acts of salvation

      Суа не помнила свою мать, да и как её упомнишь, если самые ранние воспоминания начинаются лишь в три года, а мать умерла, когда ей был всего год. Суа не помнила мать, но знала о ней. «У тебя её глаза», — говорил Унша ещё в те времена, когда был для неё прежде всего отцом, а не королём. — «Слава богам, что тебе не достались мои».       (Она никогда не могла с этим согласиться, ведь у короля глаза были точь-в-точь как у её брата, и она бы куда охотнее унаследовала цвет его глаз, чем цвет глаз безликой женщины из прошлого, которую она даже не помнила).       Сравнения не прекращались: «У тебя глаза как у матери», «Ты вылитая она в детстве» — эти слова следовало принимать за комплименты, но чем дальше, тем меньше в них было о Суа и тем больше — о её матери. Хвалили не красоту глаз Суа, а красоту глаз её матери. Восхищались не её собственными талантами, а тем, что её мать тоже была гениальной арфисткой. И всё же в те годы Суа не видела в этом ничего дурного. Пусть её собственное «я» понемногу стиралось, растворяясь в облике той, кем была её мать, но иного она просто не знала. Стоило ей выбрать наряд в стиле, который, как говорили, так любила покойная королева, как она тут же получала в награду улыбки и похвалы. Приходил отец, усаживал её к себе на колено, и его обычно строгое лицо озарялось улыбкой.       Суа жила лишь этим, ибо не знала, ради чего ещё можно жить.       Шло время. Её любимым цветом стал красный, как и у матери. Она играла на арфе, как мать. Она нарочно тянула с решением математических задач дольше, чем требовалось, ведь мать всегда была неспешна в арифметике. Она была общительна, мила, идеальна как дочь, безупречное подобие покойной королевы, и хотя ей с детства не нравился вкус моркови, она ела её с улыбкой, ведь это было любимое блюдо её матери.       Но потом, как шептались слуги, полагая, что она их не слышит, в прекрасную принцессу вселился демон. Чем ещё объяснить столь разительные перемены? Принцесса, обожавшая красный, вдруг полюбила жёлтый. Принцесса, игравшая на арфе, перестала ходить на уроки. Принцесса, которая вечно забывала переносить разряд при сложении, внезапно опередила своих сверстников на годы. И всё же для самой Суа это было вполне естественно. Ведь когда появилась девушка с розовыми волосами и жёлтыми глазами, Суа поняла, что на свете есть и иные причины жить.       Она по-прежнему была общительна и мила, по-прежнему оставалась безупречным украшением семьи, но морковь на тарелке она есть перестала. Казалось бы, невелика перемена. Но именно с неё, с этих маленьких бунтов во имя возвращения к самой себе, всё и началось: её отец стал для неё не более чем королём.

***

      Впервые это случилось в саду. Детей отпустили пить чай, но едва успев разложить чайные принадлежности, они бросили фарфоровые чашки и резные стулья, променяв их на мягкую траву. Иван забрёл в сторону, разглядывая какого-то жучка на травинке, а новенькая девочка ловко скользнула по траве и устроилась рядом с Суа. — Я — Мизи! — звонко воскликнула розововолосая принцесса из соседнего королевства.       Суа хранила молчание, ведь её мать отличалась застенчивостью и была не многословна.       Но принцесса Мизи, похоже, не приняла это молчание за холодность. Напротив, она придвинулась ещё ближе, так что их лица почти соприкоснулись. — Ого, — воскликнула Мизи, почти касаясь своим носом её. — Какие у тебя красивые глаза.       «Спасибо» — вот что следовало ответить. «У тебя тоже» — ещё один подходящий вариант. Но она не произнесла ни одной из этих фраз. Вместо этого Суа отстранилась, и вдоль позвоночника разлилось странное, нарастающее раздражение. — Это глаза моей матери, — её голос прозвучал сухо, даже слишком сухо, совсем не так, как, по словам слуг, говорила её мать…       (Но ведь рядом не было слуг. Некому было слышать. Никто не улыбнётся, когда она безупречно скопирует мать, и никто не нахмурится, если собьётся).       Мизи не обиделась на этот резкий тон. Она лишь озадаченно склонила голову набок. — Нет? Твои глаза принадлежат только тебе, — она на секунду запнулась. — К тому же, мама показывала мне портрет твоей мамы, и там цвет совсем другой. А твои намного красивее.       И там, в утопающем в цветах саду, под взглядом розововолосой девочки, смотревшей на неё своими невинными жёлтыми глазами, Суа смутно, но твёрдо осознала: её любимый цвет — уже не красный.

***

      Всё опять разворачивалось в том же саду. К их троице прибавился четвёртый, и хотя откровенная привязанность Тилла к Мизи её раздражала, чаще всего присутствие Тилла отвлекало Ивана, позволяя Суа проводить больше времени с Мизи. Ради этого Суа могла закрыть глаза на его щенячью влюблённость.       И вот шло время. Мгновения проносились, ускользая, словно так и положено времени, когда им наслаждаешься. Но потом, будто в насмешку над прежней неторопливостью, оно вдруг остановилось.       Увидеть того, кто, вопреки всему, стал ей другом, за решёткой тёмной тюремной камеры. Увидеть, как на её глазах разбивается сердце брата. Поверить, что по её возвращении Мизи всё ещё будет в той спальне, что это лишь мимолётная разлука… И всё для того, чтобы столкнуться с пустотой и самим отсутствием бытия. Оцепенение. Многоцветный мир обратился в монохром.       Суа никогда не питала истинной веры в Бога, и, пожалуй, это стало ей воздаянием. Однако, если подобное и должно было пробудить в ней веру, то оно лишь укрепило её неверие.       И всё же даже замедленное время текло дальше. Два долгих года, письма, остававшиеся без ответа, и всё же Суа не переставала писать. Ибо лишь в те мгновения, когда перо касалось пергамента, а перед глазами возникал призрачный образ Мизи, время обретало нормальный ход.       Шли дни, и в другом саду долгое томление подошло к концу. — Суа… — прозвучало бездыханно, нерешительно, с недоверием.       Она обернулась, хотя ей не нужно было поворачиваться, чтобы узнать источник голоса, — он звучал так, как она запомнила. Сердце уже заколотилось в груди, непроизвольно откликаясь на ту мелодичную речь. — Ах… — Мизи изменилась: похудела, осунулась, казалась истощённой; но те жёлтые глаза не переменились, в них по-прежнему горело неугасимое пламя. — Я… — в глазах Мизи заблестели слёзы, и глаза Суа тоже защипало. — Я… я так скучала! — выдавила Мизи, захлёбываясь рыданиями. По её щекам покатились слёзы, из носа потекло.       Суа не была уверена, что сможет заговорить, и не стала. Вместо этого её тело двинулось само, без ведома разума.       Они обнимались в лунном свете, два сердца забились в унисон в неистовом ритме, мелодии, которую она считала домом. Её прибежищем. Её единственной и неповторимой.       Наутро Суа оказалась в другом саду, за дворцовым корпусом, и с плеч словно свалилась тяжкая ноша. Ещё прошлой ночью она распорядилась подать экипаж, чтобы вернуться в свои владения, и, хотя принцесса ни словом не обмолвилась об этом Мизи, Суа замедлила шаг. Она остановилась во дворе, глядя на цветущие клумбы. Клематисы, нежно-розовые с жёлтой сердцевиной. Её отец — хотя теперь она и не могла по закону называть его отцом, — терпеть не мог этот двор. «Цветы слишком обычные, — говаривал он, — слишком неприхотливы, слишком простонародны». И всё же, глядя на розовые лепестки, Суа поймала себя на мысли, что надеется, что он так и не велит их вырвать. По сравнению с пурпурными пустынными цветами, чей оттенок напоминал глаза её матери, эти нравились ей гораздо больше.       Вот она и задержалась во дворе, убеждая себя, что в последний раз любуется цветами. Но когда за спиной раздались шаги, она, даже не оборачиваясь, уже знала, кто это. Они вновь оказались в объятиях друг друга, и там, в тепле объятий Мизи, где её видели такой, какая она есть, где её видели именно как Суа, её сердце забилось в такт другому, и время, наконец, встало на свои места.

***

      Всё закончилось в саду. Торопливые, обезумевшие шаги прервали их уединение. Сбивчивая, выпаленная на одном дыхании тирада. Лицо Мизи сложилось, смялось, словно бумага. Трещина.       Движение. Её собственное движение, рывок обратно в тот зал, который она покинула лишь мгновение назад. Обезумевшие звуки, крики, но всё доносилось приглушённо, словно из-под воды. Быть может, она уже утонула: захлёбывается солёной водой, в лёгких нет места воздуху, а тело всё ещё движется, не ведая, что оно уже мертво.       Но вдруг — тепло в ладони. Мизи. Рядом. Якорь. Тёплая рука разливает живой жар по её леденеющему телу.       Впереди — зал. Запятнанные кровью мраморные плиты. Исчезнувший нападавший. Преступник, чьё имя Суа уже знала. Исчезнувший человек. Застывшая изваянием фигура. Её брат, бессмысленно вперившийся взглядом в пол. Потухшие глаза, устремлённые в никуда.       И там, проследив за его взглядом, она увидела труп. Маленький, до смешного ничтожный для того величия, что он тщился являть при жизни. Стеклянные глаза смотрели в потолок. Смотрели на неё. Чёрные, с расширенными алыми зрачками. Шок. Выражение, которое она ни за что не могла бы вообразить на его лице при жизни. Смотрит на неё снизу вверх. Осуждающе.       Убийцы больше не было в зале. Королю больше некого было осуждать своим мёртвым взглядом, но он всё равно осуждал. И, что самое нелепое, Суа понимала почему: даже останься убийца здесь, Суа заслонила бы его собой. Мыслей о мести не возникало, хотя кровь кипела от ярости, но ярость эта была не из-за смерти короля. К его кончине её сердце оставалось странно безучастным, почти бесчеловечным. Кто же не скорбит об утрате отца? Но ведь Суа и не была больше дочерью своего отца — он сам так сказал, и каким же облегчением стал этот приговор.       И всё же кровь продолжала кипеть. Фиолетовые глаза оторвались от этого стеклянного, застывшего взгляда и перевелись на девушку рядом. Мизи не смотрела ни на Суа, ни на короля. Её взгляд был прикован к пустому месту рядом с Иваном — к тому месту, где должен был быть кто-то другой. А теперь её брат был один, стоял неподвижно и выглядел до такой степени потерянным, что сердце разрывалось.       Именно из-за этого — из-за смятённого лица Мизи — кровь Суа закипела с новой силой. И пусть с того самого надлома её время перестало течь как должно, этот внутренний жар вновь заставил её двигаться. Не разжимая рук, не отпуская свой якорь, Суа шагнула к брату, к этой опустошённой, бездушной оболочке. И хотя в её венах бурлила кровь, лицо оставалось бесстрастным, почти копируя застывшую маску брата.       Она шагнула вперёд. Эхо её шагов разнеслось по залу и легло второстепенным ритмом на какофонию хаоса, но Иван не шелохнулся, даже не выказал и виду, что узнал её присутствие. Рука Мизи в её ладони придавала уверенности, и всё же, когда Суа наконец обрела дар речи, голос её дрогнул. — Почему? — голос дрожал, в нём прорезалась злость, которую она не собиралась выдавать. Иван не реагировал. — Почему ты ничего не делаешь? — повторила она.       Иван не реагировал. Не шевелился. Даже не моргал. — Ты что, идиот? — Суа повысила голос, уже не скрывая гнева. — Чего ты этим добьёшься? Станет только хуже!       Но Иван не реагировал. Не раскрывал рта. — Если ты ничего не сделаешь, Тилл умрёт! — в голосе прорезалась нечаянная трещина, но Суа было уже всё равно. Рука Мизи судорожно сжала её ладонь. Или это она сама сжимала руку Мизи. — Тебя это устраивает?!       Суа злилась на Тилла. Не за пролитую им кровь, а за то, что происходило сейчас. За то, во что превратился её брат. За то, во что превратилась Мизи рядом с ней. За то, во что превратилась она сама. Но прежде всего, Суа было страшно. Страшно за то, что станет с Тиллом… Нет, она и так знала, что Тилл умрёт. Ей было страшно за то, что будет потом. С Иваном. С Мизи. С ней самой, когда ещё одна пара мёртвых глаз уставится на неё снизу вверх. — Тебя это устраивает?! — с её губ сорвался отчаянный крик, потому что саму Суа это совершенно не устраивало.       И тогда, наконец, в глазах Ивана мелькнула искра жизни. — Нет, — голос прозвучал тихо, но это был его голос. — Я не хочу этого. Тилл не может умереть. Я не позволю. — Он умрёт, — голос её был сухим, отстранённым, словно чужим. — Он не может умереть. Должна быть какая-то ошибка, — он говорил не как обычно, не как тот невозмутимый принц, к которому все привыкли, но ведь он больше и не был принцем, верно? Теперь Иван был просто её братом, братом, отчаянно лепечущим оправдания. — Это бессмысленно. Тилл бы не… Тилл не мог…       Ладонь в её руке сжалась так сильно, что чуть не хрустнули кости. Суа скосила глаза на Мизи: губы девушки были плотно сжаты, взгляд остекленел, дыхание сбилось, словно от любого слишком громкого вдоха она просто рассыплется. Суа не могла видеть Мизи такой. Не могла видеть брата в таком состоянии — таким наивным, таким слепым. — Он убил! — вырвалось у неё громче, чем она ожидала, но понижать голос она не стала. — Он убил его, Иван! Он убил короля, и теперь умрёт сам!       Иван пошатнулся и распахнул глаза, словно ему нанесли удар ножом. — Нет, — он покачал головой. — Нет, — снова, и снова звучало с его губ, пока голова не заходила ходуном, почти неистово мотаясь из стороны в сторону. — Нет, нет, нет, нет, нет… он не может умереть, не может… это не конец… он лгал… этого нет… ничего не случилось… это всё ложь… ошибка… это не может быть концом… он не может умереть, не может…       Всё произошло прежде, чем она успела подумать: рука уже взметнулась и с размаху опустилась на его щёку звонкой пощёчиной. Бормотание Ивана оборвалось. Бормотание Ивана стихло, голова замерла, а ладонь медленно поднялась к пылающему красному следу на щеке. — Заткнись! — Суа словно слышала свой крик со стороны. Ей было несвойственно так бурно реагировать; её мать никогда себе такого не позволяла, никогда не являла эмоций, кроме строго контролируемых выражений лица. Но ведь Суа и не была своей матерью, верно? — Заткнись, — повторила она. — Заткнись. Заткнись. Заткнись! Ты думаешь, ты сейчас один такой пострадавший?! Единственный, кому больно?! Ты, чёрт побери, трус! Хоть раз посмотри правде в глаза и придумай, что делать дальше!       Иван в оцепенении смотрел на неё, но уже без той прежней, бездушной отстранённости. — Суа… — донёсся сбоку тревожный голос Мизи. Тревога, казалось бы, не к месту, но Суа всё равно была благодарна. И пусть её поведение казалось таким нехарактерным, оно было безоговорочно и неотъемлемо её собственным. — Не стой просто так! — слова продолжали сыпаться с её губ неудержимой лавиной. — Скажи что-нибудь! Сделай что-нибудь!       Он отступил на шаг, всё ещё прижимая руку к пылающей щеке. — Я… — выдавил он хриплым, сорванным голосом. — Я… я не знаю, что делать, — пауза. — Я… я не знаю, что делать, Суа, я… я даже не знаю, что вообще могу сделать.       Суа дала себе успокоиться, задышала медленнее и глубже. Она будет спокойна, больше нет причин срываться, пусть кровь в венах и кипит до сих пор. — Так чего ты хочешь? — она недолго помолчала. — Сначала ответь на это.       Иван сглотнул. — Я… я не хочу, чтобы Тилл умер. Я не могу допустить его смерти. Он не должен умереть. — И это всё?       Он выглядел растерянным, но под тяжестью повисшей после её вопроса тишины снова раскрыл рот. — Я хочу увидеть Тилла, — он произнёс эту маленькую просьбу так, словно от неё зависит весь мир. — Тогда сделай это, Иван. Иди к Тиллу.       Суа словно перерезала нить, что сдерживала сжатую пружину. Иван пошатнулся, отступая ещё на шаг и часто моргая из-под чёлки. А в следующее мгновение он уже бежал.       Ни один стражник не остановил его, пусть Иван и не был больше принцем. Да и кто бы стал останавливать того, кто бежит прямиком в тюрьму? Волноваться надо было лишь тогда, когда оттуда пытались сбежать.

***

      Иван не понимал, куда бежит — ноги несли его сами собой. Голова пульсировала в такт глухим ударам сапог о грубую брусчатку, а под глазами разливалась обжигающая боль. С каждым ударом перед глазами вспыхивала яркая бирюза — глаза, смотрящие на него снизу вверх, смеющиеся, смеющиеся, смеющиеся…       Я лгал, Иван!       И серебро волос обагрилось красным, густое алое пятно расплескалось по бледному лицу. Ухмылка — сломленная, безумная.       Вот и всё! Твоя роль окончена, так что проваливай!       Смех гремел в барабанных перепонках, ни на секунду не покидая слуховые проходы, снова и снова отражаясь эхом в замкнутом пространстве собственного черепа. Его отец умер у него на глазах, но Иван не скорбел. Он отказывался скорбеть и не стал бы этого делать никогда по тому человеку, что был королём. Иван отказывался скорбеть и по другому, ведь Тилл не мёртв. Ещё нет. И не умрёт.       Его уволокли прочь, а Иван просто прирос к месту. Тилл не хотел, чтобы он шёл за ним. Было очевидно, что Тилл больше не хочет иметь с Иваном ничего общего — всё кончено. Он сам так сказал. Вернулся в жизнь Ивана, заставил его на долю секунды поверить в надежду, а затем…       Теперь понял, да?!       Их взгляды встретились через весь зал. Вспышка бирюзы под шлемом так и осталась бы галлюцинацией, если бы не тот факт, что стражник стоял точь-в-точь как Тилл: слегка прихрамывая на одну ногу. (Иван ненавидел тот факт, что не знал, откуда взялась эта хромота. Ненавидел, что в первую их встречу в бальном зале у Тилла уже были раны, о которых Иван даже не подозревал. Что Тилла ранили так сильно, что шрам до сих пор был виден. Что, возможно, его…)       Но, в конце концов, какое Иван имел право волноваться? Какое он имел право беспокоиться? Какое он имел право быть в жизни Тилла?       Это конец! Всё кончено! Кончено!       Этот смех продолжал греметь в голове, и Иван тонул в нём, тонул в этом смехе, тонул в тех бирюзовых глазах.       Тогда сделай это, Иван. Иди к Тиллу.       Шаги стихли. Тело замерло. Он дошёл до цели раньше, чем успел осознать. Иван стоял в темнице, в самом низу, где он когда-то… но в руках не было ножа, несмотря на запятнавшую их кровь, и за спиной не стоял король. Сегодня он пришёл не убивать, а спасать.       Глаза уже привыкли к тусклому свету, и на этот раз за плечом не маячил призрак. Он исчез, уступив место собственным страхам Ивана в голове. В глубине одной из камер, был он.       Тилл. Тилл. Тилл. Прикованный к стене и абсолютно неподвижный. Серебристые пряди слиплись на окровавленном лице.       Иван точно не помнил, что произошло дальше: может, он рявкнул стражнику у двери, чтобы тот ушёл, а может, там вообще никого не было. Может, он вырвал ключ из рук тюремщика, а может, тот просто висел на крючке на стене.       Так или иначе, он в мгновение ока оказался перед Тиллом, и лишь заслышав медленное, натужное дыхание, его разум наконец прояснился. Тилл был без сознания. Его голова безвольно висела, а запястья были прикованы с двух сторон к стене. Это пугающе напоминало распятие, изображаемое в церквях, но пока Иван дышит, Тилл не станет мучеником. Даже если эта жертва принесёт всем спасение.       Утром, прежде чем поджечь сады, он захватил с собой лекарства, готовясь к худшему. Даже не думая, Иван достал траву из кармана. Рот Тилла был закрыт, поэтому Иван почти отстранённо, без лишних усилий, разжал ему челюсть и положил траву внутрь.       К счастью, Тилл сглотнул её без дальнейших понуканий, и постепенно складка между его бровями разгладилась. Он был весь в крови и синяках, красные рубцы спускались вниз по груди, а из нескольких порезов всё ещё сочились мелкие алые капли.       Иван осматривал каждую рану с холодным отстранением, отключив эмоциональную часть своего разума. Та часть до сих пор была в ступоре, до сих пор слышала этот безумный смех, эхом отдающийся в зале. Ни одна из ран не была смертельной, — палач был весьма искусен, — но риск инфекции всё равно был, ведь раны никто не обработал. Кто станет это делать, если завтра пленника казнят? Ивану следовало бы благодарить судьбу, что Тилла лишь выпороли (Плетью с шипами, — невольно напомнил разум, — созданной, чтобы причинять боль), но, судя по мокрым волосам Тилла, его либо поливали водой, чтобы не дать уснуть, либо…       Тилл пошевелился, веки слегка дрогнули, но тут же снова застыли. Казалось, он всё же начинал приходить в себя, и Иван позволил рациональной стороне вновь взять верх. Камера находилась на нижних уровнях, каменный пол был в крови, в камень была ввинчена холодная сталь. Рядом с Тиллом стоял стол, заставленный множеством инструментов, на которые Иван лишь скользнул остекленелым взглядом. (Неиспользованные, лишь в крапинках засохшей крови от прежнего несчастного узника). Иван хотел бы вспомнить, как именно он вошёл в комнату. Вероятно, стражник стоял на месте, пока палач делал перерыв.       Судя по тому, что никто не ворвался, чтобы вышвырнуть Ивана прочь, стража, скорее всего, решила оставить его в покое. Прямо сейчас палач, наверное, переживал, что вернётя к уже мёртвому узнику — Тилл не был широко известен в глубинах тюрьмы, несмотря на побег два года назад, и в глазах обывателей Иван был всего лишь разгневанным и скорбящим по отцу сыном.       Они не сильно ошибались: Иван был в ярости, кровь в его венах кипела, но разум оставался ледяным. Он в полной мере воспользуется этим недоразумением. Взгляд Ивана вновь пробежал по инструментам на столе, и боковым зрением заметил глаза Тилла.       Он резко дёрнул головой, встречая бирюзу, когда тот открыл глаза. Повисла долгая тишина, словно даже мир замер во времени. Возможно, так и было: Иван едва мог заставить себя дышать, ибо в этот момент, под сосредоточенным на нём взглядом Тилла, этот безумный смех наконец стих.       Он не знал, сколько длилась эта тишина, но когда она наконец нарушилась, раздался утешающий хриплый голос. — Ты… — прохрипел Тилл полным боли голосом. — Иван? — спросил он почти робко, с неверием. Тем же тоном он давным-давно звал Мизи в том саду. А теперь на его губах было имя Ивана. — Тилл, — Иван вдруг понял, что не в силах произнести ничего больше. — Почему… — Тилла раздирает быстрый, но жестокий кашель, — что ты здесь делаешь? — Пришёл навестить тебя, — просто ответил Иван.       Услышав это, Тилл сверкнул взглядом в его сторону, хотя любая агрессия в этом выражении была сведена на нет немедленной гримасой боли, исказившей лицо от малейшего движения мышц. — Зачем? — выпалил он.       Как ни странно, Тилл не сердился. Иван ожидал гнева, ненависти или, что ещё хуже, того безумного смеха. Но голос Тилла звучал обречённо. Каким-то образом, это ранило больше всякого гнева, которого ждал Иван.       Поэтому Иван онемел, не зная, что ответить. Молчание затянулось, и Тилл сам нашёл ответ в этой тишине. — Я ни о чём не жалею, — наконец выдавил он натянутым голосом. — Я не собираюсь извиняться, — повисла короткая пауза, пока Иван осмысливал слова Тилла. — Я бы не раздумывая сделал это снова.       Губы Ивана шевелились сами по себе. — Снова? — эхом отозвался он. Тилл сделал бы это снова? Снова обрёк бы себя на смерть? Зачем? Ради мёртвого тела короля, о котором никто не скорбел? Ради мёртвого тела отца, которого Иван отверг с чувством облегчения? — Снова, — констатировал Тилл, впиваясь в Ивана бесстрашным непоколебимым взглядом. — Ты умрёшь, — слабый отпор, даже Ивану он показался фальшивым.       Тилл даже не моргнул, лишь плотно сжал губы в слабой решимости, и боги… Тилл хотел этого. Тилл желал этой смерти. Тилл собирался умереть по собственной воле, и Иван никак не мог это изменить. Ведь кто Иван такой, чтобы менять решения Тилла? Упрямого и решительного Тилла. Твёрдого как камень и непоколебимого как скала. И всё же, в этот самый момент Иван ненавидел эту часть Тилла, ненавидел само понимание, что теперь нет шансов… но, в то же время, Иван отказывался позволить Тиллу умереть. Даже если это шло наперекор принципам Тилла, даже если Тилл возненавидит его, ведь это будет значить, что Тилл всё ещё дышит, что Иван спас чью-то жизнь. Что он был прощён.       (Но ведь дело было уже не только в этом, верно? Его связь с Тиллом давно переросла ту первую, случайную встречу, где Иван сделал свой первый настоящий выбор, уравновесил чаши весов жизни и решил спасать. Это было не ради его собственного спасения, или чтобы прогнать призраков, маячащих на периферии зрения. Это было намного больше, гораздо больше).       От этого откровения… от этого факта, что Тилл собирается умереть, желает умереть, в Иване что-то сломалось.       И сквозь этот надлом, сквозь зияющую пустоту на его лице, хлынули слова, которые он никогда бы не произнёс, которые не смел бы даже помыслить. Неудержимый поток звуков и нить слогов, сложились в простой, но роковой вопрос. — А как же я?       Едва он сорвался с губ, трещина закрылась, оставив Ивана наедине с эхом сказанного. Ошибка. Эгоистичный вопрос. Мольба. Отчаянная попытка заставить Тилла передумать. (Но Тилл никогда не передумает. Он не был из тех, кто это делает. И с чего бы ему менять своё решение ради одного лишь Ивана?) Вопрос, занесённый как меч, пролил кровь своего же владельца. Ведь когда Тилл в конце концов равнодушно ответит на вопрос, его слова будут высечены на камне. Иван и Тилл. Бывший принц и предатель. Грешник и спаситель. Ни больше, ни меньше.       Взгляд Ивана всё ещё был прикован к Тиллу. Как он мог отвести глаза, даже если реакция не принесёт ничего, кроме боли? Но этого равнодушия не последовало. Глаза Тилла чуть расширились, а затем, в следующее же мгновение, его лицо закрылось маской. — Т-ты… — звучало так, будто Тилл выдавливал слова из себя, словно каждый слог был лозой, покрытой шипами. — У тебя и без меня всё будет в порядке.       Его слова не звучали как ложь, но, кажется, Тилл сам в них не верил. Это было похоже на попытку убедить самого себя, что Иван будет в порядке и без него. Но как Иван мог быть в порядке, если он начал жить только после встречи с Тиллом? Как, если последние два года были беспросветной пустотой, в которую вернулся проблеск света лишь тогда, когда он увидел пару знакомых бирюзовых глаз в бальном зале? — Не будет, — и, возможно, трещина не затянулась до конца, потому что из рта снова вырвались бессмыссленные слова, будто эмоциональный отклик на разговор, который должен был пойти совсем в другое русло. Он должен был сейчас уговорить Тилла, воззвать к разуму, заставить его осознать, что значит быть мёртвым, но Иван всё равно говорил срывающимся голосом. — Ничего у меня не будет в порядке.       Тилл сглотнул, отводя лазурные глаза в сторону. — У тебя всё будет в порядке, — повторил он. А потом слова полились быстро, почти невнятно, как сброс слов и эмоций. — У тебя есть Суа. Мизи. Это потому, что я твой единственный друг из парней?.. Есть и получше… — Думаешь, ты для меня просто друг? — выпалил Иван прежде, не успев подумать. Ситуация была почти смехотворной. Неужели Тилл правда так думал? Неужели он считал их друзьями?       Тилл снова уставился на него, но уже с нескрываемой злостью. — Разве мы не друзья?! — Нет, — как Иван вообще мог считать себя другом Тилла? «Друг» было слишком ничтожным словом для их отношений, но в то же время слишком глубоким для его односторонней проекции. Спасение от греха. Как бы Иван того ни жаждал, но он не смел стоять на одном уровне с Тиллом.       Тилл отшатнулся от этого слова, боль мелькнула в его глазах. — Тогда всё у тебя будет замечательно! — воскликнул он, с нарастающим гневом в голосе. — Если я для тебя ничто, зачем ты вообще здесь?! Просто уходи! Проваливай! — он выплюнул последнее слово, брызнув слюной Ивану на щёку.       Пока слова Тилла эхом отдавались в голове, Иван отстранённо поднёс руку к влажному пятну. Его глаза всё ещё были сосредоточены на Тилле, который теперь тяжело дышал от напряжения. Иван лизнул слюну со своих пальцев и сглотнул, наблюдая как лицо Тилла начинает пылать ярко-красным. — Ты не ничто для меня, — наконец выдавил из себя он, и эта проклятая трещина начала потихоньку затягиваться. Он обязан был не дать Тиллу умереть, и этот разговор наконец пробил ту маску, которую Тилл надел в самом начале. — Но, Тилл, друзья не целуют друг друга.       Тилл с всё ещё пылающим лицом начал заикаться. — Ч-чт… тогда что?       Иван сделал шаг вперёд, и впервые за весь разговор он наконец почувствовал себя собранным. — Ты особенный для меня, Тилл. Ты важен для меня, больше всего на свете. Я л… — Не любишь, — румянец исчез с лица Тилла в одно мгновение, словно по щелчку пальцев. Его взгляд вмиг похолодел. — Ты не любишь меня, Иван.       Иван моргнул, зависнув в ступоре. — Что? — Я знаю. Что ты любил. Что ты стал кандидатом на престол ради меня, хотя никогда этого не хотел. Ты принёс себя в жертву ради меня, поцеловал меня, а затем столкнул меня с обрыва, хотя это была моя работа, моя роль! Потому что… — и тогда Тилл рассмеялся, коротко, жёстко. — Потому что ты любишь меня. Но знаешь что, Иван? Я этого не хочу!       Иван застыл в тишине, не в силах пошевелиться, не в силах ничего сказать и подумать. — Я не хочу твоей любви. Посмотри, к чему она приводила. Ты не можешь меня любить. Ты не любишь меня. Не смей говорить, что любишь! Потому что я… — Тилл запнулся — голос сорвался. — Ты не можешь каждый раз приносить себя в жертву ради меня, Иван. Это не любовь, это просто одержимость!       Вслед за словами, всё ещё эхом отдающимися в камере, Иван наконец заставил себя заговорить. Сказанное оказалось не тем, что он планировал — всего лишь очередным потоком ненужных слов. Клинок опять ранил лишь владельца… Но где та боль, если Иван уже истёк кровью? — Ты знал? Ты знал, что я… — После того, как ты поцеловал меня. В первый раз, — голос охрип и дрожал от сдерживаемых слёз. — И ты всё равно ушёл, — он не хотел этого говорить, но слова вылетели сами. Нож был брошен. Лезвие должно было вонзиться в грудь Ивана, и всё же… Он попал. Тилл распахнул глаза и вздрогнул. — Ты ушёл, — повторил Иван. — И теперь ты снова уходишь от меня. Навсегда.       Но ведь так и было, правда? Тилл уходил от Ивана, несмотря на то, что знал о его чувствах. И Тилл не должен был страдать от этого. Он должен был понимать, что именно этим всё и закончится. Но ему всё равно было больно.       Рот Тилла открылся, затем закрылся, безмолвный. Он сказал это в начале, не так ли? Что не собирается извиняться. Что ему ни о чем не жаль.       Иван сделал шаг назад, потом ещё один. И когда он отошёл настолько далеко, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы, он заговорил снова: — Я прослежу, чтобы кто-нибудь обеспечил тебе здесь комфортное пребывание, — в конце концов, это было меньшее, что Иван мог сделать. — Я… я не хочу, чтобы ты умер, Тилл, — наконец заставил себя сказать Иван. Пусть даже силой, но он сделает так, чтобы Тилл не умер к восходу солнца.       Тилл ничего не ответил — так и сидел с плотно сжатыми губами.       В его голове всплыла жестокая, эгоистичная, но всё же несомненно правдивая фраза. И после мгновения размышлений Иван всё равно открыл рот и произнёс её. А потом, так же эгоистично, Иван ушёл, позволив словам эхом разнестись по тюремной камере.       Но если ты уйдёшь, я уйду тоже.