверяют. Допрос показал, что люди готовы скинуть всё на Цзинь Цзысюня, но не могут назвать посредника. Контуры уже были подготовлены заранее. Человек, проверявший их, был в одежде Цзинь, в полумаске, говорил тихо и вежливо.
На словах “тихо и вежливо” Вэй Усянь очень выразительно посмотрел на всех.
— Ничего не говорю, — сказал он сразу. — Просто моё лицо снова само.
Цзян Чэн устало закрыл глаза.
— Убейте его кто-нибудь позже. Сейчас он нужен.
Лань Ванцзи посмотрел на него.
Цзян Чэн раздражённо добавил:
— Образно.
— Хорошо, что уточнил, — сказал Вэй Усянь. — А то Лань Чжань уже почти составил список.
— Нет, — сказал Лань Ванцзи.
— Видишь? Только почти.
Вэнь Цин постучала пальцем по столу.
— Дальше.
Цзинь Цзысюань продолжил:
— Хуайсан пришёл к задержанным.
В комнате стало тише.
Лань Ванцзи поднял взгляд.
— Сам?
— Формально с человеком Не, — сказал Цзинь Цзысюань. — По сути — сам.
Вэй Усянь медленно выдохнул.
— А вот и наш будущий кошмар пришёл раньше приглашения.
Цзиньи оживился:
— Я что-то пропустил? У нас теперь кошмаров по расписанию несколько?
— Да, — сказал Цзинь Лин. — Лежи.
— Ты сам лежишь.
— Поэтому знаю, что говорю.
Уинин коротко пересказала разговор с Хуайсаном. Без лишних деталей. Без будущего. Про талисман. Про архивы. Про то, что он понял достаточно, чтобы включиться, но не настолько, чтобы сорваться в личную охоту.
На фразе “друг из него такой себе, зато враг отменный” Вэй Усянь тихо хмыкнул.
— Хотел бы я сказать, что это преувеличение.
Цзинь Лин с мрачным видом ковырнул ложкой кашу.
— Не преувеличение.
Вэй Усянь посмотрел на него с неожиданной мягкостью.
— Злишься на него?
Цзинь Лин замер.
Потом резко ответил:
— А вы нет?
В комнате стало тише.
Вэй Усянь опустил взгляд.
— Злюсь.
Просто.
Без шутки.
И от этого Цзинь Лин растерялся.
Вэй Усянь продолжил:
— Но я понимаю, почему он это сделал. И это, знаешь, очень неудобное сочетание.
Цзинь Лин отвернулся.
— Ненавижу, когда понимаю.
Цзян Чэн буркнул:
— Привыкай. Это взросление.
— Ужасно. Не хочу.
— Поздно.
Яньли потянулась и осторожно поправила одеяло на Цзинь Лине.
Он замер.
Совсем.
Как будто любое движение могло спугнуть это.
Она ничего не сказала. Просто поправила одеяло, как будто делала это всю его жизнь.
Цзинь Лин сжал ложку.
Цзинь Цзысюань отвернулся к чайнику.
Цзян Чэн смотрел в стену.
Вэй Усянь вдруг очень заинтересовался своей миской.
И только маленький Жулань в соседней комнате не понимал, что сейчас произошло что-то огромное.
Иногда семья возвращалась не громкими клятвами.
А краем одеяла.
Лань Ванцзи рассказал следующим.
О разговоре с Сичэнем он говорил мало, как всегда. Но достаточно: Лань Сичэнь согласился искать записи, осторожно вовлечёт Хуайсана, не будет передавать это через Мэн Яо и начнёт смотреть внимательнее.
— Он поверил? — спросил Цзинь Лин.
Лань Ванцзи помолчал.
— Не полностью.
Цзинь Лин скривился.
— Конечно.
— Но услышал, — добавил Лань Ванцзи.
Вэй Усянь посмотрел на него.
— Это уже много.
— Да.
В этом “да” было столько усталой надежды, что Уинин невольно опустила глаза.
Им всем приходилось не только менять события.
Им приходилось менять людей аккуратно, не ломая их раньше времени.
Это было хуже битвы.
В битве хотя бы понятно, куда направлен меч.
Здесь каждый неверный удар мог сделать будущего союзника врагом, а спасённого — пленником страха.
Постепенно разговор стал распадаться на более мелкие.
Цзинь Цзысюань и Цзян Чэн обсуждали охрану задержанных. Вернее, Цзинь Цзысюань говорил “нужно сделать так”, а Цзян Чэн отвечал “этого мало”, и в результате получался удивительно неплохой план. Яньли время от времени мягко добавляла одну фразу, после которой оба переставали спорить вокруг одного и того же и переходили к сути.
Вэнь Цин распределяла, кто когда пьёт лекарство, кто когда спит и кому запрещено “героически шататься по коридорам”. Под последним пунктом она посмотрела на Вэй Усяня, Цзинь Лина, Цзинъи и почему-то на Цзян Чэна.
— Я не ранен, — сказал Цзян Чэн.
— Пока, — ответила Вэнь Цин.
Цзиньи подавился смешком.
Цзинь Лин выглядел так, будто впервые в жизни увидел, как кто-то без страха разговаривает с его дядей, и теперь не знает, завидовать или молиться за неё.
Чжэнь тихо помогал всем, кто позволял помогать, и особенно тем, кто не позволял, но не успевал вовремя сопротивляться.
Лань Хэ сидел рядом с Уинин.
Сначала молча ел.
Потом, когда увидел, что её миска снова почти полная, так же молча подвинул к ней маленькую тарелку с овощами.
— Ты становишься навязчивым, — сказала она тихо.
— Ты становишься голодной.
— Это не одно и то же.
— Связано.
Уинин посмотрела на него.
— Ты всегда такой упрямый?
Лань Хэ подумал.
— Мне часто говорят, что нет.
— А на самом деле?
Он чуть улыбнулся.
— На самом деле меня редко пытаются остановить там, где я уже решил.
Уинин тихо фыркнула.
— Вот оно. Ланьская вежливая угроза.
— Забота.
— В вашей семье тонкая грань.
Он посмотрел на неё внимательнее.
И почему-то в этом взгляде пропала лёгкость.
Уинин заметила.
— Что?
Лань Хэ не ответил сразу.
Он смотрел не так, как смотрят на человека, которого хотят поймать на слабости. И не так, как смотрят из жалости. Скорее так, будто долго видел отдельные линии, а теперь вдруг понял общий рисунок и не был уверен, имеет ли право назвать его вслух.
— Ты очень похожа на него, — сказал он наконец.
Уинин приподняла бровь.
— На кого?
— На Не Хуайсана.
Она застыла.
Не сильно.
Но он заметил.
Разумеется.
— Это сейчас было оскорбление? — спросила она.
— Нет.
— Уверен?
— Почти.
Уинин медленно повернулась к нему полностью.
— Лань Хэ.
Он опустил взгляд на свою чашку.
— Я не имею в виду одинаковые поступки. И не выбор.
— Тогда что?
Он задумался, подбирая слова так осторожно, будто они могли порезать не его, а её.
— Способ выживать.
Уинин молчала.
В комнате продолжали говорить, но их маленький угол будто отдалился. Голоса остались, тепло ламп осталось, запах еды остался. Только вокруг этих слов стало слишком тихо.
— Он делает себя меньше, чем есть, — сказал Лань Хэ. — Ты — наоборот, часто говоришь прямо. Но суть похожа. Вы оба всё время смотрите не на того, кто громче говорит, а на того, кому выгодно, чтобы говорили громко. Вы оба не верите красивой форме. И оба выбираете место так, чтобы видеть всю комнату.
Уинин не знала, что ответить.
Это было хуже комплимента.
Точнее.
— Ты хочешь сказать, я тоже выгляжу трусливой и бесполезной?
— Нет.
— Жаль. Это было бы легче опровергнуть.
Лань Хэ слегка улыбнулся.
Но тут же стал серьёзен.
— Он жуткий в качестве друга. Идеальный как враг.
Уинин медленно моргнула.
— Это мои слова.
— Да.
— Ты сейчас возвращаешь их мне?
— Не совсем.
Он посмотрел на неё прямо.
— Я подумал, что кто-то мог бы сказать о тебе почти то же самое.
Уинин замерла сильнее.
— Почти?
— Ты не жуткая как друг.
Она почти усмехнулась.
— Утешил.
— Но как враг ты была бы очень страшной.
Он сказал это без улыбки.
Без игры.
И почему-то от этого стало холоднее.
Уинин опустила взгляд на свои руки.
Пальцы тонкие, немного дрожащие после слишком длинного дня. Слабая ци. Тело, которое после ночной охоты могло свалиться, если она слишком долго держалась на одной воле. Она знала свои пределы. Лучше многих.
— Слабое тело и сильный взгляд? — спросила она тихо.
Лань Хэ вдохнул.
И в этом вдохе она поняла: да, именно это он и подумал.
— Прости.
— За что?
— Если это ранило.
Уинин смотрела на собственные руки.
Слабое тело.
Сильный взгляд.
Когда-то старейшины её дома решили, что это удобно. Красивое лицо, слабая девочка, послушная фигура. Её можно поставить впереди, можно заставить улыбаться, можно сделать символом власти, которую она не держит. Они не испугались её взгляда. Тогда ещё нет.
Потом народ тоже не испугался.
Они видели только лицо власти.
Брат видел больше.
И поэтому умер вместо неё.
Уинин медленно выдохнула.
— Не ранило.
Лань Хэ не поверил.
Молчаливо.
Очень невежливо для Ланя.
Она чуть повернула голову.
— Ладно. Ранило. Но не ты.
Он не стал спрашивать: кто?
И за это ей захотелось закрыть глаза.
— Я не хочу стать как он, — сказала она после паузы.
Лань Хэ ответил сразу:
— Ты не он.
— Ты не можешь знать.
— Могу.
Она посмотрела на него.
Он не отвёл глаз.
— Ты видишь, где человек может стать опасным, — сказал он. — Но всё равно сначала ищешь, как дать ему место рядом. Не как использовать. Как не оставить одного.
Уинин молчала.
— С Хуайсаном ты могла сказать: он будущая угроза, держите его подальше. Вместо этого сказала: втянем его, пока он не стал врагом. Это другое.
— Может быть, это просто эффективнее.
— Может быть.
Он не спорил.
И именно это выбило её сильнее.
Лань Хэ продолжил тише:
— Но ты всегда выбираешь способ, в котором у человека остаётся шанс.
Уинин отвернулась.
Слишком быстро.
— Ты идеализируешь.
— Возможно.
— Это опасно.
— Знаю.
Она усмехнулась без веселья.
— И всё равно?
— И всё равно.
На этот раз ей совсем нечего было ответить.
С другой стороны стола Вэй Усянь, конечно, уже заметил их тишину. Потому что этот человек мог не замечать собственную кровь на рукаве, но чужой эмоциональный поворот чувствовал с отвратительной точностью.
Он прищурился.
Уинин даже не глядя сказала:
— Нет.
Вэй Усянь замер с открытым ртом.
— Я ничего не сказал.
— Вы собирались.
— У меня уже репутация человека, которого останавливают до слов?
Цзян Чэн сухо сказал:
— Заслуженная.
Цзиньи поднял ложку.
— Подтверждаю как ученик.
Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи.
— Лань Чжань?
Лань Ванцзи спокойно пил чай.
— Мгм.
— Это было “подтверждаю”?!
— Мгм.
Яньли не выдержала и тихо засмеялась.
Маленький, усталый, почти прозрачный смех.
Но настоящий.
И комната на мгновение остановилась, чтобы услышать его.
Цзинь Цзысюань посмотрел на неё так, будто этот смех был лучшим, что случилось с ним за весь день.
Цзян Чэн отвернулся, но плечи у него чуть расслабились.
Цзинь Лин смотрел на мать с таким лицом, что Чжэнь очень тихо забрал у него почти пустую миску, чтобы та не выскользнула из пальцев.
Ужин продолжался.
Не мирно.
В их случае это было бы подозрительно.
Но живо.
Кто-то спорил о ночной охране. Кто-то пытался заставить раненых лечь. Вэй Усянь украл кусочек острого соуса и был пойман Лань Ванцзи за полсекунды до преступления. Цзинъи потребовал, чтобы это внесли в список чудес дня. Вэнь Цин сказала, что чудо будет, если они все доживут до утра без новых ран. Цзян Чэн ответил, что с этой компанией чудеса лучше не провоцировать.
И среди всего этого Уинин вдруг поймала странное чувство.
Не счастье.
Счастье было бы слишком чистым словом для комнаты, где ещё пахло лекарством и страхом.
Но что-то похожее на тепло.
На то, что люди могут сидеть за одним столом после крови, будущих смертей, обвинений, интриг и всё равно передавать друг другу еду.
И, может быть, именно ради таких мелочей стоило ломать судьбу.
Лань Хэ тихо поставил рядом с ней чашку свежего чая.
— Ты снова ушла в мысли.
— Я всегда в мыслях.
— Не всегда так далеко.
Уинин взяла чашку.
Пальцы случайно коснулись его пальцев.
Он не отдёрнул руку.
Она тоже.
Всего мгновение.
Ничего такого, что можно было бы назвать.
Просто тепло кожи, тёплая чашка и ощущение, что кто-то сидит рядом не потому, что его привязала к ней катастрофа, а потому что он сам выбрал это место.
— Уинин, — сказал он тихо.
— М?
— Ты не должна всё время быть идеальным врагом.
Она посмотрела на него.
Он продолжил так же тихо:
— Иногда можно быть просто здесь.
Это было глупо.
Слишком мягко.
Почти опасно.
И она почти сказала что-нибудь острое, чтобы отвести удар. Почти. Уже даже подобрала фразу.
Но рядом смеялась Яньли.
Цзинь Лин сонно огрызался на Цзинъи.
Вэй Усянь спорил с Лань Ванцзи о соусе и явно проигрывал.
Цзян Чэн делал вид, что не следит за каждым движением племянника, и проваливался в этом с ужасающим треском.
Цзинь Цзысюань пытался понять, как держать маленького Жуланя, когда служанка принесла его обратно, и выглядел перед младенцем более испуганным, чем перед засадой.
Вэнь Цин наконец ела, хотя всё ещё взглядом контролировала половину комнаты.
Чжэнь тихо улыбался.
И Лань Хэ сидел рядом.
Не требуя ответа.
Просто рядом.
Уинин опустила взгляд на чай.
— Я попробую.
Лань Хэ не улыбнулся широко.
Только чуть-чуть.
Так, будто этого было достаточно.
— Хорошо.
Вэй Усянь с другой стороны стола вдруг сказал:
— Я всё видел.
Уинин медленно повернула к нему голову.
— Вы ничего не видели.
— Я видел настроение.
— Настроение нельзя видеть.
— Моё можно. Оно талантливое.
Лань Ванцзи спокойно забрал у него острый соус окончательно.
Вэй Усянь ахнул:
— Лань Чжань! За что?
— За настроение.
Цзинъи закашлялся от смеха.
Цзинь Лин застонал:
— Я хочу спать и одновременно не хочу пропустить, как вы все позоритесь.
Цзян Чэн сказал:
— Спи. Позор не убежит.
Вэй Усянь поднял палец:
— Ужасно мудро.
— Я сейчас передумаю насчёт “не бить”.
Яньли снова засмеялась.
И на этот раз комната засмеялась вместе с ней.
Не вся.
Не громко.
Но достаточно.
За дверью Башня Кои всё ещё шептала. Мэн Яо всё ещё улыбался где-то в своих коридорах. Цзинь Гуаншань всё ещё держал власть. Проклятие всё ещё ждало схемы. Завтра снова придётся думать, доказывать, защищать, обманывать судьбу и не дать никому умереть из упрямства.
Но сейчас они сидели вокруг низкого стола.
Ели скудный, слишком осторожный ужин.
Передавали чашки.
Ругались.
Смеялись там, где вчера, возможно, уже началась бы трагедия.
И Уинин, впервые за этот бесконечный день, позволила себе не искать следующий удар хотя бы один вдох.
Только один.
Но иногда один вдох — это тоже начало спасения.
***
Утро в Башне Кои началось слишком красиво. Именно поэтому Уинин ему не поверила. Солнце легло на золотые крыши мягким светом, заставляя их сиять так, будто вчера на дороге Цюнци не было крови, стрел и почти состоявшейся смерти. Во внутренних дворах слуги уже развешивали новые шелковые ленты, меняли цветочные композиции, поправляли фонари, приносили свежие подносы с фруктами и сладостями. Где-то за стеной слышались голоса приглашённых гостей: осторожные, приглушённые, но уже снова пытающиеся стать праздничными. Праздник первого месяца Жуланя всё ещё должен был состояться. Не потому что кто-то действительно мог забыть вчерашнее. А потому что в таких домах отмена праздника иногда звучит громче смерти. Если праздник отменить — значит признать, что удар попал в сердце дома. Значит, дать слухам форму. Значит, позволить всем гостям увезти с собой не образ сильного ордена Цзинь, а картину хаоса, крови и закрытых дверей. Так что Башня Кои сияла. И Уинин очень хотелось спросить у неё, не стыдно ли. Ответ, очевидно, был бы: нет. Она проснулась раньше многих. Не отдохнувшей. Скорее просто больше не способной спать. Тело всё ещё ныло после вчерашнего: дорога, бой, напряжение, зал, допрос, разговор с Хуайсаном, ужин, который почему-то ранил мягче всего. В такой усталости было что-то вязкое. Не боль, а ощущение, будто все мысли за ночь осели в костях. Рядом, на другом конце комнаты, Вэнь Цин уже была бодра. То есть выглядела так, будто убить её невозможно, потому что смерть сама побоится получить медицинские указания. Она проверяла Цзинь Лина. Цзинь Лин, естественно, был недоволен. — Я могу сидеть. — Можешь. Он подозрительно посмотрел на неё. — Правда? — Можешь сидеть, молчать, пить лекарство и не пытаться вставать. Выбери хотя бы три пункта из четырёх. — Это не выбор. — Это лечение. Цзинъи, уже проснувшийся и выглядящий так, будто получил от жизни новый день только для того, чтобы комментировать чужие страдания, поднял руку из своего угла: — А мне можно сидеть, молчать и не пить лекарство? Вэнь Цин даже не повернулась. — Тебе можно молчать. — Как щедро. — Хочешь иглу? — Я уже практикую молчание. Цзинь Лин хрипло сказал: — Плохо. — Что плохо? — Практикуешь. Цзинъи возмутился: — Ты ранен и всё равно ужасный. — У меня характер держится лучше тела. Чжэнь, сидевший рядом с чашкой воды, тихо сказал: — Это не всегда хорошо. Цзинь Лин посмотрел на него. И, конечно, ничего не ответил. Запрещённый метод “пожалуйста” продолжал работать даже без “пожалуйста”. Уинин села у стола и потянулась к чашке с уже остывшим чаем. Чай был слабый, почти без вкуса. Зато тёплый. Или был тёплым когда-то, пока кто-то не забыл о нём так же, как весь этот дом старательно забывал о вчерашней крови. — Не пей это. Она обернулась. Лань Хэ стоял у входа в боковую комнату, уже полностью собранный, в простой одежде без лишних знаков. Слишком спокойный для человека, который вчера почти встретил сам себя маленьким, потом стоял в зале чужой власти, а ночью спал в комнате, полной людей, каждый из которых мог сорваться в трагедию без предупреждения. В руках у него была другая чашка. Свежая. — Ты теперь следишь и за температурой моего чая? — спросила Уинин. — Да. — Невыносимо. — Вчера ты сказала, что попробуешь просто быть здесь. Она замерла на вдох. Потом взяла свежую чашку. — Это было ночью. Ночью люди говорят глупости. — Утром можно их выполнять. Уинин посмотрела на него поверх чашки. — Лань Хэ. — М? — Ты пугающе последователен. Он чуть улыбнулся. — Спасибо. — Это не было похвалой. — Я беру всё, что могу. Цзинъи с другой стороны комнаты приподнялся на локте. — Это моя фраза. Лань Хэ спокойно ответил: — Теперь общая. Цзиньи приложил руку к груди. — Меня обокрали в комнате, полной свидетелей. Вэнь Цин подняла иглу. — Свидетели заняты. Цзинъи лёг обратно. День начинался почти нормально. Именно поэтому Уинин снова ему не поверила. Вэй Усянь появился чуть позже. Не вошёл — вплыл в комнату с таким видом, будто всю ночь не ворочался, не думал о проклятии, не представлял все возможные способы, которыми сегодняшнее торжество может закончиться новой резнёй. И, разумеется, именно из-за этого всем стало понятно, что он делал как раз это. За ним вошёл Лань Ванцзи. Свежий, неподвижный, собранный и совершенно явно не позволивший Вэй Усяню сбежать куда-нибудь ночью “просто проверить одну мысль”. Цзян Чэн, вошедший почти одновременно с ними из другого коридора, оглядел Вэй Усяня и сказал: — Ты выглядишь слишком бодро. Значит, всё плохо. Вэй Усянь улыбнулся. — И тебе доброе утро, Цзян Чэн. Я тоже рад видеть твоё ласковое лицо. — Не начинай. — А я и не начинал. Это была утренняя вежливость. — В твоём исполнении она похожа на провокацию. — Потому что ты настроен враждебно к радости. Цзинь Лин с лежанки сказал: — Оба замолчите. У меня рана. Вэй Усянь тут же повернулся к нему: — Как ты себя чувствуешь? — Хуже, когда вы говорите. Цзян Чэн хмыкнул. — Вот тут он мой. В комнате стало тихо ровно на долю вдоха. Цзян Чэн сам понял, что сказал. Цзинь Лин тоже. Цзинь Цзысюань, вошедший следом и державший маленького Жуланя с видом человека, которого всё ещё не до конца обучили обращению с младенцами, остановился на пороге. Яньли посмотрела на младшего брата очень мягко. Цзян Чэн сделал страшное лицо. — Что? Я про манеру говорить. Цзинь Лин отвернулся к стене. — Ничего. Голос был слишком хриплым. Вэнь Цин немедленно сказала: — Не доводите пациента с утра. Цзян Чэн сел у стены, явно намереваясь больше не произносить ничего, что можно будет использовать против него как доказательство наличия чувств. Не получилось. Он всё равно поставил ближе к Цзинь Лину тарелку с мягкими лепёшками. Цзинь Лин заметил. Все заметили. Цзян Чэн посмотрел на всех так, будто сейчас отменит лепёшки. Никто не прокомментировал. Даже Вэй Усянь. Это, пожалуй, было настоящим чудом утра. Завтрак прошёл быстрее ужина. Не потому что меньше хотелось задержаться, а потому что день уже тянул их наружу. Сегодня нужно было не только готовиться к празднику. Сегодня нужно было сделать так, чтобы праздник не стал второй ловушкой. Цзинь Цзысюань разложил на столе список: кто отвечает за входы, какие гости уже прибыли, кто должен присутствовать при показе ребёнка, где будут сидеть главы орденов, какие проходы ведут к внутренним комнатам, где можно поставить людей Цзян, Не и Лань так, чтобы это выглядело как обычная охрана высокого собрания, а не как военное положение внутри Башни Кои. — Нам нужно сделать вид, что всё под контролем, — сказал он. Цзян Чэн сухо ответил: — А на самом деле держать под контролем. — Желательно. — Обожаю, когда наследник ордена Цзинь использует слово “желательно” в вопросах безопасности моей сестры и племянника. Цзинь Цзысюань сжал переносицу. — Глава Цзян. — Что? — Я тоже не хочу, чтобы они умерли. Цзян Чэн замолчал. Резко. Как будто его остановили не словами, а тем, что они впервые прозвучали в лоб. Цзинь Цзысюань опустил руку. — Я понимаю, что вы мне не доверяете. Я понимаю почему. Но сегодня я не стану спорить за право волноваться о своей жене и сыне. Тишина. Цзян Чэн смотрел на него. Долго. Потом отвернулся. — Тогда не мешай. Это, видимо, означало: хорошо, волнуйся, но эффективно. Цзинь Цзысюань, к его чести, понял. — Не буду. Вэй Усянь тихо сказал: — Они растут так быстро. Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань одновременно посмотрели на него. — Молчу, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи поставил перед ним чашку. — Пей. — Это чтобы я молчал? — Мгм. — Жестоко, но заботливо. План распределяли почти час. И, как ни странно, это помогало. Когда все заняты делом, паника становится менее удобной. Цзян Чэн спорил с Цзинь Цзысюанем о расстановке охраны. Лань Ванцзи уточнял слепые места в коридорах. Вэй Усянь набрасывал простые защитные талисманы, которые можно было прикрепить к внутренним дверям так, чтобы они выглядели как обычные украшения. Вэнь Цин составила список лекарств и еды, которые нельзя принимать без проверки. Яньли, к удивлению почти всех и к неудивлению Уинин, спокойно предложила изменить порядок появления с Жуланем: не идти через главный проход, где все будут смотреть, а выйти из боковой галереи уже после того, как главы займут места. — Так меньше торжественно, — осторожно сказал Цзинь Цзысюань. Яньли посмотрела на него. — Зато мой сын не будет находиться на открытой линии от входа. Цзинь Цзысюань закрыл рот. — Да. Верно. Цзян Чэн выглядел так, будто хотел сказать: “Вот именно”, но удержался из уважения к тому, что Цзинь Цзысюань сам понял. Цзинь Лин с лежанки наблюдал за этим всем с мрачным удовлетворением. — Мама всегда умнее вас. Все повернулись. Он моргнул. Потом сделал вид, что это была не нежность, а объективная военная оценка. — Что? Это правда. Яньли улыбнулась так мягко, что он тут же натянул одеяло выше, будто это могло защитить от материнского взгляда. Цзинъи прошептал Чжэню: — Я думаю, он проиграл. Чжэнь так же тихо ответил: — Он давно. — Я слышу! — возмутился Цзинь Лин. — Значит, здоровеешь, — сказал Вэнь Цин. Почти светлое утро держалось до тех пор, пока не пришла первая служанка. Она была молодой, с опущенными глазами и подносом свежих полотенец. Ничего особенного. В Башне Кои с утра ходили десятки таких служанок. Эта вошла тихо, поклонилась низко и поставила поднос у двери. Но руки у неё дрожали. Уинин заметила первой. Потом Лань Хэ. Потом, к её лёгкому раздражению, Цзян Чэн. Он не двинулся. Просто посмотрел. Служанка побледнела ещё сильнее. — Стой, — сказал Цзинь Цзысюань. Служанка замерла у двери. — Молодой господин? Голос тонкий. Испуганный. Не обязательно виновный. Уинин встала. — Кто передал полотенца? Служанка инстинктивно посмотрела на Цзинь Цзысюаня, не на неё. Правильно. Неприятно. Цзинь Цзысюань сказал: — Ответь госпоже Чжоу. — Из прачечной, госпожа. — Кто сказал принести именно сюда? — Старшая служанка павильона. — Почему ты боишься? Служанка резко подняла глаза. И тут же опустила. — Я не… Цзян Чэн сухо сказал: — Врёшь. Она вздрогнула так, что полотенца на подносе чуть съехали. Яньли мягко произнесла: — Тебя кто-то напугал? И вот на этот голос служанка дрогнула совсем иначе. Не как перед угрозой. Как перед шансом. — Госпожа Цзян, я… Я не хотела ничего говорить. Мне сказали, что лучше не повторять слухи. В комнате стало тихо. Уинин почувствовала, как утро, наконец, показало зубы. — Какие слухи? — спросил Цзинь Цзысюань. Служанка побледнела почти до серого. — Молодой господин, я не знаю, кто начал. Правда не знаю. Внизу говорят… говорят, что вчерашняя засада была не только из-за Старейшины Илин. Вэй Усянь поднял бровь. — О, как интересно. Я впервые стал “не только”. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь тут же сделал вид, что пьёт чай. Служанка продолжила, глядя в пол: — Говорят, что с ним пришли странные молодые люди. Что никто не знает, откуда они. Что один из них назвался Мо Лином, но такого человека среди гостей не было. Что он почему-то оказался прямо перед стрелой, будто знал, куда она полетит. Цзинь Лин замер. Очень тихо. И от этой тишины у Цзинь Цзысюаня изменилось лицо. — Дальше, — сказал он. Служанка почти прошептала: — Что, может быть, они сами и знали о засаде. Или привели беду с собой. Что госпожа Чжоу из неизвестных земель. Что молодой человек рядом с ней носит манеры Лань, но без ленты. Что если это были настоящие свидетели, почему они скрывают имена? Вот. Не прямое обвинение. Лучше. Грязь, разведённая водой. Слух, который не утверждает: они виновны. Только спрашивает: почему они здесь? А хороший вопрос, брошенный в грязный двор, быстро становится ответом. Лань Хэ стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Уинин не смотрела на него. Если посмотрит — все увидят. Цзинъи сел резко. — Да как они смеют— — Лань И, — сказал Лань Хэ. Тихо. Цзинъи замолчал на полуслове. Цзинь Лин был белее полотенец. — Значит, теперь мы. Голос у него был слишком ровный. Плохой знак. — Я спас его, — сказал он, глядя на собственные руки. — И теперь я подозрительный, потому что спас его слишком вовремя. Цзинь Цзысюань подошёл к нему сразу. — А-Лин. — Нет, — резко сказал Цзинь Лин. — Не надо сейчас таким голосом. — Посмотри на меня. — Не хочу. Цзинь Цзысюань сел рядом. — Я смотрел на стрелу. Я знаю, что ты сделал. Цзинь Лин сжал губы. — А они не знают. — Им объяснят. Уинин тихо сказала: — Нет. Все повернулись к ней. Цзинь Цзысюань нахмурился: — Нет? — Не объяснят. Пока нет. Если мы начнём оправдываться перед слухом, слух получит право задавать вопросы. А у нас нет удобных ответов. Цзян Чэн ударил ладонью по столу. Не сильно. Но достаточно, чтобы служанка чуть не заплакала. — То есть мы должны молчать, пока они поливают детей грязью? — Нет, — сказала Уинин. — Мы должны ударить не туда, куда нас зовут. Вэй Усянь медленно поставил чашку. — Мэн Яо? Уинин кивнула. — Это его ход. Служанка испуганно подняла глаза. — Госпожа, я не говорила— — Ты и не должна была. Он не стал бы сам произносить. Он слишком умён. Уинин повернулась к остальным: — Мы вчера закрыли несколько путей. Вэнь Нина на дороге не было. Вэй Усяня не удалось сделать главным виновником сразу. Цзинь Цзысюня пока можно использовать, но этого мало. Значит, теперь нужно сделать подозрительными тех, кто принёс факты, которые не вписываются. Лань Ванцзи сказал: — Свидетелей. — Да. Не обвинить. Пока только загрязнить. Чтобы потом, если мы найдём что-то против настоящего источника, можно было сказать: разве этим неизвестным можно верить? Цзинь Лин тихо выругался. Цзян Чэн не поправил. Возможно, согласился с формулировкой. Яньли посмотрела на служанку. — Кто именно говорил? — Я… я слышала в прачечной. Две служанки из внешнего двора. Они сказали, что это говорят гости из бокового павильона. А те слышали от людей, которые были рядом с малым залом. Цзинь Цзысюань закрыл глаза. — Цепочка без начала. — Именно, — сказала Уинин. — Слух без отца. Очень удобно для дома, где все знают, кто кому служит, но никто не знает, кто первым произнёс фразу. Служанка дрожала всё сильнее. Яньли мягко сказала: — Ты правильно сделала, что сказала. — Госпожа Цзян… — Тебя не накажут, — сказал Цзинь Цзысюань. Слишком быстро. Потом понял, что одного его слова мало, если этот дом уже научил людей бояться не приказа, а того, что происходит после него. Он добавил: — Ты останешься при внутреннем павильоне госпожи Цзян до конца дня. Под её защитой. Если кто-то спросит, скажешь, что тебя оставили помогать с ребёнком. Служанка чуть не расплакалась от облегчения. — Да, молодой господин. Вэнь Цин поднялась и подошла к подносу. — Полотенца проверю. Служанка побледнела снова. — Я не… — Я знаю, — сказала Вэнь Цин. — Проверю не потому, что ты виновата. А потому что виновные любят пользоваться невиновными руками. Служанка кивнула. Кажется, именно после этой фразы поняла больше, чем от всех приказов. Когда её вывели в боковую комнату, все снова заговорили одновременно. Цзинъи: — Я могу выйти и очень громко сказать, что если кто-то хочет считать нас подозрительными, пусть сначала попробует пережить один день с нами в одной комнате. Цзинь Лин: — Вот именно поэтому ты никуда не выйдешь. Цзян Чэн: — Надо найти, откуда пошло. Цзинь Цзысюань: — И не дать распространить дальше. Вэй Усянь: — И не выглядеть так, будто мы испугались вопроса. Лань Ванцзи: — Верно. Яньли: — На празднике они должны быть рядом с нами. Все замолчали. Яньли посмотрела на Цзинь Лина, потом на Лань Хэ, Уинин, Цзинъи и Чжэня. — Если мы спрячем их, слух станет сильнее. Если выведем как непонятных гостей — тоже. Но если они будут при нашей семье как спасённые и спасшие, под защитой хозяев праздника, вопросы станут грубостью. Цзинь Цзысюань медленно кивнул. — Мо Лин не сможет выйти. — Он не должен, — сказала Вэнь Цин сразу. Цзинь Лин открыл рот. Вэнь Цин подняла руку. — Даже не начинай. — Я мог бы сидеть. — Ты можешь сидеть здесь. — Если я не выйду, они будут говорить обо мне всё, что хотят. Цзинь Цзысюань тихо сказал: — Тогда я скажу за тебя. Цзинь Лин резко посмотрел на него. Цзинь Цзысюань продолжил: — Не всё. Не то, что нельзя. Но достаточно. Что Мо Лин ранен, потому что спас мне жизнь. Что он находится под защитой моего дома и семьи Цзян. Что любой слух, порочащий раненого свидетеля до окончания расследования, будет рассматриваться как попытка помешать делу о покушении на наследника ордена Цзинь. Цзинь Лин замер. Потом быстро отвернулся. — Слишком официально. Цзинь Цзысюань почти улыбнулся. — Хорошо. — И пафосно. — Я Цзинь. Цзинь Лин не выдержал и фыркнул. Тихо. Больно. Но фыркнул. Цзян Чэн сказал: — Неплохо. Цзинь Цзысюань посмотрел на него с подозрением. — Это похвала? — Не привыкай. Уинин, которая всё это время думала, сказала: — Этого мало. Цзян Чэн выдохнул: — Конечно. Она не отреагировала. — Слух бьёт не только в Мо Лина. Он бьёт в нас всех как в группу неизвестных. Если защищать только его, остальных оставят открытыми. Лань Хэ тихо сказал: — Значит, нам нужно объяснение для присутствия. — Да. Не настоящее. Достаточно прочное. Вэй Усянь наклонился вперёд. — Ученики? Уинин посмотрела на него. — Чьи? Он открыл рот. Закрыл. — Да, понял, плохая идея. Если они назовутся учениками Вэй Усяня, слух получит крылья, когти и отдельный павильон. Если учениками Лань — возникнет вопрос лобных лент и записей. Если людьми Цзинь — слишком много несостыковок. Если просто странствующими заклинателями — почему тогда они так близко к семье? Цзинь Цзысюань сказал: — Гости, прибывшие с орденом Не? Уинин задумалась. — Для меня сработает. Для Чжэня — возможно. Для Цзинъи и Лань Хэ хуже. Цзинъи тут же возмутился: — Почему хуже? Я могу выглядеть как человек, прибывший с орденом Не. В комнате повисла пауза. Даже Чжэнь мягко отвёл глаза. Цзинъи нахмурился: — Что? Цзинь Лин сказал: — Ты выглядишь как Лань, которого выгнали из Лань за шум, но он не понял. Цзинъи схватился за грудь. — Предательство. Лань Хэ тихо добавил: — И манеры выдают. — Какие манеры?! Я же не веду себя как обычный Лань! — Именно поэтому все заметят, что ты должен быть Лань. Цзинъи открыл рот. Не нашёл ответа. — Это было слишком умно, я обижен. Вэй Усянь радостно сказал: — Вот за это я вас и люблю. Лань Хэ смутился. Цзинъи, наоборот, просиял. Цзинь Лин спрятал лицо в ладони. — Невыносимо. Лань Ванцзи сказал: — Гости Лань. Все повернулись к нему. Он продолжил: — Не ученики. Гости, сопровождавшие меня после встречи близ Илина. Вэй Усянь медленно улыбнулся. — Лань Чжань, ты хочешь сказать, что подобрал подозрительных молодых людей по дороге? Лань Ванцзи посмотрел на него. — Случалось. Вэй Усянь замер. А потом понял. И улыбка стала совсем другой. Тише. Больнее. Потому что Лань Ванцзи уже действительно подобрал однажды ребёнка из Луаньцзана. Только пока ещё нет. Лань Хэ опустил взгляд. Уинин почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, и впервые за утро сама чуть придвинулась к нему плечом. Едва. Он заметил. Не посмотрел. Но дыхание стало ровнее. Цзинь Цзысюань сказал: — Это даст вам защиту Ханьгуан-цзюня и Цзэу-цзюня. Но не слишком ли втягивает орден Лань? Лань Ванцзи ответил: — Уже втянут. Вэй Усянь тихо: — Лань Чжань… — Не отступлю. Сказано было спокойно. Но в комнате почему-то стало невозможно спорить. Цзян Чэн фыркнул: — Упрямый. Вэй Усянь мгновенно повернулся к нему. — Ты сейчас правда это сказал? — Что? — Ты. Упрямый человек с Цзыдянем. Назвал упрямым Лань Чжаня. — Я хотя бы честно выгляжу упрямым. Лань Ванцзи невозмутимо произнёс: — Мгм. Цзян Чэн прищурился: — Это было согласие? Вэй Усянь сиял. — Это было осуждение. — Молчи. Напряжение чуть сдвинулось. Но не исчезло. Потому что слух уже был в доме. И теперь каждый шорох в коридоре звучал иначе. Уинин смотрела на полотенца, которые Вэнь Цин медленно разворачивала одно за другим. Чистая ткань. Хорошая. Без порошка, без игл, без запаха. Именно поэтому было почти хуже: опасность пришла не в предмете. Она пришла в словах. Ткань можно проверить. Слова — только догнать. — Нам нужен встречный слух, — сказала она. Цзян Чэн повернулся: — Что? — Не оправдание. Не объявление. Встречный слух. Цзинь Цзысюань нахмурился. — Какой? Уинин посмотрела на Яньли. — Что госпожа Цзян лично оставила при себе молодых гостей, помогавших на дороге, потому что благодарна им и потому что раненый Мо Лин нуждается в покое. Что Ханьгуан-цзюнь подтвердил их помощь. Что глава Не заинтересовался их сведениями о редких талисманах и попросил не беспокоить их до окончания расследования. Вэй Усянь задумчиво наклонил голову. — Не “они подозрительные”, а “они полезные и под покровительством сразу нескольких уважаемых людей”. — Да. Цзян Чэн сказал: — И если кто-то продолжит распускать слухи, будет выглядеть так, будто он мешает моей сестре, Цзинь Цзысюаню, Ханьгуан-цзюню и главе Не одновременно. — Именно. Он прищурился. — Ты стала ещё неприятнее с утра. Уинин кивнула. — Плохо спала. Лань Хэ рядом тихо сказал: — И мало ела. Она повернула к нему голову. — Ты сейчас решил добавить это в стратегическое обсуждение? — Это влияет на стратегию. Цзинъи с восторгом прошептал: — Лань Хэ стал страшным. Цзинь Лин сказал: — Он всегда был. Просто тихо. Вэй Усянь очень медленно посмотрел на Лань Хэ. Гордость в его лице была такой явной, что Лань Хэ мгновенно покраснел. — Учитель Вэй… — Ничего не говорю. — Вы уже говорите лицом, — сказала Уинин. — Моё лицо сегодня очень активное. Лань Ванцзи спокойно добавил: — Ешь. — Лань Чжань! Яньли улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной. — Встречный слух лучше пустить через женщин внутреннего двора, — сказала она. — Не приказом. Разговором. Если это выйдет как забота о раненом и благодарность за помощь, гости примут мягче. Цзинь Цзысюань посмотрел на неё. — Ты уверена? — Да. — Тогда я попрошу старшую служанку— — Нет, — сказала Яньли. Он замолчал. Она мягко, но твёрдо продолжила: — Я скажу сама. Тем, кто помогает мне с Жуланем. Женщины лучше передадут это дальше, если услышат не распоряжение молодого господина, а просьбу матери, чей праздник вчера едва не стал похоронами. В комнате стало очень тихо. Цзинь Цзысюань смотрел на неё так, будто снова понял: мягкость Яньли — это не укрытие от политики. Это отдельная форма силы, которую он просто раньше не умел видеть. — Хорошо, — сказал он. Цзян Чэн сжал руки в рукавах. Ему явно хотелось сказать “ты не должна”, но он вспомнил вчерашнее. Вспомнил, что спасать — не значит запирать. И выдавил: — Возьми людей Цзян рядом. Яньли улыбнулась ему. — Возьму. Цзян Чэн отвернулся. Уинин заметила, как трудно ему далось это маленькое “не запрещать”. И, возможно, именно поэтому не прокомментировала. Хотя очень хотелось. Вэй Усянь посмотрел на сестру и тихо сказал: — Шицзе, ты удивительная. Яньли ответила: — А-Сянь, я просто хочу, чтобы сегодня никто не умер. Он закрыл рот. Потому что на это не было шутки. Даже у него. Дальше день окончательно начал двигаться. Цзинь Цзысюань ушёл проверять расстановку охраны в главном зале. Цзян Чэн пошёл с ним, потому что “доверяй, но стой рядом с Цзыдянем” — видимо, было его личной философией. Лань Ванцзи отправился к Лань Сичэню, чтобы согласовать появление “гостей под защитой Лань”. Вэй Усянь остался на несколько минут, чтобы закончить талисманы для боковых дверей, но Лань Ванцзи перед уходом посмотрел на него так, что тот сразу сказал: — Не уйду один. Не полезу в подвал. Не буду проверять неизвестные проклятия на себе. Не буду красть острый соус. Хотя последнее жестоко. Лань Ванцзи кивнул. — Хорошо. Цзинъи прошептал: — У них брачные обеты уже сейчас странные. Цзинь Лин застонал: — Не начинай. Вэнь Цин сказала: — Кто произнесёт слово “брак” ещё раз, получит успокоительное. Вэй Усянь поднял руку: — А если мне интересно медицински— — Вэй Усянь. — Уже не интересно. После этого даже в комнате стало тише. Но Уинин знала: тишина не значит покой. Второй ход Мэн Яо уже был сделан. Он не пришёл с мечом. Не спорил. Не обвинял. Он просто позволил Башне Кои начать спрашивать, кто они такие. И теперь им нужно было прожить этот день так, чтобы каждый ответ, данный вслух или молчанием, не стал ещё одной петлёй на их горле. Уинин посмотрела на Лань Хэ. Он уже смотрел на неё. — Что? — спросила она тихо. — Ты думаешь, он попробует ещё раз до праздника? Уинин посмотрела в сторону коридора, где золотой свет ложился на пол слишком красиво. — Нет. Лань Хэ чуть нахмурился. — Нет? — Он уже пробует. И где-то за стенами, среди шелков, цветов и утренних поклонов, слухи продолжали распускаться, как ядовитые пионы.
