В отражении будущего

Ночь в Пристани Лотоса не была тихой.       Она только казалась такой издалека.       Если стоять на мостках и смотреть на тёмную воду, можно было почти поверить, что мир действительно умеет останавливаться: лотосовые листья лежали широкими тенями, фонари дрожали в отражениях, где-то далеко плеснула рыба, и ветер шёл низко, мягко, влажно, как ладонь по уставшему лицу.       Но внутри дома тишина была совсем другой.       В ней скрипели доски под ногами дежурных адептов. В ней тихо переговаривались люди Цзян у боковых дверей. В ней в соседнем крыле пленники дышали слишком неровно под надзором людей Не и Лань, а Вэнь Цин, кажется, вообще решила не признавать существование сна, пока хотя бы один яд в этом доме имел наглость оставаться без состава.       Вэй Усянь должен был спать.       Это было сказано ему столько раз, что он мог бы уже составить из этих слов новое заклинание.       “Лежать”.       “Молчать”.       “Дышать”.       “Не вставать”.       “Не спорить”.       “Не пытаться быть полезным”.       Последнее было особенно оскорбительным, потому что Вэй Усянь, по собственному мнению, был человеком исключительно полезным, просто окружающие почему-то называли это иначе.       Например: “катастрофа”.       Или: “ещё одно движение — я тебя привяжу”.       Последнее сказал Цзян Чэн.       И Вэй Усянь почти поверил.       Теперь он лежал в небольшой комнате с открытым окном, укрытый слишком аккуратно, чтобы это могло быть делом его собственных рук. На низком столике рядом стояли вода, лекарство, ещё одна чашка с лекарством, которую он подозревал в личной ненависти к нему, и маленькая миска с супом Яньли, накрытая крышкой, чтобы не остыла.       Это было нечестно.       Суп пах так, будто сам Небесный путь, наконец устыдившись, решил извиниться за всё разом.       Но Вэнь Цин сказала: “позже”.       Лань Ванцзи, предательски, согласился.       Цзян Чэн, ещё более предательски, сказал: “если не вырвет”.       Яньли, самым ужасным образом, мягко сказала: “А-Сянь, сначала пусть лекарство подействует”.       И вот теперь суп стоял рядом, Вэй Усянь лежал, все были ужасными людьми, а Лань Ванцзи сидел у его постели с таким неподвижным видом, будто собирался охранять не только его сон, но и саму возможность сна от любых посторонних бедствий.       — Лань Чжань, — прошептал Вэй Усянь, не открывая глаз.       Ответ пришёл сразу:       — Спи.       — Я сплю.       — Нет.       — Очень строго с твоей стороны. Может быть, я просто сплю разговорчиво.       Лань Ванцзи не ответил.       Это было, конечно, нечестно, потому что молчание Лань Чжаня всегда умело быть выразительнее чужих речей, а в ночной комнате, где свет фонаря ложился на его лицо мягче обычного, оно становилось почти невыносимым.       Вэй Усянь открыл один глаз.       Лань Ванцзи смотрел на него.       Не как на больного.       Не только.       Как на человека, который лежит перед ним живой, но слишком близко прошёл мимо того места, где живые становятся воспоминаниями.       Вэй Усянь сразу пожалел, что открыл глаз.       — Ты тоже должен спать, — сказал он тише.       — Я сплю.       Вэй Усянь моргнул.       — Лань Чжань.       — Мгм.       — Ты сейчас серьёзно решил использовать против меня мои же методы?       — Мгм.       Вэй Усянь уставился на него.       И, несмотря на головную боль, несмотря на слабость, несмотря на то, что Вэнь Цин наверняка могла почувствовать непослушание через стены, ему стало смешно.       Совсем немного.       Сначала внутри.       Потом губы дрогнули.       Лань Ванцзи заметил это мгновенно.       — Не смейся.       — Я не смеюсь.       — Смеёшься.       — Я сплю.       Лань Ванцзи посмотрел на него очень спокойно.       Вэй Усянь почувствовал, что если продолжит, его действительно могут заставить пить вторую чашку лекарства немедленно.       Он закрыл глаз.       — Хорошо. Сплю.       Несколько мгновений они оба честно притворялись.       Один — что спит.       Другой — что верит.       Потом Вэй Усянь тихо спросил:       — Ты испугался?       Ответа не было так долго, что он почти решил забрать вопрос обратно, спрятать его под подушку, придавить рукавом, сделать вид, что это лекарство виновато в излишней честности.       Но Лань Ванцзи ответил:       — Да.       Очень просто.       Без украшений.       Без попытки стать спокойнее, чем он есть.       Вэй Усянь открыл глаза.       Лань Ванцзи всё ещё сидел рядом, белые рукава неподвижны, лицо безупречно, но рука, лежавшая на краю постели, была сжата слишком крепко.       Вэй Усянь смотрел на эту руку.       Потом очень медленно, осторожно, чтобы не задеть иглы и не привлечь к себе гнев всех врачей мира, вытянул пальцы и коснулся его кисти.       Лань Ванцзи сразу повернул ладонь.       Словно ждал.       Словно удерживал себя только потому, что Вэй Ин должен был первым позволить.       И Вэй Усянь вдруг почувствовал, как внутри снова поднимается то самое: сказать глупость, пошутить, убрать тяжесть, сделать так, чтобы Лань Чжань не смотрел на него с этой непереносимой открытой болью.       Но сегодня слишком многие уже поймали его на этой старой уловке.       Цзинь Лин.       Цзян Чэн.       Лань Ванцзи.       Даже он сам.       Поэтому Вэй Усянь не сказал “какой же ты чувствительный, Лань-эр-гэгэ”.       Не сказал “я же здесь”.       Не сказал “всё хорошо”.       Он только сжал пальцы Лань Ванцзи и выдохнул:       — Я тоже.       Лань Ванцзи замер.       — Вэй Ин.       — Я испугался, — повторил Вэй Усянь тихо. — Когда тот талисман откликнулся. Когда понял, что если сделаю привычное, всё пойдёт именно туда, куда они хотят. Когда понял, что всё моё “я справлюсь” — это, возможно, не сила, а дверь, которую они уже научились открывать.       Он говорил медленно.       Потому что голова болела.       Потому что сердце болело.       Потому что честность, как выяснилось, тоже могла быть чем-то вроде операции без обезболивания, только никто заранее не предупредил.       Лань Ванцзи наклонился ближе.       — Ты остановился.       — Потому что ты держал.       — Ты остановился, — повторил Лань Ванцзи.       Вэй Усянь замолчал.       Потом улыбнулся совсем слабо.       — Лань Чжань, ты такой упрямый.       — Мгм.       — Я люблю это.       Слова вышли так тихо, почти сонно, что можно было бы притвориться, будто он сказал не совсем это.       Можно было бы.       Но Лань Ванцзи услышал.       Он всегда слышал.       Лицо его не изменилось резко. Не было громкого потрясения, не было красивого жеста, не было того, что в чужих романах обозначают как момент, когда мир останавливается.       Просто пальцы на руке Вэй Усяня вдруг сжались чуть крепче.       И дыхание Лань Ванцзи стало глубже.       — Вэй Ин, — сказал он почти беззвучно.       — Мгм?       — Я здесь.       Вэй Усянь закрыл глаза.       — Знаю.       Пауза.       — И это не “знаю” плохое, — добавил он быстро, не открывая глаз. — Это хорошее “знаю”. Не как у меня обычно.       Лань Ванцзи очень тихо выдохнул.       Почти смех.       Вэй Усянь тут же приоткрыл глаз:       — Ты смеёшься?       — Нет.       — Лань Чжань, ты врёшь больному.       — Спи.       — Ты опять уходишь от ответа.       — Мгм.       Вэй Усянь улыбнулся уже по-настоящему, но не стал смеяться, потому что Вэнь Цин была страшнее судьбы.       И всё-таки заснул не сразу.       Ещё долго лежал с закрытыми глазами, держа Лань Ванцзи за руку, а Лань Ванцзи сидел рядом, тоже делая вид, что всё это просто ночное дежурство у больного, и никто из них не признавал, что на самом деле они оба не спали, потому что боялись отпустить даже на сон.       В соседнем крыле Цзян Чэн, проходя мимо двери, остановился ровно на одно мгновение.       Услышал тишину.       Увидел через щель свет фонаря и две соединённые руки.       Скривился так, будто его заставили проглотить слишком сладкий сироп.       И пошёл дальше.       Очень тихо.       Что, если бы кто-нибудь сказал ему об этом, он бы, разумеется, отрицал до конца жизни.       Но ночь в Пристани Лотоса не была тихой.       И потому услышала.       ***       Уинин сорвалась не красиво.       Не так, как в историях, где человек долго держится, потом выходит под луну, тихо плачет у воды и произносит одну точную фразу, от которой у читателей сжимается сердце.       Нет.       Она сорвалась в маленькой боковой комнате, куда зашла якобы проверить, не оставили ли там запасные бинты.       Бинтов там, конечно, не было.       Зато была пустая жаровня, низкий стол, две сложенные циновки и полка с какими-то хозяйственными мелочами, которые ни в чём не были виноваты, но всё равно первыми попали под её взгляд.       Уинин закрыла дверь.       Постояла.       Очень спокойно.       Целых три вдоха.       Потом сказала:       — Какого хрена.       Тихо.       Почти вежливо.       Потом громче:       — Какого. Хрена.       На третьем разе это уже перестало быть вопросом и стало, скорее, официальным обвинением ко всему мирозданию.       — Какого хрена меня опять сделали удобной рукой?!       Она сама услышала собственный голос.       Сорванный.       Не ровный.       Не тот, которым она говорила “не сейчас”, “думайте”, “не один”, “сначала смотрим на трещину”.       И от этого стало ещё хуже.       — Один умный мужик против другого умного мужика, и знаете что? Конечно! Конечно, нужна девочка с удобной головой и слабым телом, которая будет смотреть, где всё ломается! А она вообще может отказаться? Нет? Не предусмотрено? Замечательно!       Она резко обернулась к столу.       Стол молчал.       Очень мудро.       — Будущий Не Хуайсан решил, что я достаточно отстранённая. Прекрасно. Великолепно. Аплодисменты. Я ведь не человек, да? Я же просто расстояние между чужими трагедиями. Меня можно положить между ними, чтобы они не столкнулись лбами. Удобно. Очень удобно.       Она засмеялась.       Один раз.       Коротко и неприятно.       — “Держитесь эмоционально отстранённо, госпожа Чжоу”. Да пошёл ты.       Последние слова прозвучали почти шёпотом.       И именно поэтому оказались хуже крика.       — Да пошёл ты со своим зеркалом, со своей историей, со своей прекрасной идеей отправить детей чинить взрослых. Да пошли вы все с вашими “это единственный выход”. Я тоже знаю, как звучит “единственный выход”. Обычно его произносят люди, которые уже решили, кто будет платить.       Её ладонь ударила по полке.       Не сильно.       Но одна маленькая деревянная коробка всё равно упала на пол, раскрылась, и из неё рассыпались пустые катушки ниток.       Уинин уставилась на них.       И вдруг голос сорвался окончательно.       — Я не хочу.       Она сказала это так, будто призналась в преступлении.       — Я не хочу быть разумной. Не хочу быть той, кто замечает. Не хочу видеть, где человек врёт, где боится, где сейчас побежит умирать, потому что его слишком хорошо этому научили. Не хочу каждый раз понимать раньше, чем могу позволить себе почувствовать. Не хочу быть той, кого ставят между чужим ножом и чужим горлом, потому что “она справится”.       Она подняла руки к лицу, но не закрыла его.       Пальцы дрожали.       Как тогда, много лет назад, когда слуги тащили её прочь и не дали обернуться.       Только тогда на ней была чужая одежда.       Нет.       Не чужая.       Её одежда была на брате.       А его жизнь осталась на площади.       Уинин резко вдохнула, но воздуха не хватило.       — Я уже была лицом чужой власти. Была удобной фигурой. Красивой послушной куклой, которую можно посадить впереди, пока настоящие решения принимают за спиной. Потом народ ненавидел меня, потому что видел меня. Потом мой брат умер в моей одежде, потому что так было удобнее для моего спасения. Все всё время решают, куда меня поставить, чтобы чья-то история стала возможной.       На последнем слове голос сломался.       Она села на пол.       Не опустилась красиво.       Просто будто колени вспомнили, что тело у неё слабее, чем её привычка стоять.       — А я вообще есть в этой истории? — спросила она уже почти без голоса. — Или я только зеркало? Поставили сюда, чтобы все посмотрели и увидели, где искажены? А если я сама и есть искажение? Если меня просто удобно использовать, потому что я уже давно треснула, и через меня хорошо видно чужие трещины?       За дверью было тихо.       Слишком тихо.       Уинин закрыла глаза.       — Кто там?       Пауза.       Потом голос Лань Хэ:       — Я.       Она почти рассмеялась, но не смогла.       Конечно.       Конечно, он.       — Уходи.       — Нет.       — Лань Хэ.       — Я не войду, если ты не хочешь, — сказал он тихо. — Но не уйду.       Это было так по-его, что стало почти больно.       Не ворваться.       Не спасать силой.       Не оставить.       Уинин сжала пальцы в ткани юбки.       — Ты слышал?       — Да.       — Всё?       Пауза.       — Достаточно.       Она выдохнула сквозь зубы.       — Прекрасно. Теперь ты знаешь, что я не мудрая, не спокойная и не полезная, а просто истеричная дура, которая ругает человека из будущего, потому что не может ударить его веером по голове.       За дверью раздался другой голос:       — Я бы, кстати, не советовал бить меня веером. Веера бывают дорогие.       Уинин замерла.       Лань Хэ очень тихо сказал:       — Глава Не.       — Младший, — поспешно поправил Хуайсан за дверью, явно пытаясь спрятаться за голосом. — Просто младший. И вообще я случайно проходил мимо.       Уинин медленно подняла голову.       — Вы. Случайно. Проходили. Мимо.       — Да.       — Ночью.       — У меня бессонница от покушений.       — И остановились под дверью, за которой я ругалась на вашу будущую версию.       Пауза.       — В мою защиту, ругались вы довольно громко.       Уинин закрыла лицо руками.       — Я сейчас кого-нибудь убью.       Лань Хэ сказал:       — Не надо.       Хуайсан добавил:       — Особенно меня.       — Особенно вас хочется.       — Понимаю.       И вот это было неожиданно.       Не “прошу простить”.       Не “я не виноват”.       Не “это сделал будущий я”.       Понимаю.       Уинин опустила руки.       Дверь всё ещё была закрыта.       Слава всем богам.       — Не понимаете.       Хуайсан молчал несколько мгновений.       Потом сказал:       — Не полностью. Но сегодня я впервые понял, как можно начать считать людей ходами и при этом убеждать себя, что делаешь это ради них.       Уинин замолчала.       За дверью тоже стало тише.       Лань Хэ не вмешивался.       Умный, проклятый, невозможный Лань Хэ, который знал, когда нужно держать, а когда не забирать у другого человека право ответить самому.       Хуайсан продолжил, уже без жалобной интонации:       — Это страшно. Не потому что чувствуешь себя злодеем. А потому что в какой-то момент ход действительно работает. Ты говоришь одно слово — и человек останавливается. Говоришь другое — и кто-то видит то, что иначе пропустил бы. Ставишь кого-то в нужное место — и он живёт. И тогда очень легко подумать: значит, имел право.       Уинин смотрела в пол.       На рассыпанные катушки.       Одна из них докатилась почти до двери.       — А потом? — спросила она.       — Не знаю, — сказал Хуайсан. — Я ещё не там. И очень не хочу узнать один.       Лань Хэ тихо произнёс:       — Поэтому не один.       Уинин засмеялась.       На этот раз почти нормально.       Мокро, некрасиво, с дрожью.       — Вы оба невыносимы.       — Да, — сказал Хуайсан. — Но по-разному, это важно.       — Очень.       Пауза.       Потом Лань Хэ спросил:       — Можно войти?       Уинин посмотрела на дверь.       На свои руки.       На катушки.       На то, что в её груди всё ещё стоял крик, но уже не рвал горло так сильно.       — Только ты.       Хуайсан сразу сказал:       — Я и не хотел. Там, кажется, опасно.       — Господин Не.       — Ухожу. Медленно, чтобы не выглядеть так, будто бегу от последствий собственного будущего.       Шаги действительно отошли.       Не сразу далеко.       Но достаточно.       Лань Хэ открыл дверь и вошёл так тихо, как будто комната была храмом, хотя на полу валялись катушки, а в воздухе всё ещё висело много неприличных слов.       Он не стал сразу подходить близко.       Сначала наклонился, собрал рассыпанные катушки в коробку и поставил её на стол.       Уинин наблюдала за этим почти с возмущением.       — Ты сейчас убираешь последствия моей истерики?       — Да.       — Почему?       — Чтобы тебе не пришлось смотреть на них, когда закончишь.       Она хотела сказать что-нибудь злое.       Очень хотела.       Не получилось.       Вместо этого из груди вышел какой-то странный, сорванный звук, и она снова закрыла лицо руками, потому что плакать при нём было гораздо страшнее, чем кричать на будущего Хуайсана в пустую полку.       Лань Хэ подошёл.       Медленно.       Опустился рядом на пол.       Не напротив, не сверху, не как тот, кто пришёл утешать.       Рядом.       Плечом к плечу.       И только когда она сама чуть наклонилась, он осторожно обнял её.       Не крепко сначала.       Вопросом.       Уинин схватилась за его рукав так резко, будто сама не ожидала, что сделает это.       Лань Хэ тут же обнял крепче.       И это стало последней вещью, которую она могла выдержать достойно.       Она заплакала.       Не тихо.       Не красиво.       Так, как плачут люди, которые слишком долго объясняли себе, почему им сейчас некогда.       — Я не хочу, чтобы меня снова выбрали, — выдохнула она в его плечо. — Даже для хорошего. Даже для спасения. Я не хочу снова узнать, что кто-то умный заранее решил: вот она справится, вот её можно поставить сюда, вот она выдержит, потому что уже выдерживала. Я не хочу быть доказательством чужой правоты.       Лань Хэ молчал.       Рука его легла ей на спину так уверенно и так осторожно одновременно, что Уинин стало от этого ещё больнее.       — Ты можешь отказаться, — сказал он наконец.       Она резко отстранилась настолько, чтобы посмотреть на него.       — Не ври.       — Я не вру.       — Мы уже здесь. Люди уже умирают. Вэй Усянь почти сорвался, Хуайсан почти стал собой из будущего, Цзинь Лин смотрит на родителей так, будто каждый вдох режет его пополам, Цзян Чэн держится на злости, Лань Ванцзи на вине, и ты хочешь сказать, что я могу просто отказаться?       — Да.       Она смотрела на него почти зло.       Лань Хэ не отвёл взгляд.       — Не от чувств. Не от того, что тебе важно. Не от нас. Но от роли, которую тебе дали без спроса, — да.       Уинин замолчала.       — Ты можешь сказать: я не буду делать это одна. Я не буду быть рукой чужого плана. Я не буду думать за всех. Я не буду стоять там, куда меня поставил будущий Не Хуайсан, только потому что он решил, что это удобно. Если ты останешься, это должен быть твой выбор. Не его.       Она закрыла глаза.       — А если мой выбор всё равно остаться?       — Тогда мы останемся вместе.       Очень просто.       Без пафоса.       Как будто речь шла не о времени, судьбе, мёртвых, зеркалах и чужих трагедиях, а о том, пойти ли утром к реке.       Уинин долго молчала.       Потом уткнулась лбом ему в плечо.       — Ты понимаешь, что это звучит почти как брачная клятва?       Лань Хэ замер.       Уинин тоже замерла.       На один ужасный миг истерика, слёзы, будущий Хуайсан и вся конструкция мировой несправедливости куда-то отступили, оставив их вдвоём на полу маленькой хозяйственной комнаты, где внезапно стало слишком мало воздуха.       Лань Хэ сказал:       — Я не хотел…       — Знаю.       Пауза.       — То есть нет, — быстро добавила она. — Я не знаю. Я сейчас вообще ничего не знаю. У меня истерика, не воспринимай мои слова как официальное заявление.       Лань Хэ очень осторожно выдохнул.       Почти смех.       — Хорошо.       — И не говори “хорошо” так нежно.       — Хорошо.       — Ты издеваешься.       — Нет.       Она всё-таки рассмеялась.       Сквозь слёзы.       Неровно.       Но уже живее.       Лань Хэ не отпускал её, пока она сама не ослабила пальцы на его рукаве.       Потом сказал:       — Ты не зеркало.       Уинин тихо ответила:       — Это спорно.       — Нет.       Она подняла глаза.       — Лань Хэ.       — Зеркало только отражает. Ты выбираешь.       Эта фраза ударила не сразу.       Сначала она просто услышала её.       Потом поняла.       Потом стало больно.       Потом легче.       Не намного.       Но достаточно, чтобы снова вдохнуть.       — А если я выберу неправильно?       — Тогда мы увидим трещину и исправим.       — Ты невозможный.       — Мне говорили.       — Цзинъи?       — Часто.       Уинин устало опустила голову ему на плечо.       Они сидели так ещё несколько минут.       Не говоря.       За стеной проходили люди. Где-то вдалеке Вэнь Цин отдала резкое распоряжение. Ещё дальше Цзинъи, судя по голосу, пытался убедить кого-то, что тревожный колокол имеет право на ночной перекус. Цзинь Лин ответил ему что-то грубое. Чжэнь, кажется, рассмеялся.       Жизнь продолжалась.       Нахально.       Упрямо.       Очень не вовремя.       И, возможно, именно поэтому.       ***       Хуайсан, несмотря на обещание уйти, не ушёл далеко.       Он остановился в конце коридора, сел на ступень у открытой галереи и смотрел на тёмную воду так, будто она могла дать совет, если достаточно долго делать вид, что не просишь.       Веер лежал на коленях.       Закрытый.       Это уже само по себе было почти признанием.       Не Минцзюэ нашёл его там через некоторое время.       — Хуайсан.       Тот вздрогнул.       — Дагэ! Я просто… воздух. Здесь хороший воздух. Лотосовый. Очень полезный после ядов, покушений и семейных драм.       Не Минцзюэ сел рядом.       Хуайсан замолчал так резко, будто у него украли все слова.       Потому что дагэ не должен был садиться рядом на ступень.       Дагэ должен был стоять, ругать, командовать, требовать объяснений, говорить “хватит дрожать”, “держи саблю нормально”, “почему ты опять спрятался”.       А он сел.       Большой, тяжёлый, живой.       Рядом.       — Ты испугался, — сказал Не Минцзюэ.       Хуайсан посмотрел на воду.       — Сегодня это очень неконкретное обвинение.       — За меня?       Хуайсан открыл рот.       Закрыл.       Потом сказал тише:       — Да.       Не Минцзюэ молчал.       Хуайсан сжал веер.       — И за себя. Но за тебя хуже. Когда он сказал, что игла была для меня… я понял, что это даже не про меня. Это про то, что ты сделаешь, если я упаду. Меня хотели использовать как рукоять для твоей сабли.       Не Минцзюэ долго смотрел вперёд.       Потом сказал:       — Больше не дам.       Хуайсан почти улыбнулся.       Почти.       — Дагэ, ты не можешь просто запретить всем плохим людям быть умными.       — Могу попробовать.       — Это звучит как угроза всему миру.       — Пусть боится.       Хуайсан всё-таки тихо рассмеялся.       Но смех быстро исчез.       — Дагэ.       — Что?       — Если я начну становиться… таким. Как он. Как тот я. Ты заметишь?       Не Минцзюэ повернулся к нему.       — Замечу.       — А если я буду хорошо скрывать?       — Тогда буду смотреть внимательнее.       Хуайсан сглотнул.       — А если всё равно не заметишь?       Не Минцзюэ положил ему руку на плечо.       Тяжело.       Надёжно.       — Тогда скажешь сам.       Хуайсан замер.       — Я?       — Ты.       — Дагэ, это очень смелая вера в мою нравственность.       — Это приказ.       Хуайсан закрыл лицо веером.       — О. Тогда гораздо понятнее.       Не Минцзюэ хмыкнул.       И некоторое время они тоже сидели молча.       Ночь вокруг была влажной, тёмной, полной звуков чужого выживания.       И Хуайсан впервые за долгое время подумал, что, возможно, можно быть умным и не одиноким.       Пока рядом сидит человек, который умеет остановить саблю.       Даже свою.       ***       Позже, когда Уинин всё-таки вышла из боковой комнаты, глаза у неё были красные, лицо умытое, а выражение такое, будто она готова убить первого, кто скажет “ты в порядке?”.       Цзинъи, разумеется, почти сказал.       Почти.       Но Цзинь Лин успел наступить ему на ногу.       — Ай! — прошипел Цзинъи. — За что?       — За профилактику.       — Это уже медицинский заговор.       Вэнь Цин, проходя мимо с чашкой нового отвара, бросила:       — Одобряю.       Цзинъи оскорблённо посмотрел на всех.       — Против меня объединились целые ордена.       Чжэнь мягко сказал:       — Но ради твоего же блага.       — Это самая страшная фраза вечера.       Уинин остановилась рядом с ними.       Посмотрела на Цзиньи.       На Цзинь Лина.       На Чжэня.       Потом сказала:       — Я не в порядке.       Все трое замолчали.       Цзинъи открыл рот.       Закрыл.       Потом очень осторожно поднял руку:       — Можно я скажу что-нибудь неуместное, но поддерживающее?       Уинин посмотрела на него устало.       — Попробуй.       — Мы тоже не в порядке. Так что ты в хорошей компании.       Пауза.       Цзинь Лин закрыл глаза.       Чжэнь посмотрел на Цзинъи с нежностью человека, который любил его именно за такие катастрофы.       Уинин вдруг улыбнулась.       Слабо.       Но честно.       — Сойдёт.       Цзинъи выдохнул так, будто только что пережил ещё одно покушение.       — Я полезен уже третий раз за день.       Цзинь Лин буркнул:       — Не привыкай.       — Поздно.       Лань Хэ подошёл чуть позже и встал рядом с Уинин.       Не касаясь.       Но все четверо почему-то сразу сделали вид, что не заметили, как его рукав едва задел её рукав.       Это тоже было формой милосердия.       Или усталости.       Иногда трудно отличить.       Из комнаты Вэй Усяня донёсся тихий голос Яньли:       — Он уснул.       Все сразу стали тише.       Даже Цзинъи.       Особенно Цзинъи.       Цзинь Лин посмотрел в сторону двери.       — Правда?       Лань Ванцзи ответил оттуда, негромко:       — Да.       Цзян Чэн добавил:       — Наконец-то.       Но голос у него был мягче, чем слова.       Ночь ещё не закончилась.       Пленники были живы.       Яд не раскрыт.       В Ланьлине кто-то, возможно, уже ждал у старой чайной лавки с противоядием, деньгами и очередной ложью.       Башня Кои наверняка не спала.       История всё ещё тянула их за рукава, пытаясь вернуть на старую дорогу.       Но в эту ночь, хотя бы на несколько вдохов, они не дали ей забрать их по одному.       Вэй Усянь спал, держа Лань Ванцзи за руку.       Хуайсан сидел рядом с живым братом.       Цзинь Лин молча ел суп Яньли, делая вид, что не плачет от вкуса.       Цзинъи шептал слишком громко, что суп, вероятно, тоже имеет лечебные свойства.       Чжэнь соглашался.       Вэнь Цин делала вид, что не слышит, но не запрещала.       Лань Хэ стоял рядом с Уинин.       А Уинин, всё ещё не в порядке, всё ещё злая, всё ещё испуганная тем, как легко чужие планы находят её руки, впервые за долгое время позволила себе не быть удобной.       Просто быть.       И этого, на эту ночь, хватило.