В отражении будущего

В Башне Кои после ухода первой группы тишина держалась недолго.       Она вообще не умела держаться в местах, где слишком много людей делали вид, что всё под контролем.       Сначала был разговор.       Не разговор даже — вскрытие старой раны без вина, без ножа и без права отвернуться.       После него Вэй Усянь сидел в тени у ширмы, уже не пытаясь улыбаться так, будто всё можно превратить в шутку. Лань Ванцзи был рядом, ладонь всё ещё держала его за руку — крепко, почти бездвижно, как удерживают не тело, а человека от старой привычки исчезать внутрь себя. Цзян Чэн стоял чуть в стороне, отвернувшись к окну, но уйти не уходил.       Это уже было чем-то.       Плохим, болезненным, разбитым.       Но чем-то.       Лань Сичэнь молчал. Не Минцзюэ тоже. Не Хуайсан сидел почти неподвижно, и только веер в его руках выдавал, что он уже трижды хотел спрятаться за ним, но каждый раз вспоминал: не один, не за всех, сначала сказать дагэ.       Поэтому, когда в дверь едва слышно постучали, он не вскочил.       Он посмотрел на Не Минцзюэ.       Тот сразу заметил.       — Твой человек?       Хуайсан тихо ответил:       — Похоже.       — Один?       — Должен быть.       — Должен?       Хуайсан поморщился.       — Дагэ, я очень стараюсь быть честным, но если ты будешь придираться к каждому слову, я умру раньше твоих врагов.       Не Минцзюэ посмотрел на него.       Хуайсан поднял обе руки.       — Проверяем.       Один из людей Не открыл дверь не полностью — ровно настолько, чтобы принять сложенную полоску бумаги и увидеть лицо того, кто её передал. Никакого поклона. Никакого громкого доклада. Человек исчез так же быстро, как появился.       Хуайсан развернул записку.       Прочитал.       И сразу перестал выглядеть хоть сколько-нибудь растерянным.       Вот это было плохим знаком.       Не Минцзюэ протянул руку:       — Покажи.       Хуайсан отдал.       Без спора.       И это было ещё хуже.       Не Минцзюэ быстро прочитал короткую строку, нахмурился и передал Лань Сичэню.       Лань Сичэнь прочитал вслух, потому что в этой комнате уже хватило тайн:       — “Первая группа вышла без задержки. На пристани чисто. Слишком чисто”.       Цзян Чэн резко повернулся.       — Что значит “слишком чисто”?       Хуайсан медленно закрыл веер.       — Значит, их не остановили.       — Это хорошо.       Вэй Усянь, всё ещё бледный, поднял глаза.       — Не обязательно.       Цзян Чэн посмотрел на него. Зло по привычке, тревожно по сути.       — Ты молчи. У тебя сотрясение, отсутствие ядра и талант говорить ужасные вещи в самый неподходящий момент.       В комнате снова стало очень тихо.       Цзян Чэн понял, что сказал.       Вэй Усянь тоже.       Лань Ванцзи чуть сильнее сжал его руку.       Вэй Усянь моргнул, потом вдруг очень слабо улыбнулся.       — Сразу три пункта? А-Чэн, я почти польщён.       — Я сказал молчи.       — Но ты сказал это с заботой.       — Я сказал это с желанием тебя придушить.       — Семейная разновидность заботы.       Цзян Чэн сжал зубы.       — Ещё слово.       Вэй Усянь замолчал.       Не потому что испугался.       Потому что Лань Ванцзи очень тихо сказал:       — Отдыхай.       И после разговора о ядре это слово перестало быть приказом.       Оно стало просьбой.       Хуайсан смотрел на них троих с таким лицом, будто перед ним одновременно открылась древняя рукопись, кровоточащая рана и семейный спор, в который лучше не попадать даже случайным взглядом.       Но записка в руке была важнее.       — Я поставил людей на служебном выходе и на пристани, — сказал он. — Они должны были сообщить только если что-то пойдёт не так.       Не Минцзюэ нахмурился сильнее.       — Но сообщили, что всё прошло хорошо.       — Именно, — тихо сказал Хуайсан.       Лань Сичэнь опустил взгляд на записку.       — Значит, сами сочли это неправильным.       — Они не умные настолько, чтобы строить сложные выводы, — мягко сказал Хуайсан. — Но они достаточно умные, чтобы понимать: если в доме, где ночью украли рукопись, после этого беспрепятственно выходит группа с молодой госпожой Цзинь, ребёнком, ранеными и слишком важными свидетелями — это не удача.       Цзян Чэн резко сказал:       — Их могли не узнать.       Вэй Усянь тихо:       — Могли.       Цзян Чэн:       — Но ты так не думаешь.       Вэй Усянь помолчал.       — Я думаю, Уинин сказала бы, что слишком гладкая дорога — тоже действие.       Хуайсан медленно поднял взгляд.       — Почти дословно.       Лань Ванцзи повернулся к нему.       — Что?       Хуайсан сжал записку кончиками пальцев.       — У меня есть ещё один человек ближе к водному выходу. Он передал не письмо, а слова. Коротко. “Госпожа Чжоу смотрела на пристань так, будто уже видит засаду дальше”. И потом: “Слишком легко”.       Цзян Чэн выругался.       Грубо.       Очень по-юньмэнски.       Лань Сичэнь не сделал замечания.       Даже Лань Ванцзи не сделал.       Что само по себе говорило о серьёзности ситуации.       — Значит, они добрались? — спросил Цзян Чэн.       Хуайсан покачал головой.       — Нет. Это было на выходе. Последнее, что мы знаем: они сели на лодки. Письмо из Пристани Лотоса, если они его отправят, не успеет вернуться сюда раньше, чем нам нужно будет уходить.       Цзян Чэн сделал шаг к двери.       — Тогда уходим сейчас.       — Нет, — сказал Вэй Усянь.       Все посмотрели на него.       Цзян Чэн медленно повернулся.       — Ты сейчас серьёзно решил мне возразить?       Вэй Усянь устало потёр переносицу, поморщился, потому что голова тут же отозвалась болью, и получил за это молчаливый, очень тяжёлый взгляд Лань Ванцзи.       — Я не говорю остаться, — сказал он. — Я говорю: если нас хотят поймать на выходе, просто “уходим сейчас” — это ровно то, чего от нас ждут.       Цзян Чэн открыл рот.       Закрыл.       Это тоже было событием.       Не Минцзюэ скрестил руки.       — Значит, меняем выход.       Хуайсан покачал головой.       — Если они умны, все очевидные выходы уже смотрят. Главный путь. Служебный ход. Водная пристань. Конюшни. Сады.       — Тогда пробиваемся, — сказал Цзян Чэн.       — И дарим им шум, свидетелей и возможность сказать, что главы Цзян, Не, Лань и Вэй Усянь устроили драку в Башне Кои после ночного нападения? — спросил Хуайсан почти нежно.       Цзян Чэн посмотрел так, будто всё-таки хотел пробиться хотя бы через него.       Хуайсан спрятался за веером.       — Я просто сказал.       Не Минцзюэ коротко:       — Говори дальше.       Хуайсан замер.       Потом опустил веер.       — Дальше неприятнее.       — Я заметил, — сказал Цзян Чэн.       — Нас могли отпустить первой группой специально, — продолжил Хуайсан. — Потому что первая группа была очевидной целью: молодая госпожа Цзинь, наследник, раненые дети, свидетели засады. Если бы ударили по ним, все решили бы: да, это главный ход. Но если их пропустили…       Лань Сичэнь тихо закончил:       — Значит, хотят, чтобы мы поверили, будто путь свободен.       — Или чтобы мы расслабились после того, как они добрались, — сказал Вэй Усянь. — Мы начнём думать о воссоединении, лечении, следующем шаге. А не о том, что нас ждут.       Цзян Чэн сжал кулаки.       — Идеальный момент.       Никто не спросил “для чего”.       Все знали.       В комнате сейчас были люди, которых нельзя было легко устранить в бою, если они собраны и холодны.       Но они не были холодны.       Не после разговора о ядре.       Вэй Усянь был физически слаб, эмоционально вскрыт, беззащитен в самом опасном смысле: не потому что не мог атаковать, а потому что мог снова решить, что его телом можно закрыть чужую боль.       Лань Ванцзи был тих, но в его тишине стояла такая вина, что любой, кто умел видеть трещины, понял бы: ударь по Вэй Усяню — и Ханьгуан-цзюнь может перестать считать цену.       Цзян Чэн дрожал от ярости, боли и нового знания, которое ещё не успело стать частью него.       Лань Сичэнь только начал принимать, что его доверие к Мэн Яо могло быть не добротой, а воротами.       Не Минцзюэ был готов рубить.       Хуайсан был готов думать.       И оба варианта могли стать ловушкой.       — Не разделяться, — сказал Лань Ванцзи.       Все повернулись к нему.       Он смотрел на Вэй Усяня, но говорил уже для всех:       — Никто не выходит один. Никто не преследует один. Никто не остаётся прикрывать один.       Цзян Чэн криво усмехнулся.       — Это ты ему или всем нам?       Лань Ванцзи поднял глаза.       — Да.       Вэй Усянь вдруг очень тихо фыркнул.       Почти без сил.       — Вот теперь я точно под надзором.       — Ты был под надзором ещё утром, — сказал Цзян Чэн.       — А-Чэн, это звучит почти как забота.       — Ещё слово — и станет угрозой.       Лань Ванцзи тихо:       — Отдыхай.       — Вы сговорились.       — Да, — сказал Цзян Чэн.       Вэй Усянь на миг замолчал.       Потом почему-то улыбнулся.       Уже не как повязкой.       Устало.       Живо.       — Непривычно приятно.       Цзян Чэн отвернулся первым.       — Заткнись.       Но голос сорвался совсем не на злости.       Хуайсан осторожно кашлянул.       — Раз уж семейное проклятие немного стабилизировалось…       Не Минцзюэ посмотрел на него.       — Хуайсан.       — План. Я перехожу к плану.       — Быстро.       Хуайсан разложил на столе небольшую схему Башни Кои. Не официальную. Слишком точную для гостя и слишком грязную по краям для библиотечного документа.       Лань Сичэнь посмотрел на неё.       — Не-гунцзы.       Хуайсан сразу сказал:       — Я очень боюсь заблудиться в больших домах.       Цзян Чэн глухо:       — Конечно.       Не Минцзюэ стиснул переносицу.       — Потом поговорим.       — Я уже боюсь.       — Хорошо.       — Это было слишком честно, дагэ.       — План.       Хуайсан ткнул веером в одну из линий.       — Мы не идём тем же путём, что первая группа. Не идём через главный выход. Не идём через пристань. Не уходим все вместе явно.       Цзян Чэн нахмурился.       — Ты только что сказал не разделяться.       — Я сказал “явно”. Это другое.       Вэй Усянь чуть приподнял бровь.       — О, вот теперь звучит как Не-сюн.       Хуайсан сделал страдальческое лицо.       — Вэй-сюн, я умоляю, не хвали меня так, будто я уже стал подозрительным.       — Ты был подозрительным ещё до завтрака.       — Неправда. Я был тревожным.       — Это у тебя форма подозрительности.       Не Минцзюэ:       — Оба. План.       Оба замолчали.       Почти одновременно.       Лань Сичэнь, несмотря на всё, устало закрыл глаза на мгновение.       Возможно, чтобы не улыбнуться.       Хуайсан продолжил:       — Мы создаём видимость, что задерживаемся. Лань Сичэнь и дагэ официально идут говорить с хозяевами Башни Кои о расследовании ночного нападения. Цзян Чэн — требует объяснений по поводу слухов о своей сестре и Вэй Усяне. Это будет шумно, неприятно и очень правдоподобно.       Цзян Чэн холодно сказал:       — Я рад, что моя личность стала частью маскировки.       Хуайсан мягко улыбнулся.       — Очень сильной.       — Не льсти.       — Боюсь.       — Хорошо.       Хуайсан быстро вернулся к схеме:       — Вэй-сюн остаётся “слишком плохо себя чувствующим”, чтобы присутствовать.       Вэй Усянь поднял палец.       — Вообще-то я действительно…       Три взгляда.       Лань Ванцзи.       Цзян Чэн.       Не Минцзюэ.       Вэй Усянь медленно опустил палец.       — Прекрасно. Я беспомощная приманка. Очень унизительно.       Лань Ванцзи сказал:       — Не приманка.       Цзян Чэн добавил:       — И не беспомощная. Просто сейчас лучше бы тебе быть подальше от решений.       Вэй Усянь посмотрел на него.       — Это была забота?       — Это было предупреждение.       — Всё ещё считаю заботой.       — Ошибаешься.       Лань Ванцзи спокойно:       — Забота.       Цзян Чэн резко повернулся.       — Ты на чьей стороне?       — Вэй Ина.       Вэй Усянь закрыл лицо рукавом.       — Лань Чжань, нельзя так прямо, я ранен.       Хуайсан тихо прошептал:       — Они всегда такие?       Лань Сичэнь почти так же тихо:       — Надеюсь.       Не Минцзюэ уже явно жалел, что получил доступ к чужим семейным драмам.       — Хуайсан.       — Да-да.       Хуайсан ткнул в другую линию.       — На самом деле Вэй-сюн и Ханьгуан-цзюнь выйдут первыми, но не наружу. Внутренним переходом к старому складу благовоний. Там есть выход в закрытый двор, откуда можно попасть к малой дороге за кухонными постройками. Дальше — к лодке, но не на основной пристани.       Лань Ванцзи сразу сказал:       — Вэй Ин идёт не один.       Хуайсан моргнул.       — Разумеется, с вами.       — И ещё один.       Цзян Чэн сказал:       — Я.       Вэй Усянь резко поднял голову.       — А-Чэн…       — Закрой рот. Если кто-то попробует утащить тебя через окно, я хотя бы получу возможность ударить его первым.       — Очень трогательная причина.       — Я могу сформулировать грубее.       — Не надо, у меня сотрясение.       — Вот и помолчи.       Хуайсан посмотрел на Лань Ванцзи, потом на Цзян Чэна, потом на Вэй Усяня.       — Хорошо. Тогда первая подгруппа: Вэй-сюн, Ханьгуан-цзюнь, глава Цзян. Но вы должны идти тихо.       Цзян Чэн:       — Я умею.       Вэй Усянь:       — Он говорит так, будто это правда.       Цзян Чэн:       — Я могу идти тихо, если рядом никто не делает глупостей.       Вэй Усянь:       — То есть редко.       Лань Ванцзи:       — Вэй Ин.       Вэй Усянь послушно:       — Молчу.       Хуайсан, уже с видом человека, который понял, что планировать побег с этими людьми — отдельный вид духовного испытания, продолжил:       — Вторая подгруппа — Лань Сичэнь, дагэ и я. Мы задержимся на виду ещё немного, чтобы казалось, будто основные главы всё ещё здесь. Потом выйдем другим ходом.       Не Минцзюэ сразу сказал:       — Ты идёшь со мной.       — Я сам это сказал.       — Повторяю для ясности.       Хуайсан вздохнул:       — Такая забота убьёт мою таинственность.       — Отлично.       — Дагэ.       Лань Сичэнь мягко сказал:       — Сейчас, возможно, таинственность стоит временно принести в жертву.       Хуайсан посмотрел на него с предательской болью.       — Даже вы, брат Сичэнь?       — Особенно я.       И это прозвучало спокойнее, чем было на самом деле.       Потому что Лань Сичэнь всё ещё держал в себе другое: Мэн Яо, доверие, будущую опасность, и только что услышанное “не доверять пониманию”. Но именно поэтому он теперь стоял ровнее. Не холоднее — нет. Лань Сичэнь не умел становиться холодным по-настоящему.       Но мог стать внимательнее.       Хуайсан сложил схему.       — И ещё одно. Если нас действительно ждут, они могут не нападать сразу. Могут попытаться разделить нас сообщением. Криком. Видимостью раненого. Чужим голосом.       Цзян Чэн мрачно сказал:       — Или слухом, что первая группа перехвачена.       Вэй Усянь поднял глаза.       Вот это попало.       Если кто-то крикнет, что Яньли, Жулань, дети, А-Юань, кто угодно — в опасности…       Он бы побежал.       Раньше.       Сейчас он почувствовал, как рука Лань Ванцзи сжалась на его запястье.       Не больно.       Напоминание.       Не один.       Вэй Усянь медленно кивнул.       — Я не побегу.       Цзян Чэн резко посмотрел на него.       — Повтори.       — А-Чэн…       — Повтори.       Вэй Усянь сжал губы.       Потом сказал:       — Я не побегу один.       Лань Ванцзи тихо:       — Хорошо.       Цзян Чэн отвернулся.       — Посмотрим.       Но плечи у него чуть опустились.       Совсем немного.       Хуайсан сделал вид, что не заметил, потому что иногда его дар выживания всё-таки работал.       — Тогда уходим не сейчас, — сказал он. — Через время, достаточное, чтобы те, кто следит, решили: мы получили новости о первой группе и успокоились.       Не Минцзюэ нахмурился.       — Сколько?       — Четверть часа.       — Долго.       — Коротко.       — Хуайсан.       — Достаточно, — сказал он уже без привычного смягчения. — Если уйдём сразу после записки, покажем, что нас предупредили. Если будем ждать слишком долго, дадим им время перестроиться. Четверть часа — хорошо.       Не Минцзюэ посмотрел на него.       Не как на младшего брата, который опять прячется за веером.       Как на человека, чью мысль нужно оценить.       Потом кивнул.       — Хорошо.       Хуайсан на мгновение растерялся.       Почти смешно.       Почти больно.       — Хорошо, — повторил он тише.       Лань Сичэнь увидел это.       И, кажется, тоже понял: иногда будущее меняется не огромной победой, а тем, что старший брат впервые не отмахнулся.       Четверть часа оказалась длиннее двух дней.       Вэй Усянь сидел молча.       Это само по себе было тревожным знаком.       Лань Ванцзи проверил его повязку, заставил выпить остаток лекарства и не сказал ни слова, когда Вэй Усянь поморщился от горечи. Только подал воду.       Цзян Чэн стоял у окна.       Потом резко подошёл и поставил перед Вэй Усянем чашку.       — Пей.       Вэй Усянь посмотрел на чашку.       — Это что?       — Вода.       — Я уже пил.       — Пей ещё.       Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи.       Тот спокойно сказал:       — Пей.       Вэй Усянь взял чашку двумя руками.       — Вас стало слишком много.       Цзян Чэн буркнул:       — Привыкай.       И отошёл.       Вэй Усянь опустил взгляд в воду.       Не улыбнулся.       Но пальцы на чашке дрогнули уже не от страха.       Когда четверть часа прошла, Хуайсан встал.       — Пора.       В комнате все сразу стали другими.       Не спокойнее.       Собраннее.       Вэй Усянь попытался подняться сам. Получил взгляд Лань Ванцзи и руку Цзян Чэна одновременно.       Он замер.       — Я могу встать.       — Можешь, — сказал Цзян Чэн. — Поэтому встанешь не один.       — Это логика?       — Это приказ.       Лань Ванцзи уже поддерживал его с другой стороны.       Вэй Усянь вздохнул.       — Я чувствую себя окружённым.       — Наконец-то, — сказал Цзян Чэн.       Лань Ванцзи тихо:       — Хорошо.       Вэй Усянь вдруг не нашёл, что ответить.       Их первая подгруппа вышла не через дверь, у которой ждали бы.       Не через коридор, где слухи уже могли поставить глаза.       Через узкий внутренний проход, спрятанный за декоративной панелью, которую Хуайсан, разумеется, “совершенно случайно заметил” раньше.       Цзян Чэн посмотрел на него перед уходом.       — Ты пугающий.       Хуайсан прижал веер к груди.       — Я? Я просто хорошо боюсь.       Цзян Чэн хмыкнул.       — Хорошо. Бойся дальше.       — Это самое странное одобрение, которое я получал.       — Не привыкай.       Вэй Усянь уже у прохода тихо сказал:       — Не-сюн.       Хуайсан посмотрел на него.       — Не играй один.       Хуайсан на мгновение перестал быть смешным.       Потом кивнул.       — Не буду.       Не Минцзюэ за его спиной добавил:       — Не будет.       Хуайсан вздохнул.       — Теперь точно не буду.       Дверная панель закрылась за первой подгруппой почти бесшумно.       И сразу после этого, словно сама Башня Кои ждала именно этого момента, снаружи коридора раздались шаги.       Не быстрые.       Не боевые.       Вежливые.       Лань Сичэнь поднял взгляд.       Не Минцзюэ положил руку на рукоять сабли.       Хуайсан медленно раскрыл веер.       На этот раз не чтобы спрятаться.       Чтобы закрыть лицо ровно настолько, насколько нужно.       В дверь постучали.       Мягко.       Почтительно.       И голос Мэн Яо сказал снаружи:       — Цзэу-цзюнь? Чифэн-цзунь? Простите за беспокойство. Господин Цзинь просит вас пройти в зал. Возникли новые сведения по ночному нападению.       Хуайсан закрыл глаза на один вдох.       Потом открыл.       Слишком легко.       Слишком вовремя.       Значит, Уинин была права.       Ловушка ещё только начиналась.

***

      Не Хуайсан вдруг понял неприятную вещь.       Он не знал, как мыслит его будущая версия.       Не по-настоящему.       Он знал только обрывки: зеркало, дети из будущего, Луаньцзан, смерть брата, слишком позднее возмездие, человек, который выбрал жестокость и довёл её до конца. Всё это звучало как кто-то другой.       Как страшная легенда о нём самом.       Но легенды не появляются из пустоты.       И сейчас, стоя в комнате Башни Кои с веером в руке, с дагэ за спиной, с Лань Сичэнем рядом и с голосом Мэн Яо за дверью, Хуайсан впервые попробовал не испугаться будущего себя.       А понять.       Не стать им.       Нет.       От одной мысли об этом под кожей становилось холодно.       Но хотя бы на вдох представить: **как бы он смотрел на эту дверь?**       Не как младший брат, которому хочется спрятаться за Не Минцзюэ.       Не как трус, которому проще сказать “я ничего не знаю”.       А как человек, которому нельзя позволить себе роскошь смотреть прямо только на то, что видно.       За дверью Мэн Яо снова мягко сказал:       — Цзэу-цзюнь? Чифэн-цзунь?       Лань Сичэнь уже хотел ответить.       Хуайсан едва заметно поднял руку.       Лань Сичэнь остановился.       Не Минцзюэ посмотрел на брата.       Не резко.       Внимательно.       И от этого у Хуайсана что-то болезненно дрогнуло в груди.       Он не отмахнулся.       Дагэ не отмахнулся.       Значит, можно было думать вслух.       Только осторожно.       Хуайсан прикрыл лицо веером и тихо, почти беззвучно сказал:       — Он пришёл слишком вовремя.       Не Минцзюэ ответил так же тихо:       — Значит, следил.       — Или ему сообщили.       Лань Сичэнь чуть нахмурился.       — О чём именно?       Хуайсан посмотрел на декоративную панель, за которой исчезли Вэй Усянь, Лань Ванцзи и Цзян Чэн.       — Что часть людей ушла. Или что мы получили записку. Или что мы можем уйти.       — То есть, — тихо сказал Лань Сичэнь, — это проверка.       — Да.       Хуайсан почувствовал, как странно ложится это слово.       Неуверенно.       Но верно.       Проверка.       Если они откажутся — покажут настороженность.       Если пойдут все — ловушка получит слишком много целей в одном месте.       Если останутся — их можно будет прижать в комнате.       Если разделятся — ещё лучше.       Будущий он, наверное, улыбнулся бы.       От этой мысли Хуайсану захотелось вымыть руки.       — Не Хуайсан, — тихо сказал Не Минцзюэ.       Он вздрогнул.       Дагэ редко называл его полным именем без гнева.       Сейчас в голосе гнева не было.       Была опора.       — Говори.       Хуайсан на мгновение закрыл глаза.       И сказал:       — Нам нужно пойти.       Лань Сичэнь внимательно посмотрел на него.       — Почему?       — Потому что если мы не пойдём, он поймёт, что мы ждём удара. А если пойдём неправильно, нас поведут туда, где удар уже готов.       Не Минцзюэ нахмурился.       — “Неправильно”?       Хуайсан сглотнул.       — Так, как он хочет.       За дверью Мэн Яо всё ещё ждал.       Терпеливо.       Слишком терпеливо.       И именно это было неприятнее всего.       Мэн Яо никогда не торопил людей грубо. Он давал им самим почувствовать неловкость, самим открыть дверь, самим сделать шаг навстречу. Будто всё происходило естественно.       Хуайсан вдруг подумал: **вот так, наверное, и начинается.**       Не с ножа.       С любезности, которой стыдно отказать.       Он чуть громче сказал:       — Мэн-гунцзы, простите. Чифэн-цзунь сейчас говорит с Цзэу-цзюнем. Что за новые сведения?       Пауза за дверью была совсем короткой.       Почти незаметной.       Но Хуайсан услышал её.       Не ушами.       Кожей.       Мэн Яо не ожидал, что ответит он.       — Не-гунцзы, — мягко сказал тот. — Простите, я не хотел тревожить вас. Господин Цзинь получил сообщение от людей, осматривавших северный двор. Там нашли следы ночных нападавших.       Северный двор.       Хуайсан опустил взгляд на схему.       Северный двор был далеко от того пути, по которому ушла первая подгруппа.       Слишком далеко.       Ложная приманка?       Или наоборот — отвлекающий шум, чтобы именно туда они не пошли?       Будущий он, наверное, не стал бы угадывать.       Будущий он искал бы, кто выигрывает при каждом выборе.       Хуайсан медленно вдохнул.       Если они идут в северный двор — их уводят от Вэй Усяня и Лань Ванцзи.       Если не идут — Мэн Яо понимает, что они не верят.       Если отправляют людей — этих людей можно перехватить.       Если зовут всех сюда — показывают страх.       Значит…       Нужно дать ему то, что он ожидает.       Но не полностью.       Хуайсан тихо сказал:       — Дагэ, сердись.       Не Минцзюэ медленно повернул к нему голову.       — Что?       — На меня. Или на ситуацию. Лучше на ситуацию. Но громко.       Лань Сичэнь понял быстрее и почти незаметно опустил глаза, скрывая выражение.       Не Минцзюэ смотрел на брата ещё мгновение.       Потом резко сказал уже громче:       — Хуайсан, хватит медлить. Если нашли следы, нужно идти.       Очень естественно.       Почти слишком.       Хуайсан на миг испытал странную, нелепую гордость.       Дагэ умеет.       Конечно, умеет.       Просто обычно предпочитает правда злиться, а не изображать.       Хуайсан тут же ответил тоньше, жалобнее:       — Дагэ, но вдруг там опасно? Может, лучше позвать ещё людей?       — Мы и есть люди, — отрезал Не Минцзюэ.       Из-за двери Мэн Яо мягко сказал:       — Чифэн-цзунь, господин Цзинь как раз поэтому просит вас и Цзэу-цзюня. Он не хочет поднимать шум среди гостей.       Конечно.       Не хочет поднимать шум.       Хуайсан почти услышал, как Уинин сказала бы: “Когда тебе слишком заботливо объясняют, почему не нужно свидетелей, нужно искать свидетелей”.       Странно.       Он знал эту девушку меньше двух дней, а её голос уже поселился в голове как крайне неудобный, но полезный советник.       Хуайсан сложил веер.       — Тогда мы выйдем.       Лань Сичэнь тихо добавил:       — Мэн-гунцзы, подождите нас у входа. Нам нужно несколько мгновений.       — Разумеется, Цзэу-цзюнь.       Шаги за дверью отошли.       Не сразу далеко.       Только на то расстояние, с которого вежливый человек не услышит, а осторожный всё равно попробует.       Хуайсан указал двум адептам Не жестом: к боковой панели, проверить.       Один ушёл почти бесшумно.       Второй остался у двери.       Не Минцзюэ смотрел на Хуайсана уже совсем иначе.       — Что ты думаешь?       Вот это было опасно.       Не вопрос “что ты боишься”.       Не “что ты опять выдумал”.       Что ты думаешь.       Хуайсану вдруг захотелось сделать вид, что он ничего не думает.       Старый рефлекс поднялся почти ласково: улыбнуться, замахать веером, сказать “я не знаю, дагэ, я правда ничего не понимаю”.       Но где-то в будущем человек с его лицом уже слишком хорошо доказал, насколько дорого обходится такое “не знаю”.       Хуайсан сглотнул и сказал:       — Я думаю, нас хотят отвести в северный двор. Возможно, не для нападения. Возможно, чтобы удержать подальше от первой подгруппы. Или чтобы заставить первую подгруппу выйти без поддержки.       Лань Сичэнь тихо спросил:       — Думаете, Мэн-гунцзы знает, что Вэй-гунцзы уже вышел?       Хуайсан поморщился.       Вот это было больно.       Лань Сичэнь всё ещё говорил “Мэн-гунцзы” так, будто слово не режет.       Но теперь в его голосе было другое.       Не слепое доверие.       Проверка.       Уинин была бы довольна.       — Не знаю, — сказал Хуайсан честно. — Но если не знает, скоро узнает. Если знает, уже расставляет людей.       Не Минцзюэ сказал:       — Значит, не идём.       — Идём, — возразил Хуайсан.       Не Минцзюэ нахмурился.       Хуайсан быстро добавил:       — Но не все.       — Мы не разделяемся.       — Не так.       Хуайсан разложил схему снова. Палец его дрожал совсем чуть-чуть. Он почти гордился этим “чуть-чуть”.       — Мы идём видимой группой: вы, Цзэу-цзюнь, я. Но за нами пойдут двое людей Не на расстоянии, по боковым проходам. Не как охрана. Как потерявшиеся. Ещё один идёт не за нами, а к старому складу, проверить путь Вэй-сюна. Если там чисто — он не вмешивается. Если нет — шумит.       — Шумит? — переспросил Не Минцзюэ.       — Очень глупо и громко.       Лань Сичэнь почти мягко сказал:       — Чтобы нельзя было скрыть нападение.       — Да.       Хуайсан посмотрел на него с благодарностью.       Не за то, что понял.       За то, что сказал вслух и сделал это менее похожим на подлость.       Не Минцзюэ всё ещё хмурился.       — Рискованно.       — Да.       — Ты уверен?       Хуайсан едва не сказал “нет”.       Потому что не был.       Не так, как дагэ хотел бы.       Не так, как будущий он, наверное, научился выглядеть.       Но сейчас им не нужна была уверенность.       Им нужна была честность.       — Нет, — сказал Хуайсан. — Но это лучше, чем идти туда, куда нас пригласили, и думать, что нас пригласили случайно.       Не Минцзюэ посмотрел на него долго.       Потом коротко кивнул.       — Хорошо.       Хуайсан снова почувствовал этот странный, почти болезненный толчок в груди.       Хорошо.       Дагэ слушает.       Будущее уже не совсем то.       И именно поэтому нельзя ошибиться.       Они вышли через несколько мгновений.       Мэн Яо ждал в коридоре.       Сложенные руки.       Скромно опущенные глаза.       Лицо человека, который глубоко сожалеет, что вынужден тревожить уважаемых гостей, но обстоятельства, увы, сильнее его желания быть незаметным.       Хуайсан посмотрел внимательнее.       Раньше он видел бы только это.       Вежливость.       Ум.       Гибкость.       Человека, который умеет стоять ниже, чтобы потом оказаться нужнее тех, кто стоит выше.       Теперь он искал другое.       Не виноватость.       Виноватый человек может выглядеть как угодно.       Он искал несоответствие.       И нашёл.       Мэн Яо посмотрел сначала на Лань Сичэня.       Потом на Не Минцзюэ.       И только после этого — на Хуайсана.       Слишком поздно.       Как на неважного человека.       Но в глазах на миг мелькнуло нечто слишком внимательное для неважного человека.       Он пересчитывал.       Кого нет.       Вэй Усяня нет.       Лань Ванцзи нет.       Цзян Чэна нет.       Мэн Яо опустил глаза почти сразу.       Но Хуайсан уже увидел.       Внутри всё похолодело.       Он знает.       Или только что понял.       Разница была важна, но времени на неё не было.       — Простите, — мягко сказал Мэн Яо. — Я думал, глава Цзян и Вэй-гунцзы тоже будут здесь.       Лань Сичэнь ответил первым:       — Вэй-гунцзы плохо себя чувствует после ночного нападения. Глава Цзян остался проследить за его состоянием.       Хорошо.       Очень хорошо.       Ответ мягкий, правдоподобный и не даёт лишнего.       Мэн Яо поднял глаза.       — Понимаю. Надеюсь, с Вэй-гунцзы всё будет в порядке.       Не Минцзюэ сухо сказал:       — Показывай дорогу.       Мэн Яо поклонился.       — Конечно.       Они пошли.       Северный коридор Башни Кои был светлее служебных проходов, но тише главных залов. Здесь стены всё ещё были украшены дорогими резными панелями, но людей попадалось меньше. Слишком удобно для разговора, который не должен был стать общим.       Хуайсан шёл чуть позади Не Минцзюэ.       Раньше он спрятался бы за этой широкой спиной и радовался.       Сейчас смотрел через плечо дагэ.       На повороты.       На двери.       На слишком пустые ниши.       На руки Мэн Яо.       И пытался думать так, как думал бы человек, который уже однажды потерял всё, что могло сделать его добрым.       Если бы я хотел ударить сейчас…       Не здесь.       Слишком близко к гостевым комнатам.       Не в зале.       Слишком много свидетелей.       Не перед дагэ.       Слишком опасно.       Тогда где?       Там, где они услышат шум и побегут.       Там, где можно разделить.       Там, где чужое благородство само сделает половину работы.       Хуайсан вдруг остановился.       Не резко.       Просто на полшага замедлился.       Не Минцзюэ тут же заметил.       Лань Сичэнь тоже.       Мэн Яо — конечно.       — Не-гунцзы? — мягко спросил он.       Хуайсан прижал веер к груди и сделал испуганное лицо.       Не слишком сложно.       Он и правда был испуган.       — Простите, — сказал он. — Мне показалось, я слышал что-то сзади.       Мэн Яо улыбнулся.       — Вероятно, слуги. После ночного происшествия все немного встревожены.       — Да, конечно, — пробормотал Хуайсан.       И посмотрел на пол.       Не назад.       На пол.       Тонкая линия пыли у края стены была нарушена.       Совсем свежо.       Кто-то недавно стоял в нише.       Не слуга.       Слуги не стоят так близко к стене без причины.       Хуайсан поднял глаза и улыбнулся Мэн Яо так беспомощно, как умел.       — Я всегда пугаюсь лишних звуков.       — Осторожность не порок, — ответил Мэн Яо.       Как красиво сказано.       Как удобно.       Хуайсан подумал: **будущий я, наверное, запомнил бы это.**       И сразу испугался, потому что сам тоже запомнил.       Они пошли дальше.       На следующем повороте издалека донёсся шум.       Глухой удар.       Потом крик.       Не громкий, но достаточно резкий, чтобы тело среагировало раньше разума.       Лань Сичэнь поднял голову.       Не Минцзюэ уже потянулся к сабле.       Мэн Яо обернулся с совершенно искренним беспокойством:       — Что это?..       Хуайсан смотрел на него.       Очень внимательно.       И увидел.       Мэн Яо обернулся на крик.       Но не туда, откуда он донёсся.       На полвдоха раньше его взгляд метнулся к Не Минцзюэ.       Проверить реакцию.       Не источник опасности.       Реакцию.       Хуайсан вдруг понял.       Не северный двор был ловушкой.       Крик был ловушкой.       Северный двор — только повод довести их до места, где крик прозвучит достаточно близко, чтобы дагэ бросился.       А если дагэ бросится, за ним пойдёт Лань Сичэнь.       Если Лань Сичэнь пойдёт, Хуайсан останется с Мэн Яо.       Или наоборот: Хуайсан побежит за дагэ, а кто-то ударит по второй линии.       Разделить.       Всего лишь разделить.       Так просто.       Так мерзко.       — Дагэ! — сказал Хуайсан резко.       Не Минцзюэ остановился.       Не полностью.       Но остановился.       Хуайсан сам не поверил, что это сработало.       — Не один, — выдохнул он.       Не Минцзюэ повернул к нему голову.       В глазах ещё был боевой огонь.       Но поверх него — память.       Не отталкивать брата, когда он говорит странные вещи.       Не Минцзюэ сжал рукоять сабли.       И остался.       Хуайсан почти возненавидел себя за облегчение.       Лань Сичэнь тихо сказал:       — Идём вместе.       Мэн Яо на миг замер.       Совсем чуть-чуть.       Но теперь Хуайсан видел эти мгновения.       Он больше не был человеком, на которого не смотрят.       И от этого было страшно.       Потому что если он видит, значит, однажды его тоже увидят в ответ.       — Разумеется, — сказал Мэн Яо. — Лучше не разделяться.       Как легко.       Как быстро он перестроился.       Будущий Хуайсан, наверное, записал бы это в сердце ножом.       Нынешний просто крепче сжал веер.       Они пошли на звук.       Вместе.       Не так быстро, как хотелось Не Минцзюэ.       Не так медленно, как хотелось Хуайсану.       Достаточно быстро, чтобы не выглядеть подозрительно.       Достаточно собранно, чтобы не подарить врагу первый шаг.       За очередным поворотом лежал человек.       В цзиньских одеждах низшего адепта.       Кровь на рукаве.       Слишком много крови для царапины.       Слишком ровно растёкшейся для настоящего хаоса.       Хуайсан увидел это и снова почувствовал холод.       Лань Сичэнь уже хотел подойти.       Не Минцзюэ тоже сделал шаг.       Хуайсан сказал:       — Стойте.       Оба остановились.       В этот раз быстрее.       Мэн Яо посмотрел на него.       И теперь уже не как на бесполезного младшего брата главы Не.       А просто — посмотрел.       Хуайсану стало почти дурно.       Вот оно.       Видимость закончилась.       Он привлёк внимание.       Но отступать было поздно.       — Не-гунцзы? — мягко спросил Мэн Яо.       Хуайсан посмотрел на “раненого”.       На руку.       На пятно крови.       На положение тела.       На то, как идеально он лежит между ними и следующей дверью.       Слишком правильно.       Госпожа Чжоу была бы невыносимо довольна.       — Если он ранен, — сказал Хуайсан дрожащим, почти жалобным голосом, — почему он лежит лицом к нам?       Мэн Яо моргнул.       Лань Сичэнь опустил взгляд на тело.       Не Минцзюэ прищурился.       Хуайсан продолжил, уже не останавливаясь:       — Если он пытался убежать от нападавшего, он должен был бы лежать иначе. Если полз к нам — следы были бы размазаны. Если его бросили — ткань легла бы неровнее. А кровь…       Он сглотнул.       Очень хотелось замолчать.       Не получилось.       — Кровь слишком аккуратная.       Тишина.       Очень тонкая.       Как натянутая струна.       Потом “раненый” открыл глаза.       И ударил талисманом по полу.       Вспышка пошла не наружу.       Вверх.       Сетка света захлопнулась вокруг коридора, отрезая их от заднего прохода и двери впереди.       Не Минцзюэ выхватил саблю.       Лань Сичэнь уже держал меч.       Хуайсан отшатнулся, но не упал.       Это тоже было достижение.       Мэн Яо отступил на шаг — достаточно быстро, чтобы оказаться не внутри первого удара, но достаточно медленно, чтобы это можно было назвать случайностью.       — Что происходит?! — воскликнул он.       И сделал это великолепно.       Почти безупречно.       Но Хуайсан уже видел.       Он не смотрел на ловушку.       Он смотрел, куда Мэн Яо поставил ногу.       За линию талисмана.       Там, где сетка его не коснулась.       Слишком вовремя.       Слишком легко.       Хуайсан вдруг понял, что будущий он не стал бы сейчас кричать.       Не стал бы обвинять.       Не стал бы бросаться словами, которые невозможно доказать.       Он бы запомнил.       И выжил.       Хуайсан сжал веер.       — Дагэ, слева!       Не Минцзюэ ударил туда, не задавая вопросов.       Сабля рассекла первый талисманный узел до того, как сетка успела затянуться плотнее. Лань Сичэнь вторым движением закрыл Хуайсана от тонкой иглы, вылетевшей из рукава “раненого”.       Игла звякнула о лезвие и упала на пол.       Чёрная на кончике.       Яд.       Не Минцзюэ увидел.       И лицо его стало страшным.       — Живым брать, — резко сказал Хуайсан.       Не Минцзюэ уже почти занёс саблю.       Остановился.       На волосок.       Снова остановился.       Потому что Хуайсан сказал.       И в этот миг Хуайсан понял, что будущее действительно меняется.       Не красиво.       Не полностью.       Но меняется.       Не Минцзюэ ударил не лезвием, а рукоятью.       “Раненого” отбросило к стене. Лань Сичэнь одним движением прижал его мечом к полу, не ранив сильнее, чем необходимо.       Сетка треснула.       Из дальнего прохода послышался шум.       И очень громкий, совершенно неуместный вопль одного из людей Не:       — ПОЖАР! ОЙ, ТО ЕСТЬ НАПАДЕНИЕ! ТО ЕСТЬ Я НЕ ЗНАЮ, НО ВСЕМ СЮДА!       Хуайсан на мгновение закрыл глаза.       Прекрасно.       Глупо и громко.       Как и было велено.       Мэн Яо стоял за линией сломанной сетки.       Лицо встревоженное.       Идеальное.       — Чифэн-цзунь! Цзэу-цзюнь! Вы не ранены?       Не Минцзюэ повернулся к нему.       Очень медленно.       Хуайсан понял, что сейчас может случиться что-то непоправимое.       Не потому что дагэ ошибётся.       Потому что Мэн Яо слишком хорошо умеет выглядеть невиновным перед человеком, который ненавидит ложь.       Хуайсан быстро сказал:       — Дагэ, пленник.       Не Минцзюэ остановился.       Опять.       Хуайсан почти почувствовал, как будущее, где брат не останавливается, на мгновение проходит рядом холодной тенью — и не случается.       Лань Сичэнь уже связал руки нападавшего духовным шнуром.       — Он жив.       — Хорошо, — сказал Хуайсан.       И только потом понял, что сказал это слишком ровно.       Слишком не “я не знаю, я ничего не понимаю”.       Мэн Яо посмотрел на него снова.       На этот раз дольше.       Хуайсан сделал то, что умел лучше всего.       Спрятался.       Но не назад.       Вперёд.       Он поднял веер к лицу и дрожащим голосом сказал:       — Дагэ, это было ужасно. Я же говорил, что не стоило идти! Я чуть не умер! В меня почти попала игла! Брат Сичэнь, вы видели? Она была прямо рядом со мной!       Не Минцзюэ замер.       Лань Сичэнь тоже на миг посмотрел на него.       Потом понял.       И мягко сказал:       — Да, Не-гунцзы. Вам лучше отойти за Чифэн-цзунем.       — Да, да, именно.       Хуайсан шагнул за спину брата.       Но теперь это уже было не бегство.       Это была позиция.       Мэн Яо всё ещё смотрел.       И Хуайсан понял: полностью он его не обманул.       Но, возможно, достаточно запутал.       Пока.       Коридор начал наполняться людьми.       Слишком поздно для настоящей помощи.       Как всегда.       Но достаточно рано для свидетелей.       А это сейчас было важнее.       Не Минцзюэ поставил ногу рядом с пленником, опуская саблю так, чтобы все видели: человек жив, связан и находится под его контролем.       — Закрыть выходы, — приказал он. — Никого не выпускать из этого крыла. Позвать главу Цзинь.       Мэн Яо тут же поклонился:       — Я передам.       — Нет, — сказал Хуайсан.       Тихо.       Но достаточно.       Все повернулись к нему.       Вот теперь он точно переборщил.       Назад дороги не было.       Хуайсан прижал веер к груди и жалобно добавил:       — То есть… Мэн-гунцзы ведь привёл нас сюда. Если он уйдёт один, вдруг на него тоже нападут? После такого ужаса лучше никого не отпускать одного, правда?       Лань Сичэнь посмотрел на него.       И в его взгляде впервые мелькнуло почти болезненное понимание.       Не обвинение.       Не согласие.       Понимание, что забота может быть клеткой.       Очень вежливой.       Очень мягкой.       И совершенно необходимой.       — Не-гунцзы прав, — сказал Лань Сичэнь.       Мэн Яо чуть опустил глаза.       — Цзэу-цзюнь беспокоится обо мне?       Голос был мягкий.       Почти благодарный.       Раньше Лань Сичэнь ответил бы сразу.       Теперь сделал паузу.       Крошечную.       Но Хуайсан увидел.       — Да, — сказал Лань Сичэнь наконец. — Поэтому останьтесь рядом.       Мэн Яо улыбнулся.       Идеально.       — Как пожелаете.       Хуайсан опустил взгляд.       Сердце билось так сильно, что почти мешало слышать.       Он не стал будущим собой.       Не стал человеком, который двигает людьми как камнями на доске и заранее решает, кто сколько заплатит.       Но на один шаг понял, как тот мог появиться.       Не из любви к интригам.       Из ужаса перед тем, что прямой удар иногда слишком медленный.       И если ты не научишься видеть второй слой, первый похоронит тех, кого ты любишь.       Не Минцзюэ стоял перед ним живой.       Злой.       Сабля в руке.       Лань Сичэнь стоял рядом — уже не слепой, ещё не холодный.       Мэн Яо стоял напротив, мягкий и опасный.       А Хуайсан за веером впервые подумал не “я не знаю”.       А: **я вижу.**       И это оказалось страшнее любого незнания.