Между вдохом и стоном

Дверь в квартиру Паков была приоткрыта — небрежно, словно кто-то заходил в спешке и забыл нажать на ручку. Юнги замер на пороге, чувствуя, как в нос ударяет густой, почти осязаемый аромат жасмина. Этот запах не был похож на освежитель воздуха или парфюм; он был живым, горячим и пугающе сладким. — Чимин? — Юнги осторожно толкнул дверь кроссовком. — Эй, мелочь, я приставку принес. Ты дома? В ответ — тишина, нарушаемая лишь странным, прерывистым шорохом из глубины коридора. Парень нахмурился. Он знал Чимина с пеленок: этот ребенок всегда вылетал в прихожую вихрем, едва услышав голос старшего. Но сегодня квартира казалась затаившейся. Пройдя вглубь, Мин остановился у двери в спальню младшего. Запах жасмина здесь стал невыносимым, от него во рту появился привкус цветочного нектара. — Хён… — донеслось из комнаты. Голос был тонким, надтреснутым и подозрительно влажным. — Юнги-хён, это ты? Друг вошел. Зрелище заставило его на секунду забыть, как дышать. Пятнадцатилетний Пак буквально зарылся в гору одеял прямо на полу, втиснувшись в узкое пространство между кроватью и шкафом. Его щеки горели лихорадочным румянцем, волосы прилипли ко лбу, а пальцы судорожно комкали край простыни. — Боже, — Юнги быстро поставил консоль на стол и присел на корточки в паре метров от него. — Ты весь красный. Что с тобой? Где родители? — Они уехали утром, — Чимин всхлипнул, сжимаясь в комок еще сильнее. — Хён, мне страшно. У меня всё болит. Внутри как будто пожар. Мин сглотнул. Бергамот, его собственный запах, обычно спокойный и холодный, сейчас начал приобретать острые, защитные нотки. Первая течка. В пятнадцать. Чимин явно не был к этому готов, как и его пустая квартира. — Слушай меня внимательно, — голос Юнги звучал максимально ровно, хотя внутри всё сжималось от сочувствия. — У тебя началась течка. Это нормально, хоть и чертовски не вовремя. Я сейчас… я быстро сбегаю в аптеку за подавителями, или давай я позвоню сестре? Или твоему другу, Тэхёну? Он омега, он лучше поймет, что делать, он придет и… — Нет! — Чимин внезапно выпрямился, и в его глазах, затуманенных инстинктами, блеснули слезы. — Пожалуйста, не уходи! Не зови никого. Мне стыдно, Юнги-я. Не надо Тэхёна. И аптеку не надо, просто не оставляй меня здесь одного. Младший потянулся вперед, неосознанно ища источник прохлады, которым сейчас казался друг. Его пальцы коснулись щиколотки старшего, и Пак издал тихий, жалобный звук, похожий на скуление. — Чимин-и, я не могу просто сидеть и смотреть, как ты мучаешься, — Юнги почувствовал, как по его собственной коже пробежал мороз от этого касания. — Тебе нужны лекарства и уход. Я не омега, я альфа, мне вообще не стоит здесь находиться, пока ты в таком состоянии. — Мне всё равно, — парень переполз ближе, игнорируя то, как жалко он выглядит. — От тебя пахнет бергамотом… так свежо. Пожалуйста, хён. Останься. Просто посиди рядом, пока я не засну. Умоляю. Юнги посмотрел на дрожащего подростка, который смотрел на него с абсолютным, детским доверием, перемешанным с пробуждающейся природой. Оставить его одного в таком состоянии было бы преступлением, но остаться — означало вступить в игру с собственными инстинктами, которые уже начали нашептывать, что этот жасмин должен принадлежать только ему. — Ладно, — выдохнул Юнги, сдаваясь. — Я останусь. Но ты должен меня слушаться. Сначала мы попробуем сбить температуру. Он еще не знал, что эта попытка помочь растянется на долгие часы. Ощущение того, как бергамот внутри вступает в немую борьбу с удушающей сладостью жасмина, не предвещало ничего хорошего. Ему нужно было действовать быстро, пока разум окончательно не утонул в гормональном тумане. — Попробуй подняться, — негромко произнёс Мин, стараясь не смотреть на то, как судорожно сжимаются пальцы Пака на его джинсах. — Тебе нужно в ванную. Холодная вода немного приглушит этот жар. Чимин издал протестующий звук, больше похожий на капризный стон. Он не хотел двигаться, не хотел отпускать единственный источник спокойствия. Но властная интонация сработала: омега, пошатываясь, начал подниматься, цепляясь за плечо друга. Его тело было пугающе горячим, и это тепло прошивало насквозь даже через слой одежды. В ванной комнате кафель встретил их равнодушным холодом. Юнги включил воду, настраивая её так, чтобы она была едва тёплой — резкий ледяной душ мог вызвать шок у неподготовленного организма. — Давай, заходи. Прямо в одежде, если так проще, — он мягко подтолкнул друга к душевой кабине. — Чимин послушно шагнул под струи. Мокрая футболка мгновенно облепила его худое тело, очерчивая острые лопатки и позвоночник. Жасмин под воздействием влаги зазвучал иначе — тоньше, свежее, но всё так же притягательно. Пак стоял, подставив лицо под капли, и тяжело дышал, прижавшись лбом к холодной стене. — Лучше? — Мин остался стоять у дверного проёма, намеренно отвернувшись к зеркалу. Его собственное отражение выглядело напряжённым: плотно сжатые губы, потемневшие глаза. — Немного… — выдохнул младший. — Но… Юнги-я, не уходи из ванной. Пожалуйста. Говори со мной. Мне кажется, если ты замолчишь, я снова провалюсь в этот кошмар. — Я здесь. Никуда не ухожу, — старший потянулся к полке, доставая чистое полотенце. — Просто дыши. Раз-два, вдох-выдох. — Он слышал всплески воды и тихие всхлипы. Юнги понимал, что это только начало. Первая течка в пятнадцать лет — это не только физическая боль, но и колоссальный страх перед собственной биологией, которую Чимин ещё не научился контролировать. — Я сейчас принесу чистое постельное и открою окно в спальне, — продолжал Юнги, стараясь, чтобы его голос звучал максимально обыденно, словно они обсуждали школьное задание, а не переживали интимный кризис. — Твои родители сказали, когда вернуться? — Они прислали сообщение, когда я ещё спал, — Чимин выключил воду, и в наступившей тишине его голос показался слишком громким. — Сказали, что у бабушки поднялось давление, и они задержатся. Хён, мне так страшно, что они узнают. Я должен был быть сильным, а я просто… — Ты не виноват в том, как работает твой организм, — отрезал Юнги, наконец поворачиваясь. Чимин стоял посреди ванной, мокрый до нитки, с прилипшими к лицу прядями волос. Он выглядел таким маленьким и потерянным в этом кафельном плену, что у Мина на мгновение перехватило дыхание. В этот момент жасмин снова ударил в голову — чистый, омытый водой, зовущий. — Выходи, — Юнги протянул ему полотенце, стараясь не касаться влажной кожи. — Иди в комнату, я сейчас всё подготовлю. Мы справимся с этим, слышишь? Просто доверься мне. Чимин вышел из ванной, оставляя за собой цепочку влажных следов на паркете. Вода не принесла ожидаемого спасения; она лишь на мгновение притушила пожар, который теперь разгорался с новой силой, заставляя мышцы ныть от необъяснимого напряжения. Он чувствовал себя обнажённым перед миром, хотя мокрая ткань липла к коже, неприятно холодя спину. В спальне уже работал увлажнитель, и окно было приоткрыто, впуская внутрь вечернюю прохладу, но омега всё равно задыхался. Ему казалось, что стены сжимаются, а единственный глоток кислорода находится там, где стоит Юнги. Старший в это время сосредоточенно перестилал постель. Его движения были четкими и быстрыми, он намеренно избегал смотреть на друга, понимая, что любая заминка сейчас может разрушить ту хрупкую дистанцию, которую он пытался выстроить. Мин сбросил пропитанные жасмином простыни в корзину для белья и натянул свежий хлопок, но понимал — это ненадолго. Жасмин уже впитался в сами стены. — Тебе нужно переодеться в сухое, — произнес Юнги, выпрямляясь и наконец встречаясь взглядом с младшим. — Чимин, слышишь? Ты простудишься. — Я не могу… руки не слушаются, — прошептал подросток, прислоняясь к косяку двери. Его пальцы действительно дрожали, когда он попытался подцепить край мокрой футболки. Жалость и защитный инстинкт захлестнули Юнги с головой. Он видел, как Чимин борется с желанием просто упасть на пол и завыть от этой давящей беспомощности. Не раздумывая больше ни секунды, Мин подошел к своему рюкзаку, брошенному у входа, и вытянул оттуда толстовку. Она была тяжелой, плотной и насквозь пропитанной его собственным ароматом — терпким, глубоким бергамотом с едва уловимой ноткой холодного чая. — Надень, она сухая. — Чимин принял вещь дрожащими руками, и как только ткань оказалась в его ладонях, он почти инстинктивно уткнулся в неё носом. Это было то самое спасение, о котором он просил. Запах Юнги подействовал как обезболивающее: резкая пульсация внизу живота на мгновение утихла, сменившись томительным, но более мягким теплом. Омега потянул футболку через голову, не заботясь о том, что Юнги стоит прямо перед ним. В этот момент для него не существовало стыда, только потребность спрятаться внутри этого огромного, пахнущего бергамотом убежища. Толстовка оказалась Чимину почти до середины бедер. Он буквально утонул в ней, длинные рукава полностью скрыли кисти рук. Юнги сглотнул, наблюдая, как тонкие пальцы судорожно сжимают плотный хлопок на груди, пытаясь впитать в себя как можно больше чужого запаха. — Спасибо… — парень сделал шаг ближе, его глаза снова начали блестеть от подступающих слез. — Хён, пахнет тобой. Так хорошо. Пожалуйста, не отходи далеко. — Я буду здесь, — старший мягко подтолкнул его к заправленной кровати. — Ложись. Я принесу воды. Тебе нужно пить больше, чтобы не было обезвоживания. Но когда Мин попытался развернуться, чтобы уйти на кухню, Чимин мертвой хваткой вцепился в край его собственной футболки. Его лицо исказилось от внезапной вспышки боли или страха, и он тихо, надрывно всхлипнул, утыкаясь лбом в плечо. — Не уходи. Ни на минуту. Пожалуйста, Юнги-я, мне кажется, я рассыплюсь, если ты выйдешь из комнаты. Ты обещал. — Альфа замер, чувствуя, как горячее дыхание омеги прошивает ткань его одежды. Он понимал, что сейчас Чимин не мыслит рационально. Для него Юнги был не просто другом, а единственной опорой в хаосе первой течки. И эта ответственность давила на плечи сильнее, чем любой физический груз. Он аккуратно приобнял подростка за плечи, чувствуя, как тот весь дрожит, и медленно опустился вместе с ним на край кровати. Они сидели на матрасе в звенящей тишине, нарушаемой только свистом ветра в щели окна и неритмичным, рваным дыханием младшего. Чимин не отпускал ткань чужой одежды, сжимая её так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое мгновение, проведённое в этой близости, превращалось для него в пытку и исцеление одновременно. Бергамот успокаивал взбудораженные нервы, но пробуждал внутри что-то новое, тягучее и требовательное. — Мне стыдно, — прошептал Пак, не поднимая головы. — Я чувствую себя таким грязным. И жалким. Ты не должен был видеть меня таким. — Перестань, — голос старшего прозвучал неожиданно хрипло. — В этом нет ничего грязного. Ты просто растешь. Все проходят через это, просто тебе не повезло оказаться одному. Юнги чувствовал, как жасмин, исходящий от кожи омеги, начинает менять свой характер. Из нежного и цветочного он становился мускусным, тяжелым, проникающим под самую кожу. Мин понимал: время разговоров заканчивается. Инстинкты Чимина брали верх над его воспитанием и скромностью. Подросток начал неосознанно тереться щекой о плечо альфы, стремясь собрать на себя как можно больше его запаха, и это движение было настолько бесхитростным и отчаянным, что у Юнги пересохло в горле. — Хён… — Чимин наконец поднял взгляд. Его зрачки были расширены настолько, что почти полностью скрыли радужку. — У меня так сильно тянет внизу. Помоги мне. Пожалуйста. Я не знаю, что делать, мне так больно и сладко одновременно. Он потянулся рукой к лицу Мина, едва касаясь кончиками пальцев его скулы. Кожа омеги была влажной от пота и слез, а дыхание обжигало губы старшего. Юнги замер, борясь с собственным телом, которое кричало о том, что нужно поддаться, прижать, закрепить за собой этот жасминовый шлейф. Но он видел перед собой Чимина — того самого мальчика, с которым они вместе играли в приставку, который смеялся над его шутками и доверял ему свои самые глупые секреты. — Посмотри на меня, — Юнги мягко перехватил его ладонь, удерживая её у своего лица, но не давая зайти дальше. — Я помогу тебе перетерпеть это. Но я не сделаю ничего, о чем ты пожалеешь, когда туман рассеется. Ты понимаешь меня? Чимин кивнул, хотя в его глазах читалось лишь одно — жажда избавления. Он не понимал слов о следующем дне; для него существовало только «сейчас», в котором было слишком много жасмина и катастрофически мало бергамота. — Я доверяю тебе, — выдохнул младший, придвигаясь ещё ближе, так что их колени соприкоснулись. — Делай что хочешь. Только не оставляй меня в этом пожаре одного. — Юнги медленно выдохнул через нос, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он решил, что не перейдет черту, но и бросать друга на растерзание физиологии не станет. Его рука осторожно легла на затылок Пака, притягивая его ближе, чтобы тот мог уткнуться носом в изгиб шеи, где запах альфы был самым концентрированным. — Хорошо, — почти неслышно произнес Мин. — Просто доверься мне. Мы будем идти медленно. Только так, как ты позволишь. — Чимин издал тихий, гортанный звук и полностью обмяк в его руках, наконец-то позволяя себе полностью раствориться в чужой силе. Юнги чувствовал, как под его ладонью лихорадочно бьётся пульс на шее Чимина. Каждый удар сердца отдавался в кончиках пальцев электрическим разрядом. Жасмин теперь не просто витал в воздухе — он будто оседал на языке, заполнял лёгкие, вытесняя всё остальное. Мин стиснул зубы так, что заныли челюсти. Его собственная природа — тот самый зверь, который дремал за слоями вежливости и привычки — сейчас проснулся и требовал заявить права на этого омегу. Но Юнги был сильнее своего инстинкта. Он видел не текущую омегу, а Чимина, который ещё вчера просил помочь ему с домашкой. — Тише, маленький. Дыши со мной, — прошептал Юнги, чувствуя, как Пак судорожно вжимается в его грудь, пытаясь буквально слиться с ним. Чимин издал рваный, жалобный звук. Рукав толстовки сполз, обнажая его тонкое предплечье, которое казалось фарфоровым на фоне темной ткани. Младший начал неосознанно ерзать на кровати, его бедра двигались в рваном, инстинктивном ритме, пытаясь найти хоть какое-то облегчение от распирающего изнутри давления. Его ладони, спрятанные в длинных рукавах кофты, вслепую шарили по бедрам старшего, и когда пальцы случайно задели ремень джинсов, Мин резко перехватил его руки. — Нет, Чимин-и. Не так, — голос был тихим, но в нем прозвучал металл, который заставил подростка на мгновение замереть. — Почему?.. — Последний поднял затуманенные глаза, в которых стояли слезы. Губы его дрожали, припухшие и влажные. — Разве я тебе не нравлюсь? Хён, мне так больно. Я просто хочу, чтобы ты… — Ты мне нравишься. Слишком сильно, чтобы я воспользовался твоим состоянием, — Юнги осторожно убрал прядь влажных волос с его лба. Пальцы были прохладными, и Чимин прикрыл глаза от этого мимолетного касания. — Ты сейчас не в себе. Твои инстинкты кричат, но твоя голова не соображает. Если я сделаю то, что ты просишь, после ты не сможешь смотреть мне в глаза. Я этого не допущу. Пак всхлипнул, пряча лицо в изгибе шеи. Он чувствовал, как от старшего исходит волна жара, хотя тот старался казаться спокойным. Бергамот стал гуще, в нем появилась горчинка, выдающая крайнее напряжение альфы. — Тогда просто прикоснись. Пожалуйста, — взмолился Чимин, его голос перешел на шепот. — Не делай ничего плохого. Просто помоги мне руками. Я не выдержу больше. — Юнги прикрыл глаза, делая глубокий вдох. Он понимал, что просто сидеть рядом уже недостаточно. Физическая боль омеги при первой течке была реальной, и игнорировать её становилось пыткой для них обоих. Альфа медленно опустил ладонь на чиминовский живот, чувствуя через ткань, как напряжены мышцы. — Хорошо, — выдохнул Мин, стараясь игнорировать то, как предательски дрогнули его собственные пальцы. — Ложись на спину. Я буду рядом. Я помогу, но мы остановимся в ту же секунду, как я почувствую, что ты теряешь себя. Обещай мне. Чимин только часто закивал, послушно опускаясь на подушки. Он выглядел таким хрупким в этой огромной одежде, среди жасминового марева, что Юнги на мгновение захотелось просто укутать его во все одеяла мира и не выпускать, пока этот кошмар не закончится. Но вместо этого он осторожно пододвинулся ближе, готовясь к тому, что этот вечер станет самым длинным испытанием в его жизни. Матрас прогнулся под его весом, заставляя Чимина невольно качнуться навстречу. В комнате стало тише, лишь гул увлажнителя воздуха создавал монотонный фон для их тяжелого, переплетающегося дыхания. Мин чувствовал, как по его позвоночнику пробегает холод: ответственность за каждое следующее движение давила на него, но вид измученного друга не оставлял выбора. Чимин лежал, утопая в подушках, и его тонкие пальцы всё ещё судорожно сжимали края длинных рукавов толстовки. Ткань на его груди быстро вздымалась и опускалась. Когда рука старшего осторожно скользнула под плотный хлопок, едва касаясь разгорячённой кожи живота, младший выгнулся, издавая тихий, надломленный стон. Кожа под пальцами ощущалась как шелк, натянутый поверх раскаленного угля. — Юнги-я… — выдохнул Пак, закидывая голову назад. Его кадык судорожно дернулся. — Пожалуйста… не останавливайся. — Тише, — прошептал Мин, и его голос, обычно низкий, теперь вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я здесь. Просто чувствуй меня. Он двигался с предельной осторожностью, словно боялся сломать что-то хрупкое. Его ладонь, пахнущая свежим бергамотом, медленно поднималась выше, оглаживая ребра, прежде чем снова спуститься к линии бедер. Юнги намеренно избегал прямых прикосновений к самому интимному, стараясь сначала успокоить общую дрожь тела, приучить Чимина к своим рукам. Жасмин в ответ на эти ласки стал почти одурманивающим, он окутывал альфу липкой сладостью, просил, умолял о большем. Пак закусил губу до белизны, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. Его бедра начали двигаться в такт движениям руки Юнги, инстинктивно ища более плотного контакта. Каждый раз, когда Мин на мгновение замирал, омега испуганно открывал глаза, в которых плескалось чистое, неразбавленное отчаяние. — Не бросай… не убирай руку, — Чимин перехватил запястье своей влажной ладонью, прижимая крепче к своему низу живота. — Мне так нужно… чтобы ты… — Я рядом, — Юнги почувствовал, как капля пота скатилась по его собственному виску. Он начал медленно оглаживать чувствительную кожу через тонкую ткань белья, создавая легкое трение. Это не было проникновением, о котором просило тело омеги, но это было то самое нежное спасение, которое он мог дать. Чимин всхлипнул, его пальцы впились в плечо Юнги, сминая футболку. Он весь превратился в один сплошной комок нервов, реагирующий на каждое мимолетное движение альфы. Юнги смотрел на него — на эти прикрытые веками глаза, на разметавшиеся по подушке волосы — и чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Это была самая высокая степень доверия, которую он когда-либо получал. Чимин в своей беспомощности отдавал себя в его руки полностью, и парень, сцепив зубы, поклялся себе, что этот жасмин никогда не будет осквернен ничем, кроме этой искренней, почти болезненной нежности. Юнги чувствовал, как его собственное самообладание начинает трещать по швам. Жасмин, исходящий от Чимина, стал настолько концентрированным, что казалось, его можно почувствовать на вкус — горьковато-сладкий, обволакивающий, лишающий воли. Но каждый раз, когда в голове Мина вспыхивала картинка того, как легко было бы сейчас сорвать эту огромную толстовку и подчиниться инстинкту, он смотрел в лицо младшего. Тот выглядел не как искуситель, а как человек, попавший в эпицентр стихийного бедствия. — Хён, — Пак потянулся к нему, его пальцы коснулись шеи, там, где под кожей бешено колотилась жилка. — Мне так жарко… мне кажется, я сейчас сгорю. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Юнги перехватил его ладонь и мягко прижал к подушке над головой омеги. Его собственная рука продолжала ритмичные, осторожные движения, едва касаясь самой чувствительной зоны через преграду хлопка. Он видел, как каждое движение отзывается в теле Чимина: тот выгибался, едва не отрываясь от кровати, а его дыхание превратилось в сплошной, непрекращающийся поток полувздохов-полустонов. — Я делаю, Чимин-и. Потерпи, — прошептал Юнги, наклоняясь ближе, но всё ещё сохраняя дистанцию. — Просто сосредоточься на моём голосе. Не уходи в это слишком глубоко. Бергамот Юнги стал его главным оружием. Он намеренно дышал глубже, позволяя своему аромату заполнять пространство вокруг них, создавая для Чимина своеобразный кокон безопасности. Тот послушно уткнулся носом в сгиб локтя старшего, впитывая запах, который стал для него единственной константой в меняющемся, плывущем мире. В какой-то момент волна накрыла омегу с такой силой, что он вскрикнул, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. Его бедра судорожно дернулись вверх, и Юнги пришлось приложить усилие, чтобы удержать его на месте, не давая в порыве боли и наслаждения удариться о спинку кровати. — Тише, тише, я держу тебя, — старший сменил темп, делая прикосновения более плотными и уверенными. Он чувствовал, как под его ладонью расцветает кульминация чужого тела. Это было интимно до дрожи — видеть, как первый в жизни Чимина оргазм приближается, ведомый его, Юнги, рукой. Пак плакал, уже не от страха, а от избытка ощущений, которые его маленькое, неопытное тело просто не могло переварить. — Юнги! — Чимин вцепился в его предплечье, оставляя красные следы от ногтей. Мин не отстранился. Он позволил младшему выплеснуть всё напряжение, всю накопившуюся панику в этот момент. Когда Чимин наконец обмяк, содрогаясь в последнем, затихающем ритме, Юнги не убрал руки сразу. Он продолжал мягко поглаживать его живот, успокаивая, возвращая в реальность, пока в комнате снова не воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием двоих людей, чей мир только что бесповоротно изменился. Жасминовое марево никуда не исчезло, но его острота сменилась более мягким, влажным оттенком. Чимин лежал абсолютно неподвижно, его веки дрожали, а на ресницах всё ещё поблескивали слезинки. Он чувствовал себя опустошённым, словно из него выкачали весь воздух, но на смену обжигающему пожару пришла приятная, свинцовая тяжесть. Юнги медленно убрал руку, ощущая, как его собственное предплечье затекло от напряжения. Он не спешил отстраняться, продолжая другой ладонью бережно поглаживать по волосам, убирая со лба промокшие пряди. Бергамот сейчас звучал приглушённо и успокаивающе, окутывая кровать защитным барьером. — Хён… — едва слышно прошептал подросток, не открывая глаз. Его голос был севшим, почти неузнаваемым. — Ты всё ещё здесь? — Здесь. Куда я денусь, — Юнги старался говорить ровно, хотя его собственное сердце всё ещё выстукивало сумасшедший ритм в груди. Самообладание стоило огромных усилий, но вид умиротворённого друга был лучшей наградой. — Мне так странно, — Чимин наконец приоткрыл глаза, глядя с какой-то новой, взрослой затаённой грустью. — Как будто я только что упал с огромной высоты и чудом остался цел. Мин лишь едва заметно улыбнулся кончиками губ. Он понимал, что это только начало, передышка перед следующим приливом, который может накрыть через час или через три. Но сейчас было важно дать Чимину почувствовать себя в безопасности. — Тебе нужно немного поспать, — Юнги потянул край одеяла, накрывая омегу поверх своей толстовки. — Твоё тело потратило слишком много сил. — Не уходи, — Чимин судорожно вытянул руку из-под одеяла, хватая край футболки старшего. — Пожалуйста. Просто посиди на стуле рядом. Или ляг сверху, если хочешь. Только не уходи. Юнги вздохнул, глядя на эти умоляющие глаза. Оставить его сейчас одного было бы равносильно предательству. Он понимал, что Чимину физически необходим контакт, подтверждение того, что он не брошен в этом новом, пугающем состоянии. — Ладно. Я принесу воды и вернусь. Это займёт ровно минуту, обещаю. Он поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. Каждая секунда в этой комнате, пропитанной жасмином, была испытанием для его воли, но, выходя в коридор, Юнги знал: он вернётся. Потому что этот пятнадцатилетний мальчик в его огромной кофте сейчас доверял ему больше, чем самому себе. И это доверие было единственным, что имело значение. Минута, которую Юнги отвел себе на посещение кухни, показалась ему вечностью, проведенной под ледяным дождем. Он стоял у раковины, жадно глотая воду прямо из-под крана, пытаясь смыть со слизистой привкус жасмина, который, казалось, пропитал его насквозь. Руки всё еще подрагивали — не от страха, а от колоссального избытка адреналина. Быть для Чимина скалой, когда самого изнутри подтачивает шторм, было самой сложной задачей, с которой он сталкивался за свои неполные восемнадцать. Вернувшись в комнату с полным стаканом, Юнги застал младшего в той же позе, но взгляд Пака был прикован к дверному проему. Стоило силуэту появиться в свете ночника, как плечи омеги заметно расслабились. — Попей, — коротко бросил Мин, присаживаясь на край постели и помогая Чимину приподняться. Подросток пил мелкими, жадными глотками, придерживая стакан обеими руками. Его пальцы, всё еще скрытые в рукавах, казались совсем крошечными. Когда стакан опустел, Юнги поставил его на тумбочку и уже собирался отодвинуться, но Пак внезапно качнулся вперед, утыкаясь носом в его грудь. — Бергамот… — выдохнул он, закрывая глаза. — Он стал другим. Горьким. Хён, тебе из-за меня плохо? — Юнги замер, не зная, как объяснить пятнадцатилетнему ребенку, что эта горечь — лишь сдерживаемое желание и защитный инстинкт альфы, который едва не срывается с цепи. Он осторожно обхватил плечи Чимина, прижимая к себе. — Мне не плохо. Я просто беспокоюсь о тебе. Ложись, нужно постараться уснуть до того, как начнется вторая волна. — Усну, если ты будешь рядом, — Чимин потянул его за собой на кровать, не отпуская ни на сантиметр. — Пожалуйста. Не на стул. Ложись со мной. Ты ведь пахнешь так спокойно. Мин заколебался лишь на секунду. Он понимал, что лечь в одну постель с омегой в период течки — это добровольный прыжок в жерло вулкана. Но отказать в этом Чимину, который сейчас выглядел как побитый щенок, было выше его сил. Он стянул кроссовки и медленно опустился на свободную половину кровати, оставаясь поверх одеяла. Хозяин комнаты тут же придвинулся, закидывая ногу на бедро Юнги и пряча лицо у него на плече. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь тяжелым и размеренным. Жасмин успокаивался, превращаясь в легкий цветочный шлейф, который теперь мирно соседствовал с терпкостью бергамота. Юнги лежал, глядя в потолок, и чувствовал каждое движение чужого тела рядом. Это была тишина, полная напряжения, но в то же время — самая глубокая близость, которую они когда-либо делили. Он знал, что впереди еще как минимум двенадцать часов этого испытания, но сейчас, слушая сопение младшего, Мин впервые почувствовал, что они справятся. Главное — не закрывать глаза слишком надолго. Сон Чимина был чутким и тревожным. Он то и дело вздрагивал, издавая тихие звуки, и Юнги каждый раз замирал, боясь пошевелиться. Комната погрузилась в густые сумерки, и только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь приоткрытое окно, рисуя на стенах призрачные тени. Жасмин теперь не бил в нос, он мягко обволакивал, смешиваясь с запахом чистого белья и терпкостью бергамота, создавая уникальный, интимный коктейль, принадлежащий только им двоим в этой пустоте квартиры. Юнги чувствовал, как затекает рука, на которой покоилась голова младшего, но не спешил её убирать. Он наблюдал за тем, как расслабились черты лица Пака. В этом беззащитном состоянии тот казался ещё младше — пухлые губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают во сне. Юнги невольно поймал себя на мысли, что готов охранять этот покой сколько потребуется, лишь бы Чимин больше не чувствовал того парализующего страха, что сковал его пару часов назад. — Хён… — сонно пробормотал Чимин, сильнее вжимаясь в бок старшего. — Холодно. Мин осторожно потянулся за вторым пледом, лежавшим в ногах, и накрыл их обоих, стараясь не нарушить хрупкий контакт. От прикосновения к горячему плечу омеги по пальцам снова пробежали искры. Юнги закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ровном ритме своего дыхания. Он считал вдохи и выдохи, превращая это в своеобразную медитацию, чтобы отгородиться от настойчивого зова крови. Внезапно Чимин зашевелился активнее. Его ладонь, всё ещё спрятанная в рукаве толстовки, скользнула вверх по животу Юнги, останавливаясь где-то в районе солнечного сплетения. Пак не проснулся, но его тело начало медленно наливаться новым жаром. Жасмин в воздухе мгновенно зацвел, приобретая те самые мускусные нотки, которые сигнализировали о приближении новой волны. — Юнги-я… — уже отчетливее позвал младший, и в его голосе снова прорезались те самые слезливые, просящие интонации. Он открыл глаза, и в полумраке они казались двумя темными омутами, в которых не было ни капли осознанности. Первая волна лишь подготовила почву, вторая обещала быть куда более требовательной. Чимин перехватил руку Юнги и прижал её к своим горячим губам, обдавая кожу влажным, сбитым дыханием. — Пожалуйста… — он зажмурился, и из уголков глаз снова выкатились крупные капли. — Начинается. Опять начинается, хён. Мне так плохо. Помоги мне еще раз. Мин почувствовал, как внутри него всё натянулось до предела, словно струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он понимал, что ближайшие часы станут проверкой не только для его чести, но и для его человечности. — Я здесь, Чимин-и. Я никуда не ушел, — Юнги приподнялся на локте. — Смотри на меня. Просто смотри на меня и дыши бергамотом. Мы пройдем через это. — Он снова коснулся его, на этот раз увереннее, зная, что сейчас мягкие поглаживания уже не помогут — телу омеги требовался более четкий, ощутимый ритм, чтобы справиться с бушующим внутри штормом. Вторая волна пришла не как резкий удар, а как медленный, неумолимый прилив. Чимин выгнулся в руках Юнги, и его позвоночник стал похож на туго натянутую тетиву. В этот раз жасмин пах не просто цветами — он стал тяжелым, дурманящим, почти животным. Омега судорожно ловил ртом воздух, а его пальцы, скользнув по ребрам Мина, впились в его лопатки, притягивая к себе с силой, на которую пятнадцатилетний подросток, казалось, не был способен. — Юнги-я, пожалуйста… больше, — Чимин всхлипнул, и этот звук, надломленный и отчаянный, отозвался внизу живота альфы болезненной пульсацией. — Хён, я не могу… не могу это терпеть. Мин сцепил зубы, чувствуя, как пот катится между лопаток. Его бергамот стал острым, как лезвие, пытаясь перебить сладость, которая застилала разум. Он понимал: сейчас важно не просто помочь, а сохранить ту грань, за которой начинается необратимое. Он не мог позволить себе сорваться, глядя в эти затуманенные, полные слез и доверия глаза. — Чимин-и, слушай мой голос, — Юнги перехватил его лицо ладонями, заставляя сфокусироваться на себе. — Дыши. Медленно. Я сделаю всё, что нужно, только не закрывай глаза. Оставайся со мной. Альфа снова скользнул рукой под ткань толстовки. Его ладонь ощущалась как лед на раскаленной коже. Он начал двигаться ритмично, плотно, стараясь максимально переключить внимание омеги на физическое избавление. Чимин вскрикнул, пряча лицо в изгибе чужой шеи, и его зубы на мгновение сомкнулись на плече Юнги — не укус, но сильное, отчаянное давление, попытка заземлиться в этой буре. — Хён… хён… — Чимин шептал как молитву, его бедра двигались в рваном, судорожном темпе. Каждый раз, когда ладонь Юнги опускалась ниже, Чимин содрогался всем телом. Жасмин в комнате стал настолько густым, что казалось, он оседает на стенах. Мин чувствовал, как его собственное самообладание плавится, как воск. Ему хотелось сорвать с себя одежду, прижаться к этому горячему телу и заставить этот жасмин замолчать самым естественным образом. Но он только крепче сжимал челюсти, продолжая работать рукой, даря омеге то самое нежное, но уверенное спасение. — Да… вот так… — Чимин зажмурился, его тело натянулось в последний раз, и он замер, захлебываясь в беззвучном крике. Когда разрядка накрыла его, он буквально обмяк в руках Юнги, как тряпичная кукла. Единственное, что удерживало его от падения на матрас — это крепкая хватка старшего. Мин продолжал прижимать его к себе, чувствуя, как постепенно затихает мелкая дрожь в чужих мышцах. Он не убирал руку, пока дыхание Чимина не стало чуть более ровным, хотя жасмин всё еще тревожно вибрировал в воздухе. Юнги закрыл глаза, прислонившись лбом к виску младшего, и беззвучно выдохнул. Вторая битва была выиграна, но впереди была целая ночь. Оцепенение Чимина длилось недолго. Его тело, распаленное первой в жизни течкой, не желало успокаиваться, а близость Юнги, его тепло и ставший невыносимо притягательным запах бергамота действовали на подростка как мощнейший катализатор. Омега зашевелился, но вместо того, чтобы отстраниться, он начал медленно подниматься, опираясь ладонями о грудь старшего. — Юнги-я… — голос был низким, тягучим, пропитанным жасминовым медом. — Тебе ведь тоже тяжело. Я чувствую, как ты напряжен. Чимин поднял взгляд, и Юнги увидел в нем не только туман инстинктов, но и отчаянное желание отдать что-то взамен за свою спасенную психику. Младший потянулся вперед, и его горячие, влажные губы мазнули по скуле Мина, направляясь к самому краю губ. Это не был невинный поцелуй — в нем сквозила первобытная потребность омеги угодить своему альфе. — Перестань, — выдохнул Юнги, пытаясь отодвинуться, но Чимин перехватил его лицо ладонями. Пальцы, всё ещё спрятанные в длинных рукавах, ощущались мягкими и настойчивыми. — Дай мне… я хочу помочь тебе. Ты всё делаешь для меня, а сам… — Чимин всхлипнул, и его язык робко коснулся уголка губ Юнги. — Пожалуйста, хён. Я хочу чувствовать твой вкус. Мне так нужен твой бергамот. Для Юнги это стало моментом истинного испытания. Когда Чимин прижался к нему всем телом, пытаясь найти руками ремень его джинсов, Мин почувствовал, как внизу живота всё завязалось в тугой, болезненный узел. Жасмин буквально кричал о покорности и желании, заполняя все рецепторы. Ему хотелось поддаться, перехватить инициативу и показать этому маленькому омеге, что такое настоящий альфа, но здравый смысл вопил о том, что Пак сейчас — просто заложник своей биологии. — Чимин, нет! — Юнги резко, но осторожно перехватил запястья, прижимая их к матрасу по обе стороны от его головы. — Посмотри на меня. Внимательно посмотри. — Омега замер, его грудь под толстовкой тяжело вздымалась, а зрачки дрожали. В глазах стояли слезы обиды и непонимания. — Почему ты меня отталкиваешь? — прошептал он, и одна слеза скатилась на подушку. — Я настолько тебе противен в этом состоянии? — Ты дурак, Пак Чимин, — Юнги закрыл глаза на секунду, пытаясь выровнять дыхание, которое стало слишком рваным. — Ты самое прекрасное, что я видел. И именно поэтому я не позволю тебе сейчас делать то, о чем ты завтра будешь вспоминать со стыдом. Ты хочешь помочь мне, потому что твой инстинкт омеги требует подчинения. Но я хочу, чтобы твой первый раз был решением, а не спазмом. Понимаешь? Чимин всхлипнул, его тело обмякло, но он всё ещё пытался тянуться губами к подбородку старшего. — Но мне так… так хочется тебя… — выдохнул он, зажмуриваясь. Юнги медленно отпустил его руки и вместо того, чтобы отстраниться, крепко прижал подростка к себе, утыкаясь носом в его макушку. Он чувствовал, как Чимин дрожит от нереализованного желания, и как его собственный бергамот становится почти черным от напряжения. — Просто дыши, — приказал Мин. — Я здесь. Я никуда не уйду. Но мы будем делать только то, что поможет тебе пережить эту ночь. И ничего больше. — Он понимал, что Чимин будет пытаться снова. Впереди было еще много часов, и жасминовая лихорадка только набирала обороты. Чимин затих, прижатый к широкой груди, но это не было спокойствием — это было временное перемирие между разумом и телом. Младший впитывал запах бергамота, который теперь казался ему единственным якорем в мире, где всё остальное плыло и плавилось. Он чувствовал, как сильно и часто бьется сердце альфы, и это знание дарило ему странное, почти болезненное удовлетворение: он не один в этом безумии. — Хён… — Чимин шевельнулся, его голос был едва слышным шелестом. — Ты такой твердый. Тебе ведь больно. Я чувствую, как ты сжимаешь кулаки. Мин не ответил, лишь сильнее зажмурился. Он действительно сжимал пальцами ткань пододеяльника так, что костяшки белели. Чимин, подгоняемый новой, зудящей волной, которая медленно поднималась от кончиков пальцев до самого паха, снова попытался высвободиться. Он провёл носом по шее Юнги, вдыхая аромат бергамота в самом его источнике, там, где кожа была наиболее горячей. — Пожалуйста… — Пак приподнялся на локтях. Его волосы, влажные от пота, падали на лоб, прикрывая лихорадочный блеск глаз. — Ты говоришь про завтра, но моё завтра сейчас здесь. Я просто хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как мне. Он снова потянулся к лицу Юнги, на этот раз не пытаясь поцеловать, а просто прижимаясь лбом к его лбу. Его ладонь, всё еще спрятанная в бесконечно длинном рукаве, робко легла на живот Мина, прямо над ремнем. Чимин почувствовал, как дернулись мышцы пресса под его пальцами, как тяжело и рвано выдохнул Юнги. — Чимин, прекрати, — голос был похож на хруст ломающегося льда. — Ты не понимаешь, на что меня толкаешь. — Я понимаю, — омега всхлипнул, и его пальцы начали медленно, по миллиметру, спускаться ниже, туда, где ткань джинсов была натянута до предела. — Я чувствую тебя. Тебе тоже нужно спасение. Разве друзья не помогают друг другу? Эта детская, наивная логика в сочетании с одурманивающим жасминовым шлейфом едва не стала последней каплей. Юнги почувствовал, как его собственная выдержка рассыпается прахом. Ему стоило огромного труда перехватить руку Чимина и убрать её со своего тела. — Помогают, — Юнги открыл глаза, и в их темноте Чимин увидел нечто пугающее и притягательное одновременно — чистую, неприкрытую потребность, которую альфа давил в себе ради него. — Но не так. Мы не будем этого делать. Не сегодня. — Но я хочу! — Чимин сорвался на крик, переходящий в жалобный стон. — Я хочу чувствовать тебя, а не только твои руки! Хён, мне жарко, мне так тесно в этой одежде… Он начал судорожно оттягивать ворот толстовки, обнажая шею и ключицы, по которым катились капли пота. Жасмин взорвался новой порцией сладости, заставляя голову Юнги идти кругом. Старший понял: если он сейчас не переключит внимание Чимина, они оба сорвутся в бездну, из которой нет возврата. — Посмотри на меня, — Юнги перехватил его за талию, рывком усаживая к себе на бедра. — Хочешь близости? Хорошо. Будет близость. Но по моим правилам. Чимин замер, ошарашенный внезапной сменой позиции. Он сидел на коленях Юнги, чувствуя его кости, его силу, и это было настолько интимно, что дыхание перехватило. Альфа медленно поднял руки и начал стягивать свою собственную футболку, оголяя торс. — Просто прижмись ко мне, — приказал он, и Чимин послушно уткнулся лицом в его голую грудь. — Кожа к коже. Это поможет остыть. Но руки держи при себе. Понял? Омега лишь судорожно кивнул, обхватывая Юнги за шею и содрогаясь от первого контакта с прохладной кожей альфы. Это было не то, чего требовали инстинкты, но это было именно то, что позволило жасмину и бергамоту наконец-то слиться в единый, хоть и тревожный, аккорд. Контакт «кожа к коже» подействовал как электрический разряд, который медленно перетекал в глубокое, вибрирующее тепло. Чимин замер, прижавшись щекой к груди Юнги. Под его ухом бешено колотилось сердце альфы — тяжелые, уверенные удары, которые, казалось, задавали ритм всему миру. Жасмин и бергамот теперь не сражались; они смешивались в один густой, интимный аромат, пропитывая простыни и саму тишину комнаты. Юнги чувствовал каждое содрогание младшего. Чимин был горячим, почти лихорадочным, и его кожа под ладонями Мина ощущалась как тончайший шелк. Альфа сцепил зубы, когда Чимин, повинуясь инстинкту, начал медленно водить носом по его ключице, вдыхая запах бергамота прямо из пор. — Хён, ты такой спокойный снаружи, — прошептал Пак, и его горячее дыхание обожгло кожу Юнги. — Но внутри ты весь дрожишь. Я чувствую. — Потому что я не железный, Чимин-и, — Юнги осторожно обнял его, стараясь, чтобы руки лежали на лопатках омеги, подальше от опасных зон. — Но я обещал твоим родителям присматривать за тобой. И я обещаю тебе — я не сделаю ничего, что разрушит наше «завтра». Чимин всхлипнул, и этот звук утонул в плече. Его ладони робко прижались к спине Юнги. Омега чувствовал бугры мышц, напряжение в каждом сантиметре тела. Это была осознанная пытка, которую они делили на двоих. Чимину хотелось большего — он хотел, чтобы альфа сорвал с него эту одежду, чтобы он заполнил его собой, вытесняя жасмин бергамотом до самого основания. Но властная нежность Мина выстраивала стену, которую было невозможно пробить слезами. — Пожалуйста, потрогай меня еще раз, — Чимин отстранился, заглядывая Юнги в глаза. — Там всё горит. Мне кажется, я сейчас лопну, если ты не поможешь. — Тот выдохнул через нос, чувствуя, как его собственное самообладание истончается до предела. Он видел, как Чимин неосознанно выгибается, сидя у него на бедрах, и как потяжелел его взгляд. — Ложись, — коротко приказал Мин. Когда Пак послушно опустился на спину, Юнги не стал убирать дистанцию. Он навис сверху, упираясь руками по обе стороны от головы младшего. Толстовка задралась, обнажая полоску бледной кожи на животе Чимина. Юнги медленно опустил ладонь вниз, и стоило его пальцам коснуться ткани белья, как Чимин вскрикнул, закидывая голову назад и впиваясь ногтями в подушку. — Смотри на меня, — голос Юнги стал еще ниже, почти переходя в рык. — Не закрывай глаза. Будь здесь, со мной. Он начал двигаться — медленно, изнуряюще ритмично, давя на те самые точки, которые заставляли Чимина захлебываться в собственном жасмине. Это было не просто избавление; это был разговор без слов, где Юнги отдавал всю свою нежность и всю свою сдерживаемую страсть через кончики пальцев, не переходя черту, за которой стояла потеря контроля. Чимин плакал, выкрикивая его имя, и в этом крике было столько боли и восторга, что Юнги на мгновение показалось, будто он сам горит в этом жасминовом пламени вместе с ним. Жар в комнате стал невыносимым, почти физически ощутимым. Чимин чувствовал, что плотная ткань толстовки Юнги, которая еще недавно была его спасением, теперь душит, царапает кожу и мешает добраться до самого центра пульсирующего пожара. — Слишком… слишком жарко, — прохрипел омега, и его пальцы судорожно вцепились в край подола. Одним резким, неловким движением он стянул вещь через голову и отбросил её в сторону. Юнги замер, не успев даже вдохнуть. Перед ним оказался Чимин, чья кожа блестела от пота в неверном свете ночника, а жасминовый аромат вспыхнул с такой силой, что у Мина потемнело в глазах. Но младший на этом не остановился. Его руки дрожали, когда он начал избавляться от остатков одежды, обнажая свою хрупкость и полную беззащитность перед природой. — Чимин, стой, — голос сорвался. — Тебе нужно успокоиться. Я, пожалуй, выйду. Тебе нужно побыть одному, прийти в себя. — Он начал подниматься, чувствуя, что собственный бергамот уже не просто горчит, а буквально горит, требуя заявить права на омегу. Юнги понимал: еще минута, и его адекватность, которой он так гордился, рассыплется в пыль. — Нет! — Чимин вскрикнул, рванувшись вперед и обхватывая колено старшего. — Не уходи! Ты обещал! Смотри на меня… пожалуйста, просто смотри, если не хочешь трогать. Пак опустился на колени прямо на разворошенной постели. Его тело изгибалось, словно в лихорадке. Не дождавшись ответа, он начал помогать себе сам, и это зрелище было настолько интимным и откровенным, что Юнги почувствовал, как воздух в легких превращается в свинец. Чимин выгибал спину, его пальцы двигались неловко, но отчаянно, а губы приоткрылись в немом стоне. — Чимин-и… — выдохнул Юнги, не в силах отвести взгляд. Он видел каждую складку, каждую дрожащую мышцу. Младший намеренно менял позы, ища облегчения, и в какой-то момент перекатился на живот, приподнимаясь на локтях и неосознанно демонстрируя свою готовность, свою полную открытость. Это был призыв, против которого у альфы не было иммунитета. — Хён, мне… мне не хватает. Моих рук не хватает, — Чимин обернулся через плечо, его глаза были полны слез и мольбы. — Там так сильно тянет… Помоги мне иначе. Не руками. Пожалуйста, я больше не могу. Юнги чувствовал, как последняя преграда внутри него дает трещину. Он видел, как измучен подросток, как сильно он нуждается в более глубоком контакте, который при этом не нарушит его физическую целостность. Проникновение всё еще было под запретом, но Юнги знал другой способ — более интимный, властный и в то же время нежный. — Ты сам этого просишь, — почти прорычал Мин, медленно опускаясь на колени позади него. — Ты понимаешь, что после этого пути назад не будет? Чимин лишь судорожно выдохнул, подаваясь бедрами назад, навстречу долгожданному бергамоту. Юнги склонился ниже, и аромат жасмина теперь полностью поглотил его, когда он решился на этот шаг, обещающий стать для них обоих либо спасением, либо окончательным падением. Юнги замер на мгновение, его ладони тяжело легли на бедра Чимина, фиксируя его на месте. Кожа под пальцами была раскаленной, влажной и такой нежной, что Мин невольно сжал пальцы крепче, оставляя бледные пятна, которые тут же наливались розовым. Пак вздрогнул, издавая протяжный, вибрирующий стон, и сильнее вжался лицом в подушку, подставляясь под ласку, от которой у обоих кружилась голова. — Юнги-я… — выдохнул он, и имя потонуло в шорохе простыней. Мин склонился ниже. Запах жасмина здесь, в самом эпицентре, был осязаемым — он ощущался на губах как густой, сладкий нектар. Когда первое, осторожное прикосновение языка коснулось чувствительной кожи, Чимин буквально подскочил, его спина выгнулась дугой, а пальцы судорожно впились в матрас. Это было слишком остро, слишком ново. — Тише, — прохрипел Юнги, его голос вибрировал от сдерживаемого зверя. — Я здесь. Дыши. Он начал действовать увереннее, сочетая влажные, широкие мазки с дразнящими касаниями. Юнги чувствовал, как Чимина бьет крупная дрожь. Омега не мог усидеть на месте: его бедра двигались в рваном, ищущем ритме, он то подавался назад, ища более плотного контакта, то испуганно замирал, когда наслаждение становилось невыносимым. Мин был предельно внимателен. Он чувствовал каждое изменение в пульсации чужого тела. Его язык прослеживал каждую линию, заставляя жасмин расцветать с новой силой. Это было невероятно интимно — куда более откровенно, чем просто помощь руками. Юнги видел, как от каждого его движения по телу подростка пробегает волна судорог, как напрягаются стройные ноги и как пальцы ног поджимаются от удовольствия. — Хён, Боже… я сейчас… я не выдержу, — Чимин обернулся, его лицо было мокрым от слез, а губы искусаны. — Пожалуйста, еще… не останавливайся, умоляю. Юнги не останавливался. Он добавил ласки пальцами, оглаживая внутреннюю сторону бедер, создавая контраст между влажным теплом и легкими, щекотными касаниями. Бергамот в воздухе стал тяжелым и терпким, он буквально прижимал Чимина к постели, даря ему то самое чувство защищенности, в котором он так нуждался. Это было изнурительно и прекрасно одновременно. Юнги чувствовал, что его собственная выдержка тает, как воск под пламенем, но вид Чимина, который наконец-то начал терять сознание от чистого, незамутненного восторга, придавал ему сил. Он вел его к краю медленно, смакуя каждый стон и каждый вздох, превращая эту помощь в настоящий ритуал преданности и нежности. Юнги чувствовал, как жасмин забивается в лёгкие, становясь тяжёлым, оседая на языке приторным осадком. Каждый судорожный вздох Чимина, каждый его всхлип отдавались в теле альфы низким гулом. Он намеренно замедлился, заставляя балансировать на грани, не давая сорваться в разрядку слишком быстро. Ему хотелось, чтобы Чимин запомнил это чувство — не как хаос и боль, а как ласку, от которой подкашиваются колени. — Хён… ну пожалуйста… — Чимин зарылся пальцами в собственные волосы, оттягивая их, словно пытаясь перебить одно удовольствие другим. — Я больше не могу. Мин проигнорировал мольбу, продолжая методично и нежно исследовать влажную кожу. Он чувствовал, как напряжены мышцы бедер Пака, как тот мелко дрожит, не в силах сдержать инстинктивные толчки. Юнги поднял ладонь и мягко, но властно надавил на поясницу омеги, прижимая его плотнее к постели, фиксируя это беспомощное, откровенное положение. — Терпи, Чимин-и. Почувствуй это до конца, — прошептал Юнги, и его голос, пропитанный густым бергамотом, подействовал на подростка как команда. Чимин заскулил, вжимаясь лицом в измятую подушку. Влажный звук поцелуев и дразнящие движения языка сводили его с ума. Это было слишком интимно — чувствовать горячее дыхание альфы там, где всё горело от невыносимого зуда. Когда Мин прикусил нежную кожу на внутренней стороне бедра, омега вскрикнул, и этот звук перешёл в долгий, хриплый стон. В комнате пахло грозой и цветами. Юнги видел, как по спине Чимина пробегает волна за волной, как его кожа покрывается мурашками, несмотря на лихорадочный жар. Он скользнул пальцами выше, переплетая их с паковскими пальцами на матрасе, прижимая ладони к простыням. — Смотри на меня, — приказал Юнги. И Чимин с трудом повернул голову, глядя через плечо. Его глаза были совершенно расфокусированы, зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в тонкое кольцо. В этом взгляде было столько обожания и первобытной нужды, что у Мина на секунду перехватило дыхание. Он увеличил темп, делая касания более настойчивыми, глубокими, заставляя Чимина захлебываться в собственном наслаждении. — Юнги! Юнги-я! — Чимин содрогнулся, его тело натянулось, как струна, и он замер, выкрикивая имя старшего в пустоту комнаты. Разрядка была такой мощной, что омега на несколько секунд просто перестал дышать. Юнги не отстранился сразу. Он оставался рядом, чувствуя, как затихают судороги в чужом теле, как жасмин постепенно теряет свою агрессивную сладость, становясь мягким и нежным, словно лепестки после дождя. Мин осторожно поднялся и накрыл Чимина краем одеяла, не давая ему остыть слишком быстро после этого эмоционального взрыва. У него самого перед глазами плыли красные круги, но он только крепче сжал челюсти. После такого сокрушительного пика Чимин ощущал себя выброшенным на берег. В ушах всё еще стоял гул, а перед глазами плыли цветные пятна. Он лежал на животе, не в силах даже пошевелить пальцем, и только его спина, покрытая бисеринками пота, мелко вздрагивала. Юнги не ушел. Он осторожно перекатился на бок рядом, тяжело дыша и глядя в потолок. Его бергамот теперь был тяжелым, он оседал в комнате густым туманом, успокаивая растерзанные чувства младшего. — Живой? — негромко спросил Мин, и его голос в тишине прозвучал неожиданно мягко. Вместо ответа Чимин издал тихий всхлип и, нащупав под одеялом руку Юнги, переплел свои пальцы с чужими. Его ладонь была всё еще влажной и горячей. — Мне кажется… я растворился, — прошептал омега, наконец открывая глаза. — Хён, это было… я даже не знал, что так бывает. Мне так стыдно, что тебе пришлось это видеть и делать… — Перестань, — Юнги повернул голову, всматриваясь в раскрасневшееся лицо друга. — Тебе не за что стыдиться. Ты доверился мне, и я это ценю. Он потянулся к тумбочке и снова подал Чимину стакан с водой. Тот приподнялся на локтях, и одеяло сползло, обнажая ключицы, на которых уже начали расцветать нежные розовые пятна — следы недавней лихорадки. Пак пил медленно, глядя на Юнги поверх края стакана. В его взгляде уже не было того безумного тумана, но появилась новая, осознанная глубина. — Ты пахнешь так… — Чимин запнулся, подбирая слово. — Победно. Но при этом ты злишься? Твой бергамот такой острый. Юнги криво усмехнулся, забирая пустой стакан. Злость? Нет, это была не злость. Это было изнурительное, выматывающее самообладание. Ему хотелось сорваться, хотелось прижать этого мальчишку к себе и не отпускать, пока течка не закончится, но он знал — цена этого срыва будет слишком высока. — Я не злюсь, мелочь. Просто… это было непросто и для меня тоже, — Мин аккуратно поправил подушку под головой друга. — Ложись нормально. Тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Скоро тебе опять понадобятся силы. — Пообещай, что не уйдешь, — Чимин вцепился в его запястье, и в глазах снова мелькнула тень страха. — Пожалуйста. Даже если я снова буду вести себя странно. Просто будь рядом. Юнги вздохнул, чувствуя, как внутри него всё окончательно сдается перед этой беззащитностью и лег под одеяло, притягивая Чимина к себе. — Обещаю. Я буду здесь, пока твои родители не переступят порог этой квартиры. — Чимин прижался к его боку, пряча нос в изгибе шеи. Жасмин и бергамот наконец-то успокоились, пока за окном медленно догорала эта бесконечная ночь. В комнате воцарился полумрак, разбавленный лишь синевой раннего утра. Чимин спал беспокойно, то и дело прижимаясь к Юнги, словно пытаясь впитать его запах через поры кожи. Его жасмин стал совсем тихим, домашним, утратив ту агрессивную сладость, что заставляла стены дрожать. Юнги не смыкал глаз. Его тело ныло от напряжения, а разум был чист и звонок, как битое стекло. Он чувствовал, как Пак заворочался под боком, медленно приходя в сознание. Омега открыл глаза — чистые, ясные, без того безумного тумана, что пугал его самого. — Юнги… — голос был хриплым, едва узнаваемым. — Ты так и не уснул? — Немного подремал, — соврал Мин, мягко поглаживая младшего по плечу. — Как ты? Жар угас? Чимин прислушался к себе. Гнетущая тяжесть внизу живота сменилась приятной слабостью. Он чувствовал себя так, будто переболел тяжёлым гриппом, но при этом в груди разливалось странное, щекочущее тепло. Посмотрев на Юнги, он увидел тёмные круги под его глазами и ту самую выдержку, которая не дала им обоим упасть в бездну. — Кажется, всё, — прошептал Чимин, робко касаясь пальцами скулы старшего. — Хён, я всё помню. Каждое твоё слово. Каждое касание. Спасибо, что не послушал меня тогда. — Юнги перехватил его ладонь и прижал к своим губам, закрывая глаза. Сейчас, когда опасность миновала, он позволил себе секундную слабость — просто почувствовать тепло этой маленькой руки без необходимости бороться с инстинктами. — Я просто хотел, чтобы ты остался собой, Чимин-и. Теперь ты знаешь, какой ты сильный и важный. Когда в замке повернулся ключ, Чимин уже сидел на кухне, закутанный в ту самую толстовку Юнги, которая теперь пахла ими обоими. На столе дымились две чашки чая, а в квартире пахло свежестью — Юнги настоял на том, чтобы проветрить всё до идеальной чистоты. — Мы дома! — раздался голос мамы Чимина из прихожей. — Дорогой, ты не представляешь, как мы… — Она замолчала на пороге кухни, переводя взгляд с сына на Юнги, который невозмутимо помешивал сахар в своей чашке. Материнское чутьё не обманешь: в воздухе всё ещё витал едва уловимый, призрачный аромат жасмина, но он был спокойным, укрощённым. — Юнги? Ты здесь? — Глава семейства заглянул через плечо жены. — Да, зашёл вернуть приставку, — Юнги поднялся, вежливо кланяясь. — Чимину стало нехорошо, я решил остаться, пока вы не вернётесь. Сейчас всё под контролем. — Чимин молча смотрел в свою чашку, чувствуя, как краснеют кончики ушей. Он знал, что Мин сейчас искусно создаёт легенду, чтобы защитить его от неловких вопросов. Родители, увидев живого и здорового, хоть и бледного сына, выдохнули с облегчением. — Спасибо тебе, Юнги. Ты настоящий друг, — отец крепко пожал ему руку. Мин лишь коротко кивнул. Когда он уже стоял в дверях, собираясь уходить, Чимин выбежал за ним в коридор. Он не стал ничего говорить — просто на мгновение вцепился в рукав куртки старшего, глядя на него с такой благодарностью и затаённым обещанием, что у Юнги на секунду перехватило дыхание. — Завтра приду за толстовкой, — негромко произнёс Мин, едва заметно улыбаясь. — Постирай её, ладно? — Нет, — Чимин качнул головой, и в его глазах блеснул знакомый озорной огонек. — Оставлю себе. Она мне очень идёт. Юнги усмехнулся, закрывая за собой дверь. Он шёл по городу, вдыхая прохладный воздух, и чувствовал, что его бергамот теперь навсегда связан с жасмином — не по принуждению инстинктов, а по самому искреннему выбору, который они только могли сделать. Прошло несколько месяцев с той памятной недели, когда жасмин заполнил квартиру Паков. Между ними всё изменилось — негласно, тонкими полутонами, в долгих взглядах и случайных касаниях, которые теперь длились на секунду дольше, чем положено друзьям. Но когда пришло время гона Юнги, тот просто исчез. Чимин стоял перед дверью его квартиры, сжимая в руках пакет с продуктами и термосом. Из-за плотной обшивки не доносилось ни звука, но Пак чувствовал: за этой дверью воздух буквально вибрирует. Оттуда не пахло свежим бергамотом. Теперь это был запах выжженной земли, горькой древесной смолы и чего-то острого, почти металлического. — Юнги-хён, — Чимин прислонился лбом к прохладному дереву. — Я знаю, что ты там. Я принес еду. Открой. — Уходи, Чимин, — голос изнутри был едва узнаваем. Он был низким, рычащим, надтреснутым от долгого молчания. — Ты не должен здесь находиться. Запах… он слишком тяжелый для тебя. Уходи. — Ты не оставил меня тогда, — упрямо отозвался младший, игнорируя то, как инстинкты омеги внутри него тревожно вскидываются от этой тяжелой ауры альфы. — Я не уйду. Я буду сидеть здесь, в подъезде, пока ты не впустишь меня. Или возьми трубку. Пожалуйста. — Щелкнул замок, но не входной двери, а, судя по звуку, где-то в глубине квартиры. Юнги заперся в комнате. Через минуту телефон в кармане Чимина завибрировал. — Я не открою, — выдохнул альфа прямо в динамик, и Пак услышал, как тот тяжело, с хрипом дышит. — Я не контролирую себя сейчас так, как контролировал тебя тогда. Мой гон — это не твоя нежная течка. Это агрессия, Чимин. Я могу сорваться. — Тогда просто не вешай трубку, — Чимин медленно опустился на пол прямо на лестничной клетке, подтягивая колени к груди. — Говори со мной. Рассказывай мне что угодно. Я хочу слышать, как ты дышишь. — Чимин закрыл глаза, представляя, как старший сейчас сжимает простыни, борясь с желанием выломать дверь и притянуть омегу к себе. — Хён, — тихо начал Пак, и его голос зазвучал мягко, обволакивающе, — помнишь, как ты читал мне книгу про звезды, когда я не мог уснуть? Давай сегодня я буду твоей звездой. Просто слушай меня… Он начал рассказывать какую-то нелепую историю из школы, вплетая в слова ту самую нежность, которую Юнги подарил ему когда-то. Он чувствовал, что за дверью Мин медленно оседает на пол вслед за ним, разделенный лишь сантиметрами дерева и бесконечными милями собственного благоразумия. Телефонная трубка обжигала ухо. Чимин слышал каждый рваный выдох на том конце провода, и это заставляло его собственное сердце сбиваться с ритма. Из-за двери потянуло чем-то нестерпимо острым — запах Юнги в гоне напоминал раскалённый хвойный лес после удара молнии. Омега чувствовал, как этот аромат пытается подавить его, заставить подчиниться, но он только крепче сжал смартфон в ладони. — Хён, ты слышишь? — Чимин понизил голос до вкрадчивого шепота. — Я не боюсь тебя. Ни твоего рычания, ни твоего запаха. Ты думаешь, что внутри тебя зверь, но я вижу только человека, который спас меня. Даже если ты выйдешь сейчас и сорвешься… я готов. Я хочу этого, если это поможет тебе. — Замолчи… — Юнги издал утробный, мучительный звук, похожий на подавленный стон. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Мои инстинкты сейчас… они не про нежность. Они про обладание. Я просто сокрушу тебя. В динамике послышался грохот — судя по звуку, старший в порыве неконтролируемой вспышки отбросил какой-то предмет мебели. Чимин вздрогнул, но не отодвинулся от двери ни на миллиметр. Напротив, он плотнее прижался спиной к прохладному дереву, представляя, что за этой тонкой преградой находится разгорячённое тело Мина. — Ну так сокруши, — выдохнул Пак, и в его голосе прорезалась неожиданная, дерзкая уверенность. — Ты терпел мой жасмин, когда он сводил тебя с ума. Ты отдавал мне свои руки, свои губы, своё спокойствие. Теперь моя очередь. Даже если ты укусишь, даже если оставишь синяки — мне плевать. Я хочу разделить этот ад с тобой. — Чимин-и… — Юнги застонал, и этот звук был полон такой невыносимой жажды, что у омеги по спине пробежали мурашки. — Пожалуйста… только продолжай говорить. Твой голос… он как прохладная вода. Младший закрыл глаза, поддаваясь странному трансу. Он начал описывать, как медленно он бы сейчас касался плеч Юнги, как стягивал бы его одежду, пахнущую этой дикой смолой. Он смаковал каждое слово, рисуя в воображении альфы картину их близости, превращая свой голос в осязаемую ласку. Из глубины квартиры донеслось тяжелое, ритмичное дыхание, перемежающееся хриплыми, влажными стонами. Юнги больше не скрывал своего состояния — он сдавался, позволяя Чимину стать свидетелем своей самой темной, интимной стороны. Пак слушал, как его имя срывается с губ альфы вперемешку с прерывистым рычанием, и чувствовал, как его собственный живот скручивает тугим узлом. — Я здесь, я рядом, — повторял Чимин, баюкая телефон, словно голову любимого человека. — Я никуда не уйду. Грызи стены, ломай мебель, но знай, что за дверью — я. И я жду тебя. Прошло больше часа, прежде чем звуки борьбы внутри начали затихать. Острая гарь бергамота сменилась более мягким, уставшим ароматом. Щелчок замка в спальне прозвучал как выстрел в тишине. А затем, спустя бесконечно долгие минуты, медленно повернулась ручка входной двери. Когда дверь наконец приоткрылась, из квартиры вырвалась такая волна концентрированного альфа-аромата, что Чимин на секунду покачнулся. В коридоре стало трудно дышать: запах Юнги в пике гона походил на раскалённую смолу, горькую, тяжёлую и первобытную. Старший стоял в проёме, вцепившись пальцами в косяк так, что дерево жалобно скрипело. Его зрачки были расширены, превращая глаза в два бездонных чёрных омута. — Уходи, — прохрипел Мин, и этот звук больше напоминал рычание. — Я же просил. Но Чимин, вместо того чтобы отступить, шагнул ближе, оказываясь в кольце этого удушающего, властного запаха. Он видел, как по шее Юнги скатываются капли пота, как судорожно вздымается его грудь под мокрой футболкой. Не давая себе времени на раздумья, младший поднял руки и коснулся его плеч. — Ты дрожишь, — прошептал Чимин, и его пальцы смело скользнули под ворот футболки альфы, оглаживая напряжённые мышцы. — Я принёс тебе свою кофту. Флисовую, которую ты всегда называл слишком мягкой. Пак начал медленно стягивать с себя верхнюю одежду, оставаясь в тонкой майке, которая едва скрывала его собственные омежьи очертания. Он специально выбрал вещь, которую носил последние три дня, не стирая — она была буквально пропитана его жасмином. — Возьми, — он протянул мягкую ткань Юнги, но стоило тому коснуться одежды, как Чимин резко сократил дистанцию. Он прижался всем телом к горячей груди старшего, обвивая его шею руками. — Понюхай меня, хён. Разве друзья не помогают друг другу в беде? Юнги издал мучительный стон, утыкаясь носом в изгиб шеи Пака. Его самообладание трещало по швам. Ладони альфы, огромные и горячие, почти грубо опустились на талию Чимина, сминая кожу. На секунду показалось, что он сейчас сорвётся: Юнги прижал его к стене коридора, вжимаясь всем телом, чувствуя хрупкость омеги под собой. — Ты играешь с огнем, — выдохнул Мин прямо в губы, обжигая их своим дыханием. — Я сейчас не тот, кого ты знаешь. — Я знаю тебя любого, — ответил Чимин, смело подаваясь навстречу и дразняще мазнув кончиком носа по его щеке. Это стало последней каплей. Юнги, издав короткий, властный рык, буквально выхватил кофту из рук Чимина, а затем, приложив нечеловеческое усилие, оттолкнул его от себя. — Вон! — рявкнул он, пятясь назад в темноту квартиры. — За дверь! — Прежде чем Чимин успел что-то возразить, дверь захлопнулась прямо перед его носом, а изнутри раздался щелчок замка. Чимин остался стоять на лестничной клетке в одной тонкой майке. Прохладный воздух подъезда контрастировал с тем жаром, который он только что ощущал. Он слышал, как за дверью Юнги буквально сползает по стене. Послышался шорох — альфа впивался лицом в принесенную кофту, жадно впитывая успокаивающий жасмин. Спустя минуту телефон в руках ожил. Видеозвонок. Экран разделился. Чимин увидел Юнги: тот сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери. Его лицо было бледным, а губы искусаны. Он кутался в мягкую кофту, натягивая её до самого подбородка, словно это был единственный щит против безумия. — Ты сумасшедший, — прохрипел Юнги в камеру. Его взгляд был лихорадочным. — Зачем ты это делаешь? — Потому что я помню, как ты держал меня за руку, когда я не мог дышать, — Чимин сел на пол по другую сторону двери, прижимая экран к лицу. — Если ты не пускаешь меня внутрь, я буду здесь, в телефоне. Посмотри на меня, Юнги-я. Пак медленно провел рукой по своим волосам, поправляя сбившуюся майку так, чтобы ключицы стали видны четче. Он видел, как расширились зрачки альфы на экране. — Тебе больно? — тихо спросил омега. — Всё горит, — Юнги закрыл глаза, судорожно сжимая ткань кофты. — Твой запах на этой вещи… он помогает, но он же и дразнит. Я хочу… я хочу тебя по-настоящему. — Тогда используй свое воображение, — Чимин прикусил губу, глядя в камеру с какой-то новой, нежной дерзостью. — Я могу сделать фото. Могу раздеться для тебя, если это облегчит твою боль. Мы ведь просто друзья, верно? А друзья делают всё, чтобы другому стало легче. — Юнги издал звук, похожий на сдавленный смех, который тут же перешел в стон. — Ты чертовски опасный друг, Пак Чимин. Если ты сейчас пришлешь мне хоть одно фото без этой майки… я не уверен, что дверь останется целой. — Проверим? — прошептал Чимин. Экран смартфона стал единственным окном в мир их извращенной, болезненной нежности. Чимин слышал, как Юнги на том конце провода сходит с ума от каждого шороха ткани. Младший намеренно двигался медленно, создавая в кадре иллюзию близости. Он приподнял край майки, обнажая бледный живот, и провел по нему пальцами, внимательно следя за реакцией в маленьком окошке видеосвязи. — Смотри на меня, хён, — его голос стал патокой. — Представь, что это не твои пальцы сжимают мою кофту, а я касаюсь тебя. — Юнги откинул голову назад, его кадык судорожно дернулся. На экране было видно, как сильно он сжимает челюсти. Грохот за дверью подсказывал, что альфа едва сдерживается, чтобы не вышвырнуть телефон и не броситься к выходу. — Ты… ты издеваешься надо мной, — выдохнул Мин, и Чимин услышал характерный звук расстегивающейся молнии на его джинсах. — Твой голос… прекрати так говорить. — Не прекращу, — Пак прислонил телефон к стене и встал в полный рост перед камерой, медленно стягивая майку. — Я хочу, чтобы ты видел, какой я сейчас. Только для тебя. На экране Юнги буквально замер. Его дыхание стало свистящим, рваным. Он смотрел на экран смартфона так, словно это был последний источник кислорода. Чимин видел, как рука альфы под кофтой пришла в движение. Это было интимно до предела — слышать влажные звуки и видеть, как человек, которого ты считал просто другом, теряет рассудок из-за твоего вида. — Юнги, — позвал омега, и его собственный голос дрогнул. — Скажи моё имя. — Чимин… Чимин-и… — Мин сорвался на хриплый полурык-полуплач. — Чёрт, я ненавижу то, что ты делаешь… и я так сильно тебя хочу. В этот момент за дверью послышался глухой удар — Юнги в порыве разрядки ударил кулаком в стену. Его лицо на экране исказилось, глаза закатились, и он затих, тяжело и часто дыша, утыкаясь носом в воротник принесенной кофты. Чимин сидел на лестничной клетке, прижав колени к груди. Его собственная майка валялась рядом, и он чувствовал, как по коже бегают мурашки. Они не говорили о любви. Они не обсуждали статус. Но в этой тишине, разделенной дверью и цифровым сигналом, было сказано больше, чем в любом признании. — Тебе легче? — негромко спросил Пак через минуту. — Кажется, я выжил, — отозвался Юнги. Его голос звучал бесконечно устало. — Иди домой, мелочь. Оставь меня здесь с твоим запахом. Я открою дверь, когда в моей голове перестанет выть зверь. Чимин оделся, чувствуя странное опустошение, смешанное с триумфом. Он знал: когда гон закончится, они снова будут просто друзьями. Но взгляд, которым Юнги смотрел на него через экран, теперь будет преследовать их обоих в каждом сне. Омега вернулся домой, но тишина его собственной квартиры казалась оглушительной и пустой. Его тело всё ещё помнило тот жар, который исходил от Юнги в коридоре, а в ноздрях стоял запах терпкого бергамота. Он залез под одеяло, но сон не шел. Телефон в руке ощущался как заряженный пистолет. В три часа ночи экран вспыхнул сообщением от Юнги: «Твой запах повсюду. Кофта пахнет тобой так сильно, что я не могу заснуть. Ты издеваешься надо мной вторые сутки». Чимин закусил губу, чувствуя прилив азарта. Он включил настольную лампу, создавая в комнате приглушенное, интимное освещение. «Я просто помогаю другу, хён. Ты сам сказал — я опасный. Может, мне стоит показать тебе, насколько?» Не дожидаясь ответа, Чимин поднялся с кровати. Он подошел к большому зеркалу, спустил пижамные штаны до самой линии бедер и выгнулся, демонстрируя плавный изгиб спины. Вспышка телефона на мгновение ослепила, но кадр получился именно таким, как он хотел: откровенным, дразнящим, подчеркивающим его беззащитность и одновременно — власть над состоянием альфы. Он отправил фото без подписи. Ответ пришел через секунду. «Чёрт. Чимин, я предупреждал. Если ты сейчас же не прекратишь, я выломаю эту дверь и приду за тобой, несмотря на гон. Ты понимаешь, что я сделаю с тобой в таком состоянии?» Искуситель нажал кнопку вызова. Юнги ответил мгновенно, и его дыхание в трубке было настолько тяжелым, что казалось, будто он стоит прямо за спиной. — Скажи мне, — прошептал Чимин, прижимаясь щекой к подушке. — Скажи, что бы ты сделал. Я хочу слышать. — Я бы не был нежным, — голос сорвался на низкий, вибрирующий рык. — Я бы вжал тебя в матрас так, чтобы ты не мог пошевелиться. Я бы сорвал с тебя всё, что мешает мне чувствовать твою кожу. Ты бы скулил моё имя, Чимин-и, пока у тебя не кончился бы голос. Твой жасмин… я бы выпил его весь, до последней капли. — Пак зажмурился, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Эти слова действовали сильнее любых прикосновений. — И что потом? — выдохнул он, ведя рукой по собственному бедру, представляя, что это ладонь старшего. — Потом я бы пометил тебя, — Юнги издал мучительный стон, и на фоне послышался шорох ткани — он снова кутался в его кофту, пытаясь найти спасение. — Не по-настоящему, но так, чтобы каждый сантиметр твоего тела знал, кому он принадлежит. Ты сам напросился на это, мелкий. Ты дразнишь зверя, который сидит на цепи только из-за того, что я слишком сильно тебя ценю. Но сейчас… сейчас я ненавижу эту цепь. — Я не боюсь твоего зверя, хён, — Чимин перевернулся на спину, глядя в темный потолок. — Знаешь, что я делаю сейчас? Я представляю твой вкус. Горький, как бергамот, и горячий. — В трубке раздался прерывистый, влажный звук — Юнги больше не пытался скрывать, что доводит себя до предела, слушая голос омеги. — Завтра… — прохрипел Мин, задыхаясь. — Когда это закончится… не смей смотреть мне в глаза так, будто ничего не произошло. Ты открыл ящик Пандоры, Чимин. И теперь нам обоим придется с этим жить. Когда вызов прервался, Пак еще долго лежал в темноте, слушая стук собственного сердца. Гон Юнги подходил к концу, но их прежняя дружба сгорела в пламени этих звонков и фотографий, оставив после себя нечто гораздо более сложное и опасное. Прошло ещё четыре часа. Пик гона миновал, оставив после себя тяжёлую, вязкую усталость, которая обычно заставляла альф проваливаться в беспамятство. Но Юнги не спал. Он сидел на полу в спальне, зажатый между кроватью и стеной, полностью скрытый в флисовой кофте. Запах жасмина на ткани уже начал тускнеть, вытесняемый его собственным едким ароматом, и это вызывало у него почти физическую панику. Ему нужно было подтверждение. Ему нужен был Чимин — живой, а не цифровой. Когда на экране снова высветилось имя младшего, Юнги ответил, не глядя. — Приходи, — это не была просьба. Это был приказ, отданный севшим, сорванным голосом. — Дверь открыта. Чимин не заставил себя ждать. Видимо, он и не ложился, карауля у телефона. Спустя двадцать минут тишину квартиры нарушил мягкий щелчок замка. Пак двигался бесшумно, как тень, пока не замер в дверях спальни. В комнате царил хаос: сброшенные простыни, перевернутый стул, тяжелый, стоячий воздух. Юнги поднял голову. Он выглядел как человек, переживший катастрофу. Его глаза лихорадочно блестели, а пальцы всё ещё судорожно сжимали мягкие рукава. — Подойди, — выдохнул Мин. Чимин медленно пересек комнату и опустился на колени прямо перед ним. Он не побоялся остатков того дикого, первобытного запаха, который всё ещё окутывал старшего. Напротив, он подался вперед, позволяя Юнги зарыться лицом в свои волосы. — Ты пришел, — Юнги обхватил его за талию, притягивая к себе с такой силой, что у Чимина перехватило дыхание. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал этими звонками? Я чуть стены не сожрал, пытаясь добраться до тебя. — Я здесь, хён, — Чимин осторожно положил ладони на щеки Юнги. Кожа альфы была сухой и обжигающе горячей. — Больше никакого телефона. Только я. Юнги медленно, словно не веря в реальность происходящего, начал оглаживать его плечи. Его руки, обычно уверенные и твердые, сейчас заметно подрагивали. Он не пытался раздеть омегу, не пытался перейти черту. Ему было жизненно необходимо просто чувствовать этот пульс под своими пальцами. Он вел ладонями по спине Чимина, сжимая пальцы на его лопатках, прижимая его к себе так плотно, что их сердца начали биться в одном ритме. — Твои губы… — Юнги замер в миллиметре от его лица. — Ты так дерзко говорил по телефону. Где теперь эта смелость? — Чимин не ответил словами. Он мягко мазнул своим носом по носу Юнги, вдыхая его аромат — теперь уже не агрессивный, а усталый, соленый и бесконечно родной. — Я всё еще не боюсь, — прошептал младший, и его губы едва коснулись уголка рта Мина. — Даже если ты сейчас просто хочешь меня задушить в этих объятиях. — Юнги издал тихий, горький смешок, который перешел в глубокий вздох облегчения. Он уткнулся лбом в плечо Чимина, позволяя себе наконец-то расслабиться. — Не задушу, но и не отпущу тебя, пока этот жасмин не заполнит все мои легкие до отказа. Просто сиди так, не двигайся.