Расширение территории: русская рулетка

Скука — это не просто чувство. Это осязаемая субстанция, липкая и вязкая, как проклятая энергия низшего сорта, которую даже поглощать противно. Она обволакивает тебя плотным коконом, притупляя и без того затуманенный бесконечной информацией мир. Мои Шесть Глаз видят всё: колебания пространства на квантовом уровне, потоки энергии в стенах Токийского магического колледжа, пульсацию вен на виске Масемичи Яги, когда он в сотый раз подписывает какую-то бюрократическую чушь. Я вижу всё это одновременно, непрерывно, и от этого невыносимо тоскливо. Иджичи Киётака мялся у дверей кабинета директора с видом побитой собаки, которая украдкой тянется к миске, боясь, что её заметят. Его аура дрожала мелкой рябью — смесь страха, смущения и какого-то щенячьего нетерпения. Он только что отпросился пораньше, и каждый мускул его лица был напряжён так, словно он пытался сдержать чих. Забавное зрелище. Всегда забавное. Чем сильнее он стрессует рядом со мной, тем глупее выглядит, но это хотя бы ненадолго разгоняет кровь. — И куда это ты так торопишься, Иджичи-кун? — мой голос разорвал тишину как лезвие, рассекающее шёлк. Я не спрашивал, я утверждал. Любой мой вопрос для него — приказ. Иджичи вздрогнул, его очки чуть не слетели с носа. Он поправил их нервным, отточенным до автоматизма жестом, и пробормотал, глядя куда-то в район моего левого плеча. Никогда не смотрит в глаза. Умно. Хотя Шесть Глаз видят всё равно, даже сквозь затылок. — Я... Годжо-сан, я знакомлюсь с подругой своей девушки. У нас назначена встреча в кафе в семь. Это личное. «Личное». Какое смешное слово из уст человека, чья личность полностью принадлежит мне в рабочее время. Он прикусил губу, ожидая подвоха. И правильно делал. Скука требовала развлечений. А что может быть забавнее, чем вторжение в чужую, тщательно выстроенную реальность, где есть место каким-то «подругам девушек», «свиданиям» и прочей нормальности? — Пойду с тобой, — я растянул губы в улыбке, которая, как я знал, заставляла его кровь стынуть. — Познакомишь с девушкой и её подругой. А то скукота, Иджичи. Такая скукота, что я, кажется, начинаю понимать, зачем проклятия нападают на людей. От отчаяния, что их никто не развлекает. Он побледнел. Его рот открылся и закрылся, как у карпа, выброшенного на берег. Я видел, как в его мозгу проносятся варианты отказа, и каждый из них разбивается о скалу моего абсолютного «нет». Он мог бы сказать «нет». Мог бы. Но завтрашний день превратился бы для него в филиал ада на земле с бесконечными миссиями по зачистке кишащих мутировавшими тараканами подвалов. И он это знал. — Э-э... Годжо-сан, но... это немного... — Отлично, выезжаем в 18:30. Я поведу. Ты же знаешь, как я люблю водить. Я не люблю водить. Я люблю скорость и ужас в глазах пассажира. Иджичи кивнул, поникнув. Аура его стала пепельно-серой. Скука на мгновение отступила, облизнувшись в предвкушении. Июльская жара навалилась на Токио как огромная влажная подушка, пропитанная дыханием миллионов людей и выхлопными газами. Даже мой «Бесконечный» барьер, работающий на подсознательном уровне, не всегда спасает от духоты — он фильтрует угрозы, а не климат. Впрочем, жара была кстати. Она делала воздух зыбким, искажала потоки, и мне было чуть менее скучно наблюдать за тем, как реальность плывёт. Мы подъехали к небольшому кафе в районе Сибуя, где Иджичи назначил встречу. Он всю дорогу сидел, вжавшись в кресло, как мышь, и что-то быстро печатал в телефоне, предупреждая, тушуется. Хорошо. Пусть боится. Пусть его девушка будет готова. Меньше истерик. Кафе было уютным, в европейском стиле, с претензией на домашнюю атмосферу. Тёплый оранжевый свет ламп, запах свежемолотых зёрен и корицы. Я вошёл, снимая повязку и надевая свои тёмные очки — для конспирации. Моя белая шевелюра и рост в сто девяносто сантиметров в любой толпе выглядят как маяк, но очки давали хотя бы иллюзию анонимности. Иджичи сразу заметил девушку, машущую нам из-за углового столика. Он расправил плечи, пытаясь казаться храбрее. Момо Миядзаки. Обычная японка. Милое лицо, большие наивные глаза, длинные чёрные волосы, чёлка под ровную линию. Она смотрела на Иджичи так, словно он был воплощением Зевса, спустившегося с Олимпа. Это дурацкое обожание, этот трепетный жар в её ауре — меня чуть не стошнило от такого обилия розового цвета в энергетическом спектре. Она была влюблена по уши. По-настоящему. Почему-то этот факт кольнул где-то в районе солнечного сплетения. Неприятное, забытое чувство. Я тут же конвертировал его в раздражение. Иджичи, этот забитый помощник с синдромом хронической язвы, нашёл кого-то, кто любит его без оглядки на субординацию и магию. А я? У меня есть ночь. У меня есть тело на одну ночь. Иногда на две, если лень искать замену. Но такого взгляда у меня не было никогда. Я отбросил эту мысль как надоевшую муху. У меня нет времени на рефлексию. У меня есть только бесконечность, которую нужно чем-то заполнить. Сегодня этим чем-то будет флирт с подругой девушки Иджичи. Колокольчик на двери брякнул. Звук был чистым, переливчатым, и в ту же секунду мой слух уловил другой звук. Резкий, ритмичный, пробивающий гул голосов как барабанная дробь. Стук шпилек. Цок-цок-цок. Твёрдый шаг. Человек, который так ходит, не боится, что на него обернутся. Он хочет, чтобы на него обернулись. Момо вскочила, замахала рукой, как ветряная мельница: — Яна-сан! Мы здесь! Я повернул голову. Она вошла из ослепительной белизны июльского вечера, будто сотканная из солнечного света и тени. Моё восприятие мира через призму Шести Глаз обычно мгновенно раскладывает человека на составляющие: уровень проклятой энергии, физические параметры, расстояние, потенциальная угроза. Сейчас произошёл сбой. На какую-то долю секунды я завис, потому что мой собственный эстетический центр, а не магический, перегрузил систему. Красота бывает разной. Кукольная красота японок, холодная красота моделей, смазливая красота старшеклассниц — я пресытился этим. Но это было другое. Передо мной стояла женщина, которая излучала силу, заключённую в роскошную форму. Яна Волкова. Мой мозг выхватил информацию из недавно услышанного разговора Иджичи с Момо. Из России. Два месяца в Японии. Работает удалённо. На вид ей было около двадцати семи. Высокая, для женщины очень высокая — примерно сто семьдесят сантиметров, а каблуки добавляли ещё десяток, делая её почти вровень с уровнем моих ключиц. Фигура... Сарафан, лёгкий, белый, струящийся, не скрывал, а подчёркивал каждую линию — высокую грудь и изгиб бёдер, которые было принято называть пышными. Но не рыхлыми, а сильными. У неё была фигура женщины, а не девочки-подростка. Шоколадные волосы — густые, вьющиеся у висков от влажности, собраны в небрежный, но стильный узел на затылке с выпущенными прядями. Очки в тонкой золотой оправе. И глаза. Даже за стёклами очков я видел — они карие. Но не пустые, водянистые, а глубокого, насыщенного цвета тёмного янтаря, почти коньячного. Она не пряталась. Она осматривала кафе так, словно это была её собственная гостиная. — Добрый вечер, — голос у неё был низкий, грудной, с лёгким, очень сексуальным акцентом, который делал японские слоги твёрже и резче. От этого простого приветствия у меня чуть дёрнулся уголок губ. Интересно. Иджичи засуетился, представляя нас: — А это... это мой... мой сэмпай по работе. Годжо Сатору-сан. Она сняла очки (обычные, я проверил — степень диоптрий небольшая, просто защита от солнца) и окинула меня взглядом. Не таким, как смотрят все. Женщины обычно либо охают от моей смазливой физиономии, либо каменеют от смущения под моим ростом. Она просто оглядела меня с ног до головы, спокойно, цепко, и в её глазах не было ни капли восхищения. Только лёгкая усмешка. Которая мне сразу не понравилась. Или понравилась. — Очень приятно, Яна Волкова. Момо просила прийти познакомиться с её парнем, — она мягко опустилась на стул напротив меня. Запах духов — что-то сложное, с нотами бергамота и мускуса, тяжёлый для такой жары, но ей он подходил. Разговор потёк своим чередом. Иджичи, пытаясь заполнить неловкую тишину, дрожащим голосом спросил: — Яна-сан, вы, значит, из России? Как вам Япония после переезда? — Жарко, — коротко ответила она, сделав глоток воды, которую заказала. — Но красиво. Дисциплинированно. Люди вежливые. Я вмешался, подавшись корпусом немного вперёд, вторгаясь в её личное пространство. Скука трансформировалась в охотничий азарт. — А я думал, все девушки в России красивые. Лёгкий укол. Принизить её на фоне соотечественниц, показать, что она — «не дотягивает». Момо ахнула, уставившись на меня с ужасом. Иджичи поперхнулся кофе. А Яна... Яна даже бровью не повела. Она медленно перевела взгляд на меня, и её полные губы тронула ленивая улыбка. — Получается, что так, — она обвела рукой пространство вокруг себя, а затем скрестила руки на груди. — Раз вы, имея такой широкий выбор, сидите здесь и смотрите на меня. Удар. Точный, резкий, математически выверенный. Иджичи издал звук, похожий на предсмертный писк. А я почувствовал, как внутри меня просыпается что-то, что спало очень давно. Азарт. Настоящий. Она не обиделась, не смутилась, она вернула подачу с форсажем. Я не мог удержаться. Я откинулся на спинку стула, скрестив ноги в лодыжках, и с ухмылкой Чеширского кота продолжил точить когти. — Что же вас так зацепило в нашей маленькой стране, Волкова-сан? — я намеренно использовал фамильярную форму, опуская почтительное обращение. — В России ведь, насколько я слышал, дивные красоты: бескрайняя тайга, медведи на улицах, водка рекой. Решили посмотреть на цивилизацию, пока вас там звери не съели? Момо вцепилась в руку Иджичи. Я чувствовал себя львом, который гоняет антилопу. Но Яна не бежала. Она подпёрла подбородок рукой, локтем опершись на стол, и посмотрела на меня с выражением снисходительного любопытства, которое меня взбесило. — О, Годжо-сан, какой вы умный мальчик, — она специально выделила слово «мальчик», вложив в него всю сладость сарказма, как нож в масло. — И откуда вы столько знаете? Из аниме? Мне как раз нужен гид по местной дикой природе. Вы, кажется, идеально подходите. Мальчик? Она назвала меня мальчиком? Я, бессмертный бог, сильнейший маг современности, чьё рождение нарушило баланс сил в мире — мальчик? Во мне закипела холодная ярость. Я снял очки. Медленно, театрально, сложил их и положил на стол. Взгляд моих глаз — пронзительно-голубых, светящихся собственной силой, бесконечных, как небо в зените, — обычно действовал на людей гипнотически. Это инстинкт: столкнувшись с бездной силы, они отводили глаза. Яна Волкова посмотрела мне прямо в зрачки. И не отвела взгляд. Она чуть прищурилась, словно прицеливаясь или изучая сложную картину. Её взгляд скользнул по моему лицу: лоб, переносица, скулы, губы. Она рассматривала меня не как икону, а как интересный артефакт. Это было... обнажающе. Я вдруг остро почувствовал, что под моей Бесконечностью есть я сам. Это было неприятно. И возбуждающе одновременно. — Ах, теперь-то всё понятно, — произнесла она тихо, но так, что услышал только я. Её зрачки на мгновение расширились, впитывая свет моих глаз. Я понял, что она имеет в виду. Она не увидела мою силу, но разгадала мой характер. Увидела за личиной шута — голодного до внимания, капризного бога. И она улыбнулась. Не торжествующе, нет. Скорее с пониманием. Сворачивая свою душу перед ней, как карту. — Да, у вас очень современно, — продолжила она, избавляя меня от необходимости реагировать на её проницательность, и вновь взяла меню. — Не говоря уж о том, что вы очень консервативная страна. Чтите традиции. — Конечно, — буркнул я, пытаясь нащупать равновесие. — У нас традиции на первом месте. — О да, я заметила, — она подняла глаза от меню, и в них заплясали черти. — Особенно трогательно выглядят ваши традиционные автоматы по продаже использованных трусиков. Как часто вы, Годжо-сан, такие покупаете? Есть любимый вкус? Иджичи подавился всерьёз. Момо хлопала его по спине, а сама стала цвета спелой свёклы. Яна же сидела с невозмутимым видом английской королевы, и лишь уголки губ, дрожащие в попытке сдержать смех, выдавали её. Воздух между нами наэлектризовался до предела. Я чувствовал его кожей. Каждое слово было как удар рапиры. Напряжение не спадало, оно вибрировало, концентрируясь в районе солнечного сплетения, превращаясь в тёмный, жаркий сгусток. Сексуальное напряжение — это такое же проклятие, только сладкое. Оно обволакивало нас двоих, отрезая от реальности кафе, от лепета Иджичи, от гудения кофемашины. — Не утруждайте себя, Волкова-сан, — я ухмыльнулся, кладя подбородок на скрещенные пальцы рук. — Мне не нужны автоматы. Я предпочитаю, чтобы мне их приносили лично и с благодарностью. Это была грубая атака, переводящая наш интеллектуальный поединок в животную плоскость. Я хотел выбить её из колеи пошлостью. Но она лишь подняла свой бокал с водой, салютуя мне. — Охотно верю. Уверена, за вами выстраивается очередь из жаждущих отдать последнее. Вы производите впечатление человека, которому всегда все должны. Нокаут. Она выставила меня мелочным, избалованным тираном. Я восхитился. И возненавидел её за это восхищение. Яна спокойно отвернулась к Момо и заговорила с ней о работе, начисто игнорируя мою персону. Она обсуждала какие-то дизайнерские проекты, ткани, цветовые гаммы. Она полностью выбросила меня из своего круга внимания. Меня. Сатору Годжо. Это было новое, совершенно незнакомое чувство. Не злость. Это была досада, смешанная с дичайшим интересом. Проклятая энергия внутри бурлила, стараясь пробить установленные мной барьеры самоконтроля. Я смотрел на её профиль. Линия носа, изгиб ресниц, капелька пота на виске, медленно ползущая к изящному уху. Сарафан прилип к спине. Ткань была слишком тонкой для такой жары. Я заставил себя вклиниться в их разговор, пытаясь вернуть контроль над полем боя. Иджичи, наивный дурак, спросил Яну о путешествиях. Ей, видите ли, нужно было узнать про лучшие пляжи. — Где вам больше всего понравилось, Яна-сан? — промямлил он, радуясь, что гроза временно ушла. — На Гавайях, — ответила она с искренней теплотой, обращаясь к нему, а не ко мне. — Там потрясающий океан, очень мощная энергия. Чувствуешь себя живой. — О, Гавайи! — я хлопнул в ладоши, изображая восторг. — Так ты у нас богатенькая, Волкова. Или нашла себе спонсора, который возит девушку на острова? Я ждал, что она вспыхнет, начнёт оправдываться, говорить про свою зарплату дизайнера. Я ошибся. Яна развернулась ко мне всем корпусом, и на её лице засияла такая ослепительная, дружелюбная и одновременно хищная улыбка, что даже мне стало не по себе. — Знаете, Годжо, да. Я богатенькая. И могу позволить себе всё, что захочу, — она потянулась к сумочке, делая вид, что ищет телефон, но продолжила говорить вкрадчиво, с садистским наслаждением растягивая слова: — И раз уж вы так обеспокоены финансовой стороной моей жизни, могу и вам спонсора найти. Благотворительность — моё хобби. — Да ну? — я склонил голову, чувствуя ловушку, но не в силах остановиться. — И какая же кандидатура меня ждёт? — Мимико-сан, семьдесят восемь лет, — она выпалила это без запинки, смотря мне прямо в душу своими дьявольски-карими глазами. — Вдова, владелица сети ритуальных услуг. Идеальная пара. Она любит покой, стабильность и чтобы партнёр не отсвечивал. А так как с вами, Годжо-сан, скучно до скрежета зубов и пресно, как больничная каша, вы идеально сойдётесь. Она улыбнулась. Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне закипает вулкан. Спектр её эмоций был ярок и насыщен, она наслаждалась моим замешательством за маской ледяного спокойствия. Она уничтожала меня на глазах у моего же подчинённого. «Скучно до скрежета зубов». Вселенная, состоящая из бесконечной, изматывающей битвы не на жизнь, а насмерть, где я — точка опоры и ось мира. И она говорит, что со мной скучно? Я наклонился ближе через стол, нарушая все границы, сокращая расстояние до опасных сантиметров. Моя Бесконечность привычно держала дистанцию, но сейчас она мешала. Мне хотелось, чтобы воздух между нами стал твёрдым и горячим. — Ты играешь с огнём, Яна Волкова, — прошептал я, и это был не флирт, а констатация факта. Моя рука сама потянулась к палочкам для еды, и с тихим треском я переломил их пополам, просто чтобы разрядить напряжение в пальцах. — А вы, Годжо-сан, бабочка, — ответила она, не дрогнув ни единым мускулом, но в её низком голосе появилась хрипотца, выдающая волнение. — Летите на свет, не думая, что он может вас испепелить. Или не привыкли, чтобы огонь жёг в ответ? Я открыл рот, чтобы ответить чем-то столь же ядовитым, но она уже отвернулась. Без паузы, без перехода, словно меня здесь не было. Просто повернула голову к Момо и мягко спросила о чём-то незначительном — кажется, о рецепте моти с матча. Её голос стал тёплым и расслабленным, грудной смех разлился по кафе, и даже Иджичи, этот предатель, хихикнул в ответ на её шутку. Меня вычеркнули. Физически я сидел за столом. Мои Шесть Глаз фиксировали каждую деталь: как она поправила выбившуюся прядь за ухо, как опустила ресницы, пробуя десерт, как Иджичи с благоговением подавал ей салфетку, словно она была королевой. Но для неё пространство, которое я занимал, превратилось в пустоту. Она смеялась, слушала, поддерживала разговор — без меня. Абсолютно, непрошибаемо, намеренно. Я чувствовал, как под моей кожей бегут разряды, как проклятая энергия сгущается в кончиках пальцев, готовая выплеснуться. Никто. Никто и никогда не смел игнорировать меня так демонстративно. Даже мои враги не могли позволить себе роскоши не замечать моё присутствие. А эта женщина с акцентом и глазами цвета виски просто выключила меня из своего вечера, как надоевшую телепередачу. И самое паршивое — я не мог уйти. Не мог встать и хлопнуть дверью, потому что это означало бы признать поражение. Внутри меня боролись два желания: разнести этот столик в щепки и… остаться. Остаться, чтобы понять, что она сделает дальше. Потому что больше всего на свете меня бесило то, что мне было интересно. Её игнорирование жгло сильнее, чем любая колкость. Оно заставляло моё сердце биться быстрее, а в мыслях — впервые за долгое время — не было места скуке. Я медленно откинулся на спинку стула, сцепил руки в замок и позволил улыбке вернуться на моё лицо. Улыбке, которая не сулила ничего хорошего. Ладно, Волкова. Ты думаешь, что выиграла этот раунд? Что можешь просто так повернуться ко мне спиной и продолжить свой милый девичник? Ну ничего. Вечер продолжается.