Часть 18 Невозможно
2 мая 2026 г., 12:26
Уинин поняла, что Мэн Яо смотрит на неё, раньше, чем он позволил себе это показать.
Не прямым взглядом.
Он был слишком умён для прямого взгляда.
Всё происходило иначе: короткая задержка внимания, когда она говорила с Цзян Чэном; слишком точный поворот головы, когда Лань Хэ передавал ей новости о рукописи; вежливая улыбка, которая не дрогнула, но будто стала чуть тоньше, когда Хуайсан устроил свой спектакль с “личными записями” и исчез к хранилищу вместе с Лань Сичэнем.
Мэн Яо понял не всё.
Но достаточно.
Она больше не была для него просто неизвестной девушкой рядом с главой Цзян. Не была случайной странницей из дальних земель, которую можно записать в общий шум вокруг Вэй Усяня и его подозрительных спутников.
Она стала вопросом.
А вопросы Мэн Яо, судя по будущему, не любил оставлять без ответа.
Уинин стояла рядом с Цзян Чэном и смотрела, как Мэн Яо снова растворяется в зале. Он говорил с управляющим, потом с одним из старших гостей, потом с молодым адептом Цзинь, который явно искал распоряжений. Мягко. Вежливо. Так, будто вся Башня Кои держалась не на золоте и чужих амбициях, а на его способности оказаться в нужном месте с нужным тоном.
И это было не просто раздражающе.
Это было знакомо.
Не он сам.
Механизм.
Люди в тени. Видимые лица впереди. Чужие руки, чужие решения, чужая вина — и кто-то удобный, на кого можно направить взгляды.
Вэй Усянь.
Яньли.
Цзинь Цзысюань.
Дети.
Теперь, возможно, Лань Хэ.
Нет.
Уинин медленно вдохнула.
Нет.
В её памяти вспыхнул голос из будущего, спокойный, жестокий, уже выбравший свою цену:
“Держитесь эмоционально отстранённо от этой истории.”
Совет был хорошим.
Разумным.
Почти правильным.
Жаль, что будущий Не Хуайсан дал его человеку, который слишком хорошо знал, как выглядит чужая вина, надетая на удобное лицо.
Цзян Чэн рядом тихо спросил:
— Что ты задумала?
Уинин не повернулась.
— Почему вы решили, что я что-то задумала?
— Потому что ты перестала спорить.
Она почти улыбнулась.
— Вы плохо переносите тишину?
— Я плохо переношу тишину людей, которые обычно режут словами, а потом внезапно начинают смотреть как перед прыжком.
Уинин на миг опустила взгляд.
Перед прыжком.
Да.
Очень точное слово.
Слишком точное для Цзян Чэна, который якобы не умел в тонкость.
— Я хочу поговорить с ним.
Цзян Чэн сразу понял, с кем.
Лицо его стало жёстким.
— Нет.
— Это не приказ.
— Тогда очень плохая идея.
— Плохая, — согласилась она. — Но полезная.
Цзян Чэн повернулся к ней полностью.
— Ты только что сказала, что он понял, что ты не просто стоишь рядом. И теперь хочешь подойти сама?
— Именно поэтому.
— Ты понимаешь, как это звучит?
— Как плохая идея.
— Как идиотская.
— Это уже вопрос оценки.
Он сжал челюсть.
— Чжоу Уинин.
Она впервые за всё время услышала от него своё полное имя.
Странно.
Оно прозвучало не как угроза.
Как попытка остановить.
Не слишком умелая.
Но честная.
— Если он уже смотрит на меня, — сказала Уинин тише, — лучше дать ему картину, которую я сама выберу. А не ту, которую он соберёт из чужих углов.
— Ты хочешь стать мишенью.
Вот.
Слишком прямо.
Слишком точно.
Уинин не ответила сразу.
Цзян Чэн усмехнулся без радости.
— Значит, да.
— Я хочу сместить его внимание.
— На себя.
— На того, кто уже понимает механизм.
— На себя, — повторил он жёстче.
Уинин посмотрела на него.
— Вы поставили меня рядом, чтобы мне дали говорить.
— Не чтобы ты пошла под нож.
— Это зал, глава Цзян. Здесь все ходят под ножами. Просто не все ножи видны.
Он явно собирался сказать что-то грубое.
Не успел.
Потому что рядом появился Лань Хэ.
Не внезапно — он никогда не появлялся внезапно. Просто подошёл так тихо, что заметить можно было только по тому, как воздух рядом стал внимательнее.
— Уинин, — сказал он.
И в его голосе было больше тревоги, чем в словах.
Она повернулась к нему.
Он уже понял.
Не всё.
Но самое главное.
— Не сейчас, — сказал он тихо.
Цзян Чэн резко посмотрел на него.
— Ты тоже понял?
Лань Хэ не отвёл взгляда от Уинин.
— Да.
Уинин попыталась улыбнуться.
Получилось плохо.
— Я ещё ничего не сделала.
— Но уже решила.
Она замолчала.
И вот это было хуже всего: Лань Хэ не повышал голос, не запрещал, не говорил “нельзя” так, будто имел право. Но его взгляд был полон такого узнавания, что от него становилось труднее дышать.
Он правда слишком хорошо понял.
Не так, как Цзян Чэн: “ты хочешь стать мишенью”.
Глубже.
“Ты уже знаешь, как стоять там, куда полетит удар.”
И Лань Хэ узнавал не стратегию.
Травму.
— Я должна понять, что он уже знает, — сказала она.
— Можно иначе.
— Не быстрее.
— Быстрее не значит лучше.
— Иногда значит живее.
Лань Хэ едва заметно сжал пальцы на рукаве.
— Ты говоришь как человек, который уже заранее простил себе боль.
Уинин ощутила это почти как удар.
Цзян Чэн рядом замолчал.
Даже он понял, что это уже не просто спор о плане.
Уинин медленно вдохнула.
— Лань Хэ…
— Я знаю эту тактику, — сказал он очень тихо. — Не твою. Общую. Встать туда, где тебя увидят. Сделать себя удобной целью. Назвать это пользой, расчётом, необходимостью. И потом, когда удар придёт, сказать, что всё в порядке, потому что ты сама выбрала место.
Он смотрел на неё прямо.
Не как юноша, который боится за девушку.
Как человек, который слишком долго рос рядом с чужой легендой о самопожертвовании и успел увидеть, сколько гнили прячется под красивым словом “сам”.
Вэй Усянь.
Конечно.
Лань Хэ вырос на любви к нему.
И на последствиях его ошибок тоже.
— Я не Вэй Усянь, — сказала Уинин.
— Я знаю.
— Тогда не смотри так.
— Не могу.
Просто.
Без защиты.
От этого хотелось разозлиться.
Очень.
На него, на себя, на будущего Хуайсана, на Мэн Яо, на этот зал, на золотые колонны, на чужие глаза, на то, что каждый правильный ход сегодня требовал от кого-то стать немного больнее.
— Я не собираюсь красиво страдать, — сказала она.
Лань Хэ едва заметно улыбнулся.
Грустно.
— Хорошо.
— Я не собираюсь молчать, если он ударит.
— Хорошо.
— Я не собираюсь отходить от вас всех.
— Тогда позволь нам не отходить от тебя.
Она замолчала.
Вот где он её поймал.
Не запретом.
Не страхом.
Просьбой.
И от этого старый механизм внутри неё дрогнул. Тот самый, который говорил: если надо, встань впереди; если ударят, выдержи; если другие останутся целы, значит, цена оправдана.
Лань Хэ не позволял ей назвать одиночество ценой.
Цзян Чэн, к удивлению, сказал не грубо:
— Он прав.
Уинин перевела взгляд на него.
— Вы тоже будете меня уговаривать?
— Нет. Ты всё равно пойдёшь.
Лань Хэ резко посмотрел на него.
Цзян Чэн не смутился.
— Что? Она пойдёт. Вы оба это знаете. Вопрос только в том, будет ли она делать вид, что идёт одна.
Лань Хэ сжал губы.
Уинин тихо выдохнула.
— Вы становитесь пугающе проницательным.
— Я всегда был. Просто вы слишком заняты, чтобы ценить.
Она почти рассмеялась.
Почти.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не одна.
Лань Хэ не расслабился.
Но взгляд стал чуть менее болезненным.
— Если он задаст вопрос о тебе — не отвечай больше, чем нужно.
— Я знаю.
— Если он намекнёт на твоё происхождение—
— Я знаю.
— Если он попытается сделать тебя похожей на угрозу для главы Цзян—
— Лань Хэ.
Он замолчал.
Она мягче сказала:
— Я знаю.
Он опустил глаза.
— Знаю, что знаешь.
Вот это было хуже.
Он тревожился не потому, что считал её неготовой.
А потому что считал готовой слишком сильно.
Уинин на секунду позволила себе коснуться пальцами края его рукава.
Очень быстро.
В этом зале нельзя было больше.
Но он почувствовал.
— Я посмотрю на тебя, если что-то изменится, — сказала она.
Лань Хэ поднял глаза.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Цзян Чэн рядом резко отвернулся.
— Невозможно.
Уинин не удержалась:
— Седьмое.
— Сейчас не время считать.
— Это помогает.
— Кому?
— Мне.
Он замолчал.
И больше не спорил.
Уинин выпрямилась.
Мэн Яо стоял у бокового стола, где слуги меняли чай. Рядом с ним никого важного не было. Это тоже, вероятно, было не случайно. Он умел находиться в таких местах, где разговор можно начать как случайный, закончить как ничего не значащий, а между ними спрятать нож.
Что ж.
Она тоже умела держать тонкую вещь в рукаве.
Уинин пошла к нему.
Не быстро.
Не как человек, который ищет столкновения.
Как гостья, желающая сказать несколько вежливых слов.
За спиной она чувствовала Цзян Чэна. Он не пошёл вплотную, но сместился так, чтобы видеть её и Мэн Яо одновременно.
Лань Хэ остался на месте.
Она знала, каких усилий ему это стоило.
И знала, что он смотрит.
Мэн Яо поднял голову ровно тогда, когда она оказалась на расстоянии разговора. Ни раньше, ни позже.
И улыбнулся.
— Госпожа Чжоу.
Он уже знал её имя.
Конечно.
— Господин Мэн, — ответила она, чуть поклонившись.
Поклон он вернул безупречно.
— Надеюсь, праздник не утомил вас. Башня Кои в дни торжеств может быть шумной для гостей издалека.
Первый ход.
Издалека.
Мягкое напоминание: ты чужая.
Уинин взяла чашку с подноса, но не отпила.
— Шум редко утомляет сам по себе. Утомляет, когда в нём слишком много направлений.
Мэн Яо улыбнулся чуть шире.
— Интересное наблюдение.
— Привычка.
— Вы много путешествовали?
— Достаточно, чтобы знать: в каждом большом доме есть места, где эхо слышно лучше, чем голос.
Он посмотрел на неё внимательнее.
Не резко.
Но вежливость чуть изменилась плотностью.
— Вы говорите как человек, привыкший искать скрытый смысл.
— Нет, — сказала Уинин. — Просто иногда скрытый смысл слишком плохо прячется.
Пауза.
Очень маленькая.
Мэн Яо опустил взгляд на её нетронутую чашку.
— Чай вам не по вкусу?
— Я редко пью то, что взяла в момент важного разговора.
— Наш разговор важный?
— Пока нет.
Он тихо рассмеялся.
Очень мягко.
Очень уместно.
— Госпожа Чжоу, вы прямолинейны.
— Меня часто в этом обвиняют.
— Обвиняют?
— Вежливые люди называют это иначе.
— Например?
— Свежим взглядом.
Мэн Яо улыбнулся.
— Тогда позвольте сказать: у вас свежий взгляд.
— Благодарю. Вы очень хорошо умеете делать острые слова круглыми.
Вот.
На этот раз пауза была заметнее.
Не для гостей вокруг.
Но для неё — да.
Мэн Яо поднял глаза.
— Это тоже обвинение?
— Комплимент.
— Опасные у вас комплименты.
— Я учусь у этого зала.
Он повернул чашку в пальцах.
— Башня Кои произвела на вас плохое впечатление?
— Сильное.
— Это не ответ.
— Это вежливость.
Он снова рассмеялся.
Но теперь смех был тише.
Не потому что она победила. Нет. Разговор с Мэн Яо не был тем, что можно выиграть за несколько фраз.
Она просто сбила ритм.
Чуть-чуть.
Достаточно, чтобы он перестал вести её по привычной дорожке: чужая — молодая — неизвестная — рядом с главой Цзян — что скрывает?
Теперь он вынужден был слушать.
— Признаюсь, — сказал Мэн Яо, — я удивлён, что глава Цзян так быстро приблизил вас к себе. Он не кажется человеком, легко доверяющим чужим людям.
Вот оно.
Удар в ожидаемое место.
Чужая.
Доверие.
Цзян Чэн.
Уинин почувствовала, как где-то за спиной Цзян Чэн почти физически напрягся. Не шагнул. Молодец.
Лань Хэ через зал, вероятно, уже сжал рукав.
Уинин поставила чашку обратно на поднос.
— Иногда человеку с известным происхождением доверяют слишком легко.
Мэн Яо не изменился.
Но она увидела, что попала.
Очень тонко.
Не в рану. В броню рядом с ней.
— Вы считаете происхождение опасным? — спросил он.
— Нет. Я считаю опасной привычку думать, что происхождение объясняет человека.
— Тогда мы, пожалуй, согласны.
Слишком быстро.
Уинин чуть наклонила голову.
— Возможно.
— Только я бы сказал, что тех, кому пришлось подниматься без поддержки имени, проверяют куда строже.
Голос у него был мягкий.
Но в нём впервые появилось что-то настоящее.
Не боль наружу.
Контур боли, которую он умел использовать лучше, чем многие — меч.
Уинин посмотрела на него спокойно.
— Проверяют строже. Но иногда потом начинают думать, что именно поэтому имеют право проверять других любым способом.
Мэн Яо медленно моргнул.
И вот тут он впервые не ответил сразу.
Вокруг всё ещё звучала музыка. Кто-то смеялся у дальнего стола. Цзинь Цзысюань принимал очередное поздравление. Яньли улыбалась гостям. Вэй Усянь говорил что-то Лань Ванцзи, но взгляд его то и дело срывался к ней и Мэн Яо. Цзян Чэн стоял неподалёку, словно фиолетовая гроза в человеческой форме.
Лань Хэ смотрел так, будто каждое её слово проходило через него тоже.
Мэн Яо наконец сказал:
— Вы очень интересная собеседница, госпожа Чжоу.
— Это тоже комплимент?
— Разумеется.
— Опасный у вас комплимент.
Он снова улыбнулся.
На этот раз почти искренне.
Почти.
— Кажется, мы оба учимся у этого зала.
Уинин не стала отвечать улыбкой.
— Я видела разные залы.
— В дальних землях?
— Да.
— Должно быть, там многое устроено иначе.
— Не настолько, как хотелось бы.
Мэн Яо чуть прищурился.
— И что же везде одинаково?
Уинин смотрела прямо на него.
Слишком прямо.
Она знала.
Лань Хэ за это будет сердиться. Тихо. Больно. Заботливо. Но сердиться.
Цзян Чэн тоже будет.
Возможно, Вэй Усянь поймёт слишком хорошо и потому станет ещё виноватее.
Жаль.
— Везде есть люди, — сказала она, — которые предпочитают держать руки чистыми, пока другие становятся лицом их решений.
Тишина.
Не в зале.
Между ними.
Мэн Яо смотрел на неё.
И теперь в его взгляде не было ни мягкого любопытства, ни привычной услужливости, ни притворной смиренности.
Только внимание.
Острое.
Почти холодное.
— Тяжёлые у вас воспоминания, госпожа Чжоу.
Он угадал.
Или почти угадал.
Уинин почувствовала, как внутри шевельнулась старая комната: закрытые двери, одежда брата, его пальцы на завязках, голос — “мы с тобой близнецы, нас не различить никто”.
Не сейчас.
Она не позволила этому выйти на лицо.
— У всех, кто умеет наблюдать, воспоминания тяжелее, чем им хотелось бы.
— Не все делают из этого оружие.
— Не все признают, что делают.
Он тихо выдохнул.
Почти смешок.
Но уже без прежней лёгкости.
— Вы говорите так, будто пришли предупредить меня.
— Нет.
— Нет?
— Я пришла посмотреть, насколько хорошо вы слышите предупреждения.
Мэн Яо замолчал.
Вот теперь он был сбит с толку.
Не полностью.
Не достаточно, чтобы ошибиться грубо.
Но он не ожидал этого угла.
Уинин видела: он привык, что люди угрожают из гордости, защищаются из страха, нападают из ненависти, молчат из слабости. Она не делала ни одного из этих движений чисто. Она говорила с ним как с механизмом, который узнала не потому, что знала его лично, а потому что уже однажды была его частью.
Он не мог быстро понять, кем она была на доске.
Значит, ход удался.
И стал опаснее.
— Предупреждения, — повторил он мягко. — От кого?
Уинин чуть склонила голову.
— От тех, кто видит искажение раньше, чем оно становится формой.
Слишком много.
Она сама поняла.
Но уже сказала.
Мэн Яо смотрел на неё неподвижно.
— Искажение?
— Бывает, что вещь выглядит правильной только потому, что все привыкли смотреть на неё под нужным углом.
— Например?
— Например, услужливость, которая всё время оказывается рядом с выгодой.
Он улыбнулся.
Медленно.
— Вы подозреваете меня в неискренности?
— Я подозреваю всех, кто слишком хорошо выбирает место в комнате.
— В том числе себя?
Вот.
Хороший удар.
Она почти почувствовала, как он нашёл край.
Место.
Видимость.
Она сама выбрала, где стоять.
Она сама подошла.
Значит, тоже может быть тем, кто выбирает удобную роль.
Уинин выдержала.
— Особенно себя.
И вот это он не ожидал.
Она увидела.
Мэн Яо не привык, что человек не защищает свой образ до конца. Не оправдывает себя. Не говорит: “я не такая”. Не требует верить.
Уинин не требовала верить.
Она вообще не ставила веру на стол.
Только наблюдение.
— Тогда, — сказал он тихо, — вы опаснее, чем кажетесь.
Уинин чуть улыбнулась.
Не весело.
— А вы кажетесь безопаснее, чем есть.
Пауза стала слишком долгой.
Слишком заметной.
Пора было уходить.
И она бы ушла.
Если бы Мэн Яо не сказал последнее:
— Госпожа Чжоу, иногда люди, слишком хорошо видящие чужие тени, забывают следить за собственной.
Угроза?
Совет?
Зеркало?
Уинин почувствовала, как холод снова прошёл по спине.
Не от страха.
От узнавания.
Тень.
Её брат в её одеждах.
Она среди слуг.
Площадь, на которую ей не дали обернуться.
Она снова не позволила этому выйти на лицо.
— Поэтому хорошо, когда рядом есть те, кто смотрит с другой стороны, — ответила она.
И впервые за разговор позволила себе посмотреть через зал.
На Лань Хэ.
Он стоял неподвижно.
Но взгляд был почти болезненным.
Он услышал не всё.
Но понял достаточно.
Уинин тут же вернула взгляд к Мэн Яо.
— Благодарю за разговор, господин Мэн. Он стал важным быстрее, чем я ожидала.
Мэн Яо поклонился.
— Взаимно, госпожа Чжоу.
Она отвернулась первой.
Не быстро.
Не как человек, который сбежал.
Но когда дошла до Цзян Чэна, пальцы у неё были холодными.
Он заметил.
Разумеется.
— Ну? — спросил он.
— Он понял, что я опасна.
Цзян Чэн усмехнулся.
— Поздравляю. Все в этом зале уже должны были.
— Это не смешно.
— Я и не смеюсь.
Он посмотрел на Мэн Яо, потом снова на неё.
— Что ещё?
Уинин выдохнула.
— Он не знает, что именно мы знаем. Но теперь будет искать не только вокруг Вэй Усяня и Лань Хэ. Он будет искать вокруг меня.
Цзян Чэн сказал очень тихо:
— Я же сказал. Под моей защитой.
— Это может не хватить.
— Тогда добавим.
Она посмотрела на него.
Он не шутил.
— Вы говорите так, будто защита — это вопрос количества.
— Иногда да.
— Очень грубо.
— Очень работает.
Она почти ответила.
Но Лань Хэ уже подошёл.
И на этот раз он не остановился на вежливом расстоянии.
Не настолько близко, чтобы зал получил новую пищу для слухов.
Но ближе, чем раньше.
Его лицо было спокойным.
Слишком спокойным.
— Что он сказал?
Уинин попыталась ответить легко:
— Что я опаснее, чем кажусь.
Лань Хэ не улыбнулся.
— Уинин.
Она замолчала.
Вот так.
Он просто сказал её имя — и вся лёгкость стала невозможной.
— Он понял, что ты вышла под удар нарочно, — сказал Лань Хэ.
Не вопрос.
Уинин отвела взгляд.
— Возможно.
— Не возможно.
Цзян Чэн, кажется, впервые решил не вмешиваться.
Мудро.
Лань Хэ говорил тихо, но каждое слово держалось слишком крепко.
— Ты обещала не идти одна.
— Я посмотрела на тебя.
— В конце.
Она вздрогнула.
Совсем чуть-чуть.
Но он увидел.
— В конце, — повторил он. — Когда уже решила всё основное сама.
Уинин почувствовала, как внутри поднимается защита.
Старая.
Резкая.
Сказать: мне некогда было спрашивать.
Сказать: это был мой риск.
Сказать: не начинай.
Но Лань Хэ смотрел на неё не обвиняюще.
Хуже.
Ранено.
И она проглотила резкость.
— Прости.
Он на миг закрыл глаза.
— Я не хочу, чтобы ты извинялась за то, что действуешь.
— Тогда за что?
— За то, что снова решила выдержать последствия внутри себя, а нам потом показать только вывод.
Вот.
Вот почему Лань Хэ был опаснее Мэн Яо.
Мэн Яо видел метод.
Лань Хэ видел её.
Уинин не сразу смогла ответить.
Цзян Чэн рядом негромко сказал:
— Он прав.
Она почти возмутилась.
Но устала.
Слишком.
— Я знаю.
Лань Хэ открыл глаза.
— Тогда в следующий раз раньше.
— Что раньше?
— Посмотри на меня.
Она медленно выдохнула.
— Хорошо.
— Не в конце.
— Хорошо.
— До того, как решишь, что удар должен прийти в тебя.
Уинин закрыла глаза на один вдох.
— Хорошо.
Когда она открыла их, Лань Хэ всё ещё смотрел так же тревожно.
Но уже верил.
Не полностью.
Потому что знал её.
Но достаточно, чтобы остаться рядом, а не схватить за рукав и вытащить из зала.
Цзян Чэн пробормотал:
— Невозможно смотреть.
Уинин и Лань Хэ одновременно повернулись к нему.
Он тут же нахмурился.
— Что?
Уинин сказала:
— Восьмое.
Лань Хэ добавил, почти не улыбаясь:
— И первое “смотреть”.
Цзян Чэн посмотрел на них обоих так, будто понял: они уже начали объединяться против него.
— Ужасно, — сказал он.
И, что характерно, не отошёл.
Через зал Мэн Яо снова улыбался кому-то из гостей.
Словно ничего не изменилось.
Но изменилось.
Теперь он видел Уинин.
По-настоящему.
А она — впервые за долгое время — не позволила этому означать, что стоит одна.
***
Праздник закончился не резко. Он истончался. Сначала музыка стала тише. Потом гости начали чаще смотреть к выходам. Потом слуги сменили чай на более лёгкий, а вино — на почтительно разбавленное. Разговоры всё ещё текли по залу, но уже не пытались казаться праздничными. Все получили достаточно пищи, достаточно благословений, достаточно зрелищ и слишком много поводов для размышлений. Для обычного праздника первого месяца младенца это было, пожалуй, чрезмерно. Для их жизни — почти сносно. Жулань, главный виновник торжества, заснул снова, чем окончательно доказал превосходство над всеми взрослыми в зале. Яньли держала его на руках, и усталость на её лице уже нельзя было скрыть ни мягкой улыбкой, ни светом золотых ламп. Цзинь Цзысюань заметил это первым. Ну, почти первым. Вэнь Цин заметила раньше, но у неё, кажется, был отдельный небесный мандат на замечание чужой усталости. — Достаточно, — сказала она, появившись рядом с Яньли так внезапно, будто весь праздник стояла в тени с иглами и ждала момента. — Молодой госпоже нужно отдохнуть. Ребёнку тоже. Цзинь Цзысюань даже не стал спорить. — Да. Цзян Чэн посмотрел на сестру, потом на Цзинь Цзысюаня, потом на весь зал сразу. Вид у него был такой, словно он готов лично разогнать гостей Цзыдянем, если кто-то не поймёт с первого поклона. К счастью, после сегодняшнего дня многие понимали быстрее. Цзинь Цзысюань выступил на шаг вперёд. — Благодарю всех за благословения моему сыну, — сказал он. — Молодая госпожа и Жулань устали. Прошу гостей простить нас за ранний уход. Слова были обычные. Но теперь в них слышалось другое. Не “извините, мы уходим”. А “я решаю, когда моя семья уходит”. И зал принял это. Не весь охотно. Но принял. Цзинь Гуаншань улыбнулся шире, чем требовалось. — Конечно, конечно. Первый месяц — утомительное торжество для матери и ребёнка. Цзысюань, проводи Яньли. Сказано было ласково. Слишком ласково. Цзинь Цзысюань поклонился отцу. — Разумеется. Уинин стояла рядом с Цзян Чэном и видела, как Мэн Яо, чуть позади главы Цзинь, снова ничего не сделал. Ничего. Не улыбнулся иначе, не повернул головы, не подал знака. И всё равно она почувствовала: он отмечает каждый шаг. Кто уходит с кем. Кто остаётся. Кто смотрит на кого. Кто больше не позволяет себе стоять в одиночку. Её взгляд встретился с ним на один удар сердца. Мэн Яо вежливо склонил голову. Уинин ответила таким же коротким наклоном. Не улыбнулась. Больше они сегодня друг другу не улыбались. Цзян Чэн тихо сказал: — Не смотри на него слишком долго. — Он смотрит первым. — Пусть смотрит в стену. — Это приказ стене или ему? — Обоим. Она почти улыбнулась. — Дипломатия главы Цзян снова впечатляет. — Работает. — Иногда. — Сегодня работала. И, к сожалению, она не могла спорить. Потому что сегодня она действительно работала. Когда Яньли двинулась к выходу, Цзинь Цзысюань пошёл рядом с ней. Вэнь Цин — чуть позади, с лицом человека, который готов вступить в бой с любой лестницей, сквозняком или слишком громким гостем. Цзян Чэн пристроился с другой стороны сестры, и на мгновение образ стал почти невозможным: муж, брат, врач, ребёнок на руках — не идеально сложенная семья, но семья, которая движется вместе. Вэй Усянь остался на полшага позади. И вот это было плохо. Уинин увидела, как он снова почти сделал это: чуть замедлился, чуть отступил, будто его место само собой должно быть дальше. Не из-за слухов даже. Из привычки. Из многолетнего внутреннего знания, что его присутствие рядом с чужим счастьем всегда опасно. Лань Ванцзи тоже увидел. Но раньше него обернулась Яньли. — А-Сянь? Вэй Усянь замер. — Шицзе? Она улыбнулась устало, но очень ясно. — Ты идёшь с нами? Зал этого не услышал весь. Но услышали те, кому нужно было. Вэй Усянь моргнул. Цзян Чэн отвернулся так, будто внезапно заинтересовался колонной. Лань Ванцзи стоял рядом с Вэй Усянем — тихий, неподвижный, но в его взгляде было: иди. Вэй Усянь выдохнул. — Конечно, шицзе. И пошёл. Не впереди. Не позади. Рядом. Лань Ванцзи двинулся следом. И Уинин подумала, что иногда спасение выглядит не как разорванное проклятие и не как кровь, остановленная рукой врача. Иногда спасение — это когда человека зовут идти с семьёй при всех. И он идёт. Лань Хэ оказался рядом с ней уже в коридоре. Слишком близко для случайности. Но после разговора с Мэн Яо Уинин не стала делать вид, что не заметила. — Ты всё ещё смотришь так, будто я могу внезапно броситься под следующую стрелу, — сказала она тихо. Лань Хэ ответил не сразу. — Я не думаю, что стрелы здесь всегда видны. Это было настолько точно, что она почти не нашлась. — Тогда хорошо, что ты смотришь. Он повернул голову. В его взгляде на миг мелькнуло удивление. Не потому что она сказала что-то сложное. Потому что позволила. — Хорошо, — сказал он. Тихо. Почти бережно. Цзян Чэн, шедший чуть впереди, сказал, не оборачиваясь: — Если вы сейчас начнёте говорить так весь коридор, я уйду быстрее. Уинин посмотрела на его спину. — Вы можете не слушать. — Не могу. Вы рядом. Лань Хэ вежливо произнёс: — Простите, глава Цзян. Цзян Чэн резко фыркнул. — Ты-то за что извиняешься? Она начала. Уинин приподняла бровь. — Я? — Да. — Я просто заметила его беспокойство. — Вот именно. Лань Хэ опустил взгляд. Уголки его губ едва дрогнули. Цзян Чэн, к несчастью для себя, заметил и это. — Невозможно. Уинин и Лань Хэ одновременно сказали: — Девятое. Цзян Чэн остановился. Медленно повернулся. В коридоре стало очень тихо. Цзинъи, шедший сзади рядом с Чжэнем, вдохнул так, будто сейчас увидел лучшую сцену дня. — Я ничего не говорил, — сказал он заранее. — И не говори, — отрезал Цзян Чэн. — Но внутренне я очень горжусь. — Лань И. — Всё. Уже умер. Чжэнь мягко взял его за рукав и потянул дальше. — Лучше идти. — Видишь, — пробормотал Цзинъи, — именно поэтому тебя все слушают. Ты говоришь как человек, которому нельзя отказать, потому что он хороший. — Это не стратегия. — А надо бы. Впереди Яньли тихо рассмеялась. Устало. Но живо. И этого хватило, чтобы коридор на мгновение перестал быть проходом в опасном доме, а стал почти дорогой домой. Почти. Потому что до комнаты они дошли без происшествий, а это в их положении уже само по себе выглядело подозрительно. У двери стояли двое адептов Цзинь Цзысюаня и один человек Цзян. Все трое были напряжены, но живы. Это тоже было хорошей новостью. Вэнь Цин вошла первой. — Мо Лин? С лежанки раздалось: — Я не умер. Цзинъи тут же просунул голову из-за двери: — А настроение? — Тоже, к сожалению для тебя. — Отлично, всё стабильно. Цзинь Лин лежал бледный, злой и явно изнемогающий от того, что всё самое интересное происходило без него. Рядом с ним стояла почти нетронутая чашка лекарства. Вэнь Цин увидела. Комната ощутила будущую смерть. — Почему лекарство не выпито? Цзинь Лин немедленно сказал: — Оно остыло. — Оно должно было остыть. Его нельзя пить горячим. — Тогда оно стало слишком остывшим. — Мо Лин. Цзинь Лин посмотрел на Цзинь Цзысюаня с отчаянным выражением человека, который решил использовать новую семейную связь для защиты от медицины. — Отец. Цзинь Цзысюань замер. Каждый раз это слово ещё било по нему. Не больно. Глубоко. Он медленно подошёл к лежанке, взял чашку, посмотрел на лекарство и сказал: — Нужно выпить. Цзинь Лин уставился на него так, будто его предали в самом святом. — Вы все против меня. Цзян Чэн вошёл в комнату. — Наконец понял. — Дядя! Цзян Чэн замер на этом слове так же, как Цзинь Цзысюань на “отец”. Но справился быстрее. То есть сделал лицо ещё строже. — Пей. Цзинь Лин страдальчески взял чашку. — Семья — это ловушка. Вэй Усянь, входя следом, сказал: — Да, но тёплая. Цзинь Лин с чашкой у губ замер. На мгновение в комнате стало слишком тихо. Вэй Усянь сам, кажется, понял, что сказал. И что могло прозвучать слишком много. Но Цзинь Лин только отвернулся и выпил лекарство. Всё. До дна. Потом протянул чашку Вэнь Цин с видом павшего героя. — Довольны? — Начинаю. — Это было ужасно. — Привыкай. — Вы все сегодня слишком часто это говорите. Яньли подошла к нему с Жуланем на руках. — А-Лин, ты отдыхал? Цзинь Лин посмотрел на неё. И сразу сдался. — Немного. — Хорошо. Она села рядом, а Цзинь Цзысюань помог ей устроить ребёнка удобнее. Это заняло совсем немного времени, но все почему-то смотрели, как на редкое искусство. Даже Цзинь Лин, который делал вид, что не смотрит. Потом дверь закрыли. И впервые за несколько часов они все оказались в одной комнате без чужих глаз. Тело Уинин тут же вспомнило, что оно тело, а не стратегическая стойка у золотой колонны. Усталость накатила тяжёлой волной: плечи, спина, ноги, виски. Она не пошатнулась — из чистого упрямства. Лань Хэ заметил. Разумеется. Он не сказал ничего вслух. Просто поставил рядом с ней чашку воды. Уинин посмотрела на чашку. — Если это забота, ты становишься предсказуемым. — Хорошо. — Это не было похвалой. — Я беру всё, что могу. Цзинъи из угла сразу поднял палец. — Это всё ещё моя фраза. Лань Хэ спокойно сказал: — Семейная. Цзинъи замер. Потом расплылся в такой улыбке, что Цзинь Лин тут же закатил глаза. — Ну всё, теперь он будет невыносим. — Я уже был, — сказал Цзинъи. — Просто теперь официально. Цзян Чэн сел у стола. — Если все закончили быть трогательными, новости. — Не все, — сказал Вэй Усянь. — Я ещё мог бы. — Не мог бы. Лань Ванцзи поставил перед Вэй Усянем чай. — Пей. — Лань Чжань, ты снова заставляешь меня молчать чаем. — Мгм. — Это работает, и это унизительно. — Хорошо. Вэнь Цин сухо сказала: — Новости. Потом можете снова играть в семейную катастрофу. — Играть? — переспросил Цзян Чэн. — Вы делаете это слишком громко, чтобы назвать иначе. Никто не нашёл, что возразить. И именно в этот момент в дверь постучали. Не громко. Три удара. Потом пауза. Ещё один. Лань Ванцзи поднял взгляд. — Сичэнь. Дверь открыли. Лань Сичэнь вошёл первым. За ним — Не Хуайсан. И вот именно по Хуайсану стало ясно: вылазка к хранилищу была успешной, неприятной и, вероятно, не такой простой, как ему хотелось бы изобразить. Он выглядел растрёпаннее обычного. Не сильно. Только чуть сбившаяся прядь, чуть помятый рукав, веер раскрыт слишком высоко. Но глаза над веером были слишком живые. Не испуганные. Возбуждённые. Опасно. За ними вошёл человек Не, суровый и молчаливый, и один адепт Цзинь Цзысюаня, который держал в руках длинную плоскую шкатулку, запечатанную сразу двумя печатями: Лань и Не. Цзинь Цзысюань поднялся. — Нашли? Хуайсан спрятался за веером ещё сильнее. — Ах, нашли много ужасного. Мои веера сложили рядом с оружейным маслом. Я едва выжил. Не Минцзюэ, к счастью, в комнату не вошёл. Иначе Хуайсан мог бы не пережить уже эту фразу. Лань Сичэнь мягко сказал: — Хуайсан. — Да-да, конечно. Простите. Нервничаю. Цзян Чэн посмотрел на него. — Ты выглядишь довольным. Хуайсан замер. — Глава Цзян, вы ужасно прямолинейны. — Да. — Это было не похвала. — Я беру всё, что могу. Цзинъи резко выпрямился. — Это уже третий человек украл мою фразу! Цзинь Лин с лежанки пробормотал: — Семейная. Цзинъи посмотрел на него почти с нежностью. — Ты тоже признал. — Я под лекарством. — Всё равно считается. Вэнь Цин подняла руку. — Новости. И это слово каким-то чудом снова вернуло всех к делу. Лань Сичэнь сел первым. Шкатулку положили на стол. Хуайсан устроился рядом, всё ещё обмахиваясь веером, хотя в комнате было не жарко. Уинин села не сразу. Лань Хэ поставил рядом с собой подушку. Она посмотрела на неё. Потом на него. Он ничего не сказал. Просто ждал. После разговора с Мэн Яо спорить с этим молчанием было бы слишком лицемерно. Она села. Цзян Чэн заметил. Промолчал. Исторический рост продолжался. Лань Сичэнь снял первую печать. Человек Не — вторую. Шкатулка открылась. Внутри лежали несколько старых свитков, тонкая тетрадь в тёмной обложке и маленькая деревянная табличка с пометками. Хуайсан указал веером на тетрадь. — Вот она. Вероятно. Цзян Чэн нахмурился. — Вероятно? — Если бы люди подписывали редкие опасные рукописи словами “вот именно та редкая опасная рукопись, которую ищут люди в крайне подозрительной ситуации”, жить было бы проще. Вэй Усянь поднял палец. — Я согласен с Не-сюном. Цзян Чэн скривился. — Это не делает его фразу лучше. Хуайсан тихо вздохнул. — Я так старался быть полезным. — И был, — сказала Уинин. Хуайсан посмотрел на неё поверх веера. Взгляд задержался. Он тоже видел разговор с Мэн Яо. Не весь. Но достаточно. И теперь смотрел на неё с тем самым вопросом, который в будущем, возможно, превратится в план: зачем ты сама подошла к опасному человеку? Уинин не стала отвечать взглядом. Не сейчас. Хуайсан тоже не стал спрашивать. Пока. Лань Сичэнь положил тетрадь на стол и аккуратно открыл. Страницы были старыми, местами потемневшими. Почерк — неровный, но не небрежный. На полях виднелись схемы: круги, обратные связки, линии, похожие то на заклинательские печати, то на путевые карты. Несколько символов Уинин не знала. Но некоторые узнала. Не дословно. По принципу. Обратная тяга. След проклятия. Не снятие, а возвращение направления. Она наклонилась ближе. Лань Хэ сразу поставил локоть так, чтобы она могла опереться, если усталость снова ударит. Очень незаметно. Ужасно заметно для неё. — Это оно, — сказала Уинин тихо. Вэй Усянь уже был рядом. Разумеется. Он смотрел на схему так, будто голодный человек увидел еду и одновременно яд. — Не совсем талисман, — сказал он. — Скорее связка. Лань Ванцзи стоял за его плечом. — Опасная. — Мгм. Очень. И очень умная. Цзян Чэн нахмурился сильнее. — Объясни человечески. Вэй Усянь поднял глаза. — Ты просишь меня или госпожу Чжоу? Цзян Чэн посмотрел на него. — Того, кто быстрее скажет без любовного взгляда на бумажку. Вэй Усянь прижал руку к груди. — Ранен. Уинин сказала: — Обычное снятие проклятия пытается разорвать связь между жертвой и воздействием. Эта схема делает другое. Она усиливает след настолько, чтобы проклятие показало обратный путь к тому, кто его запустил. Цзинь Цзысюань медленно сел. — То есть к человеку, наложившему проклятие на Цзинь Цзысюня? — Если всё сработает, — сказал Вэй Усянь, уже совсем серьёзно. — Да. Цзинь Лин с лежанки тут же попытался приподняться. Вэнь Цин даже не повернулась: — Лежать. — Я просто слушаю! — Горизонтально. Цзинь Лин с ненавистью лёг обратно. — Диктатура. — Медицина, — хором сказали Вэнь Цин, Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань. Все трое замолчали. В комнате повисла пауза. Цзинъи медленно поднял руку. — Это было прекрасно. Цзинь Лин закрыл лицо рукой. — Я вас всех ненавижу. — Тёплая ловушка, — напомнил Вэй Усянь. — Особенно вас. Яньли улыбнулась так тихо, что даже тяжесть рукописи на столе на миг стала легче. Лань Сичэнь осторожно перевернул страницу. — Здесь указано, что связка требует исходного следа проклятия. Не просто крови или вещи жертвы. Нужен материал, в котором проклятие проявилось ярче всего. Цзинь Цзысюань выдохнул: — Раны Цзинь Цзысюня. Вэнь Цин подошла ближе. — Или повязки, снятые с поражённых участков. Если их не уничтожили. Цзинь Цзысюань побледнел. — Их должны хранить врачи. Уинин посмотрела на него. Он сам понял. Должны. В Башне Кои это слово сегодня ничего не гарантировало. Цзян Чэн резко сказал: — Проверить сейчас. — Нет, — сказала Уинин. Он повернулся к ней. — Почему? — Потому что если они ещё на месте, резкое движение их погубит. Если не на месте, мы покажем, что заметили пропажу раньше времени. Нужно отправить кого-то с естественной причиной. Вэнь Цин сказала: — Меня. Все посмотрели на неё. Она подняла бровь. — Что? Я врач. Цзинь Цзысюнь связан с делом о проклятии и засаде. Я могу потребовать проверить его состояние и медицинские записи. Цзинь Цзысюань кивнул. — Я дам распоряжение. — Не письменно, — сказала Уинин. — Устно. При свидетелях, но без лишних деталей. И с вами должен пойти кто-то от Цзинь Цзысюаня, кто не даст врачам сказать, что повязки “случайно” уничтожены до проверки. Цзян Чэн сказал: — И кто-то Цзян. Вэнь Цин посмотрела на него. — Не нужен мне хвост. — Это не хвост, это угроза. — Тем более не нужен. Уинин спокойно вмешалась: — Нужен. Но не рядом с вами. Пусть человек Цзян стоит у коридора и будет виден. Врачебная проверка — ваша. Политическое давление — их. Вэнь Цин помолчала. — Приемлемо. Цзян Чэн коротко кивнул. — Хорошо. Хуайсан тихо кашлянул. — Есть ещё кое-что. В комнате стало тише. Он закрыл веер. Полностью. И сразу перестал выглядеть бесполезным. Даже Цзян Чэн это заметил. — В хранилище, — сказал Хуайсан, — вещи ордена Не действительно перенесли. Но не просто так. Список переносимых сундуков был переписан. Лань Сичэнь кивнул. — В старом списке стояли шесть сундуков. В новом — пять. Цзинь Цзысюань резко поднял голову. — Один исчез? — Нет, — сказал Хуайсан. — Был добавлен. Пауза. Вэй Усянь медленно улыбнулся. Уже не смешно. — О. Хуайсан кивнул. — Именно. Один из сундуков не наш. Он был поставлен среди вещей Не так, будто прибыл с нами. Снаружи — обычный дорожный сундук. Внутри… Он замолчал. Лань Сичэнь продолжил мягче: — Внутри были пустые амулетные основы, несколько испорченных талисманов и обрывки бумаги с остатками тёмной энергии. Недостаточно, чтобы доказать прямую связь с засадой. Но достаточно, чтобы при удобном обнаружении возник вопрос к ордену Не. Не Хуайсан улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — Или к людям, которые якобы копались в наших вещах. Уинин почувствовала, как у неё похолодели пальцы. — Нас хотели поймать на поиске. Хуайсан посмотрел на неё. — Думаю, да. Цзян Чэн резко выругался. Даже Лань Сичэнь сделал вид, что не услышал. Цзинь Цзысюань сжал кулаки. — Кто имел доступ к хранилищу? Адепт Цзинь ответил сразу: — Управляющие внутреннего корпуса, двое старших слуг, ответственный за гостевые вещи и люди, которые переносили сундуки. Список я уже взял. Он достал сложенный лист. Цзинь Цзысюань принял его. — Хорошо. Хуайсан тихо добавил: — Только есть проблема. Цзян Чэн посмотрел на него. — Одна? — Ах, глава Цзян, вы так верите в мою способность приносить больше бед, это почти трогательно. — Проблема. Хуайсан вздохнул. — Если мы прямо сейчас объявим о подброшенном сундуке, человек, который это сделал, отступит. Скажет, что это ошибка слуг, путаница, чужая попытка опорочить Цзинь. Если промолчим — он может попытаться использовать сундук позже. Вэй Усянь сказал: — Значит, сундук должен остаться там. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Под наблюдением. — Конечно под наблюдением. Лань Чжань, я уже почти приличный. — Нет. — Ну, почти-почти. Цзян Чэн сказал: — Оставить ловушку как ловушку для того, кто её поставил. Уинин кивнула. — Да. Но нужно сменить условия. Он думает, что сундук может сработать против нас. Пусть думает дальше. А мы будем смотреть, кто попытается направить к нему чужое внимание. Хуайсан разглядывал её очень внимательно. — Госпожа Чжоу, вы пугающе быстро думаете неприятные вещи. Уинин ответила: — Вы тоже. — Я слаб и бесполезен. — Это не мешает. Хуайсан на мгновение прикрыл веером лицо. В этот раз, кажется, действительно чтобы спрятать улыбку. Цзинъи прошептал Чжэню: — Они страшно похожи. Лань Хэ, сидящий рядом с Уинин, сказал тихо: — Я говорил. Уинин повернула к нему голову. — Ты сейчас решил напомнить? — Да. — Невыносимо. Цзян Чэн тут же сказал: — Первое твоё. Уинин уставилась на него. Лань Хэ моргнул. Цзинъи медленно вдохнул, словно увидел рождение новой религии. — Глава Цзян начал считать. Цзян Чэн понял, что сказал. Лицо его стало каменным. — Забудьте. — Никогда, — сказал Вэй Усянь с восторгом. — Я тебя убью. — Семейная тёплая ловушка становится опаснее. Лань Ванцзи спокойно поставил перед Вэй Усянем ещё одну чашку. — Пей. — Лань Чжань, сегодня меня лечат чаем чаще, чем Цзинь Лина лекарством. Цзинь Лин с лежанки поднял руку. — Не возражаю. Пусть страдает. В комнате впервые за долгое время рассмеялись почти все. Не громко. Не свободно. Но настоящим смехом людей, которые только что поняли, что выжили ещё один час. А потом Лань Сичэнь перевернул ещё одну страницу. И смех ушёл. — Здесь есть предупреждение, — сказал он. — Связка обратного следа не только указывает на источник. Если источник достаточно силён или заранее подготовлен, он может почувствовать обратное движение. Вэй Усянь склонился к странице. — То есть если мы попробуем вернуть след, он поймёт, что его ищут. — Да, — сказал Лань Сичэнь. Вэнь Цин нахмурилась. — Значит, нужно быть уверенными, что в момент использования связки рядом будут люди, способные удержать последствия. Вэй Усянь уже открыл рот. Уинин, Лань Хэ, Лань Ванцзи, Цзян Чэн и Вэнь Цин одновременно посмотрели на него. Он замер. — Что? Цзян Чэн сказал: — Даже не думай. — Я ничего не сказал! Вэнь Цин холодно: — Лицом сказал. Уинин добавила: — И плечами. Лань Хэ тихо: — И дыханием. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи. — Лань Чжань, скажи им, что они преувеличивают. Лань Ванцзи ответил: — Нет. Вэй Усянь закрыл лицо руками. — Я окружён предателями. Цзинь Лин пробормотал: — Наконец-то. Яньли мягко сказала: — А-Сянь, ты не будешь делать это один. И вот после её слов шутка умерла окончательно. Вэй Усянь опустил руки. — Шицзе… — Нет, — сказала она. Тихо. Но так, что даже Цзян Чэн не стал добавлять. — Ты не будешь защищать нас, исчезая за всех. Не сегодня. Вэй Усянь смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Лань Ванцзи. На Лань Хэ. На Цзинь Лина, лежащего бледным и злым, но живым. На Уинин. И она поняла: он слышит. Не полностью. Такие привычки не ломаются одной фразой. Но слышит. — Хорошо, — сказал он наконец. Лань Ванцзи тихо повторил: — Хорошо. Как закрепление. Как печать. Хуайсан опустил взгляд на рукопись. Он больше не улыбался. И выглядел в этот момент очень молодым. Не будущим режиссёром чужих судеб. Не опасным врагом. Не бесполезным младшим братом. Просто юношей, который смотрел на схему, способную привести к человеку, угрожающему его брату, и понимал слишком много. Уинин заметила, как крепче сжались его пальцы на веере. — Господин Не, — сказала она тихо. Он поднял глаза. — Да? — Не ходите туда один. Хуайсан замер. В комнате стало чуть тише. Она не уточнила, куда. К хранилищу. К подозрениям. К Мэн Яо. К будущей мести. К любой двери, где он решит, что раз взрослые не видят достаточно, он сам станет глазами и ножом. Хуайсан понял. И впервые за весь день не спрятался за веером сразу. — Госпожа Чжоу, — сказал он мягко, — вы тоже. Лань Хэ рядом с ней очень тихо выдохнул. Цзян Чэн хмыкнул: — Наконец-то кто-то ей это сказал не из нашей стороны. Уинин посмотрела на него. — Не начинайте. — Я уже начал. — Вижу. Хуайсан снова прикрылся веером. Но теперь за ним точно была улыбка. — Кажется, я пришёл в очень странную комнату. Цзинъи сказал: — Вы быстро привыкнете. Или сломаетесь. Тут как повезёт. Цзинь Лин добавил: — Мы пока не решили. Хуайсан посмотрел на них обоих. — Удивительно утешительно. — Это наша сильная сторона, — сказал Цзинъи. — Нет, — одновременно сказали Лань Хэ и Цзинь Лин. И снова — почти смех. Почти семья. Почти передышка. Но рукопись лежала на столе. Подброшенный сундук ждал в хранилище. Повязки Цзинь Цзысюня могли исчезнуть в любой момент. Мэн Яо уже понял, что Уинин видит его метод. И где-то в Башне Кои, под золотом, цветами и остывающими чашами после праздника, снова двигалась чужая рука. Только теперь, впервые, они двигались не вслепую. И не по одному.
