Расширение территории: русская рулетка

Яна продолжала говорить с Момо так, словно меня здесь никогда не существовало. Её голос — низкий, грудной, с этой дурацкой хрипотцой, от которой у меня что-то скручивалось в животе — журчал, как ручей, обтекая меня стороной. Она обсуждала какую-то дизайнерскую выставку в Роппонги, новые тренды на шрифты, сложности японской типографики. Момо кивала с восторженным блеском в наивных глазах, а Иджичи, этот предатель, поддакивал с таким рвением, будто от этого зависела его жизнь. Все трое создали уютный, герметичный мирок, вход в который мне был заказан. И это бесило. Не просто бесило — это разъедало меня изнутри, как кислота. Мои Шесть Глаз не приучены к тому, чтобы их игнорировали. Они видят всё: каждое движение ресниц, каждый жест, каждое колебание энергии. И прямо сейчас я видел, как она полностью расслаблена, как её аура — тёплого, насыщенного терракотового цвета — не имеет ни малейшего отклика на моё присутствие. Она не позировала, не старалась выглядеть равнодушной. Ей действительно было плевать. Прошло пятнадцать минут — я считал их по ударам собственного пульса. Пятнадцать минут абсолютного, непробиваемого игнора. Я заказывал кофе и намеренно громко комментировал вкус. Никакой реакции. Я пытался вклиниться в разговор с шуткой про выставку — она замолкала ровно на то время, пока я говорил, а потом продолжала с того же места, будто я был помехой на записи. Я чувствовал, как моя собственная проклятая сила начинает вибрировать под кожей, отзываясь на раздражение, и мне приходилось сознательно сдерживать её, чтобы воздух вокруг меня не начал искажаться. Нужно было что-то менять. Я не мог позволить ей выиграть этот вечер. Я закинул руку за спинку её стула. Медленно, лениво, словно это был самый естественный жест в мире. Моя ладонь легла на деревянную обивку в миллиметре от её лопаток. Я чувствовал тепло её тела, исходившее сквозь тонкую ткань сарафана — слабое, но отчётливое инфракрасное свечение, которое Шесть Глаз улавливали как тёплый ореол. Я позволил пальцам чуть сдвинуться, едва-едва коснувшись её спины. Прикосновение было мимолётным, почти невесомым, но я знал — она его почувствовала. Должна была почувствовать. Ничего. Она даже не вздрогнула. Мышцы её спины остались расслабленными. Она продолжала рассказывать Момо о том, как в Москве оформляют витрины, и её голос не дрогнул ни на полтона. Только уголок губ чуть изогнулся — не обида, не смущение, а тихое, снисходительное веселье. Словно она говорила: «О, Годжо, ты настолько предсказуем, что это даже забавно». Мои пальцы сжались в кулак, и я медленно убрал руку, стараясь не выдать вспышки ярости. Дерево на спинке стула слабо хрустнуло. Никто не заметил. Момо вдруг засуетилась, взглянув на часы. Её аура стала бледно-розовой — цвет волнения и желания угодить. — Ой, нам же нужно забрать десерт! Иджичи, помоги мне, пожалуйста, там эти пирожные, их нужно выбрать, а я одна не справлюсь! Она схватила Иджичи за рукав и почти силой выдернула его из-за стола. В её глазах читалось отчаянное желание разрядить обстановку, увести своего парня из-под перекрёстного огня. Иджичи вскочил с такой скоростью, словно его стул загорелся, и через секунду они оба растворились в глубине кафе, оставив нас вдвоём. Тишина, которая повисла между нами, была не пустой. Она была плотной, вязкой, заряженной до предела — как воздух перед грозой, когда небо уже потемнело, но молния ещё не ударила. Я медленно развернулся к Яне всем корпусом. Она продолжала смотреть в свой телефон, пролистывая что-то с выражением абсолютного покоя. Её пальцы с аккуратным маникюром — лак цвета топлёного молока — двигались по экрану неторопливо, размеренно. Ни тени напряжения. Ни капли страха. Это было последней каплей. Моя правая рука метнулась вперёд. Я схватился за край её стула — не за саму Яну, нет, я не хотел давать ей повод обвинить меня в грубости — и резким, мощным рывком подтянул стул к себе вместе с ней. Деревянные ножки проскрежетали по плиточному полу с противным визгом. Расстояние между нами схлопнулось до неприличного. Наши колени почти соприкасались. Я наклонился вперёд, вторгаясь в её пространство с агрессией, которую больше не хотел маскировать. Моё лицо оказалось в сантиметрах от её лица. Я чувствовал запах её духов — этот душный, тяжёлый аромат с мускусом, который сейчас казался мне отравой. Я видел каждую деталь её кожи: гладкую текстуру, едва заметные поры на носу, крошечную родинку на виске. Она подняла глаза от телефона. Медленно, лениво, как кошка, которую потревожили во время дневного сна. Посмотрела на меня. И в её глазах я не увидел ничего. Ни испуга, ни гнева, ни даже интереса. Абсолютное, спокойное ожидание. Ожидание того, что я, как дрессированная обезьянка, сейчас выдам очередной трюк. Это выражение лица взорвало меня изнутри. — Хотела произвести впечатление, да? — мой голос был тихим, но в нём клокотала лава. Я цедил слова сквозь зубы, нависая над ней, как грозовая туча. — Не получилось, Волкова. Совсем не получилось. Ты думаешь, я не вижу тебя насквозь? Она молчала. Просто смотрела на меня своими коньячными глазами, и в их глубине плясали крошечные золотые искры, которые мои Шесть Глаз улавливали как всполохи её истинной эмоции. Там было веселье. Чёрт возьми, там было чистое, незамутнённое веселье. Она наслаждалась этим. Это подстегнуло меня ещё сильнее. Я хотел стереть эту усмешку с её лица любой ценой. Разбить её хладнокровие, заставить её дрогнуть, поколебаться, дать трещину. Я знал, что делать. За годы я отточил искусство добираться до самых уязвимых мест человека. И я ударил. — Ты ведь думаешь, что ты особенная, правда? — я склонил голову набок, изображая задумчивость. — Красивая иностранка, загадочная русская душа, вся такая непохожая на других. Приехала в Японию и думаешь, что здесь все упадут к твоим ногам. А знаешь, что я вижу? Я вижу обычную девушку, которая цепляется за чужую страну, потому что дома ей ничего не светило. Скажи, сколько таких, как ты, приезжают сюда каждый год? Тысячи? Десятки тысяч? Все с одним и тем же сценарием. Все готовы на всё ради визы, ради того, чтобы зацепиться за какого-нибудь японца, который поведётся на экзотику. Я сделал паузу, ожидая реакции. Ничего. Она продолжала смотреть на меня с выражением вежливого любопытства, словно я был не разъярённым магом, способным стереть её в порошок, а скучноватым лектором в университете. — Никто на тебя не посмотрит, Волкова, — продолжил я, понижая голос до шёпота, наполненного ядом. — Ни один нормальный человек. Ни один японец уж точно. Ты здесь чужая. Ты всегда будешь чужой. Ты можешь выучить язык, освоить традиции, научиться кланяться и готовить суши, но ты никогда не станешь своей. А что у тебя есть, кроме этого? Кроме посредственного личика? Симпатичная фигура — спасибо генетике, не твоя заслуга. И всё. Внутри — пустота. Только гонор и амбиции, которых ты не можешь подкрепить ничем реальным. Ты — пустышка, Волкова. Красивая обёртка, под которой ничего нет. Я замолчал. Воздух между нами дрожал, накалённый добела. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я осознал, что впервые за долгое время я действительно зол. По-настоящему, до потемнения в глазах. Не наигранно, не лениво, а так, что Шесть Глаз начали посылать в мозг сигналы об угрозе, которой не существовало. Она выдержала паузу. Затем медленно, грациозно повернулась ко мне всем корпусом, положила руки на стол — ладонь на ладонь, как примерная ученица. Её лицо было абсолютно спокойным. Ни бледности, ни румянца, ни дрожи в губах. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — так смотрят на ребёнка, который закатил истерику в супермаркете. И затем произнесла: — Это всё? Два слова. Два коротких, простых слова, произнесённых ровным, почти скучающим тоном. И они подействовали на меня, как пощёчина. Как удар хлыста. Как лавина ледяной воды на разгорячённое тело. Я застыл, чувствуя, как мои тщательно выстроенные конструкции рушатся в один момент. Она не просто не сломалась. Она даже не сдвинулась. Она посмотрела на мою тираду, на этот концентрированный яд, который я выливал на неё, и спросила «это всё?». Что-то во мне дрогнуло. Я не мог понять, что именно. Гнев? Унижение? Или это тёмное, запретное влечение, которое только усилилось от того, что она оказалась сильнее моей атаки? — Хочешь ещё? — выдохнул я, пытаясь удержать контроль, но мой голос предательски дрогнул. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Какой-то частью сознания я уже понимал, что проиграл, но не мог остановиться. Не умел. Она улыбнулась. И эта улыбка была прекрасной и ужасной одновременно — мягкая, почти нежная, но наполненная такой абсолютной уверенностью в своём превосходстве, что у меня перехватило дыхание. Она подалась вперёд — теперь уже она вторгалась в моё пространство, и я, Сатору Годжо, невольно отпрянул на миллиметр, прежде чем поймал себя. Она заметила это. Её улыбка стала чуть шире. — Годжо-сан, — произнесла она, и моё имя в её устах с этим мягким русским акцентом прозвучало как приговор, — ты сегодня будешь плохо спать. Пауза. Она дала этим словам осесть, проникнуть под кожу, раствориться в крови. Её глаза, эти дьявольски-карие глаза, смотрели прямо в мои, и я физически ощущал, как она заглядывает глубже, чем кто-либо осмеливался. Дальше, чем моя сила, дальше, чем мой статус, дальше, чем все мои защиты. — Вспомни мои слова, — продолжила она всё тем же низким, обволакивающим голосом, — когда не сможешь. А ты не сможешь. Ты будешь лежать в своей постели, смотреть в потолок и прокручивать в голове этот разговор снова и снова. Будешь думать, что можно было сказать иначе. Острее. Умнее. Будешь придумывать новые колкости, новые остроты, которые сразят меня наповал. Но меня там не будет, Годжо. Будет только тишина. И ты. И это бессилие. Я открыл рот, чтобы ответить, но мой язык словно прилип к нёбу. Моя Бесконечность, моя абсолютная защита, пропускала каждое её слово, как раскалённые иглы. Они входили глубоко, находя те места, о существовании которых я сам забыл. Она говорила не о магии, не о силе. Она говорила о том, что я чувствовал каждую чёртову ночь, когда оставался один. Тишина. Бессилие. Бесконечная, непреодолимая скука, которая разъедает изнутри. Но я не мог показать, что она попала в цель. Не мог. Это означало бы полный крах. Полное поражение. Я собрал остатки самообладания, нацепил на лицо кривую усмешку — ту самую, за которой прятался столько лет, что она стала моим вторым лицом — и выдохнул: — О-о, я буду отлично спать, Волкова. После настоящей женщины. После кого-то, кто действительно стоит моего времени, а не разыгрывает из себя недотрогу. Это был слабый удар. Я знал это. Она знала это. Мы оба знали это. Но это было всё, что у меня оставалось — жалкая бравада, которая трещала по швам. Яна медленно откинулась на спинку стула, взяла свой бокал с водой, сделала глоток — не торопясь, словно пробуя на вкус мою растерянность. Поставила бокал на стол с тихим стуком, который в повисшей тишине прозвучал как точка в конце приговора. И сказала: — Главное, не представляй меня вместо неё. И улыбнулась. Эта улыбка была оружием массового поражения. Мягкий изгиб губ, лёгкая ямочка на щеке, и этот взгляд — тёплый, почти сочувствующий, но с бездной превосходства внутри. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мои пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались, и деревянная столешница жалобно скрипнула. Внутри меня что-то рушилось — какая-то стена, которую я строил годами, рушилась под натиском этой женщины, которая не боялась меня, не восхищалась мной, не хотела от меня ничего. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди разгорается что-то тёмное и жаркое. Смесь ненависти и желания, ярости и восхищения. Я хотел стереть эту улыбку с её лица — губами, руками, чем угодно. Я хотел, чтобы она перестала смотреть на меня так, словно я был открытой книгой, которую она прочитала и отложила в сторону за скучностью сюжета. — Годжо, — продолжила она, и теперь её голос стал почти ленивым, как у сытой хищницы, — какой ты скучный и предсказуемый. Я думала, мужчина в твоём возрасте может предложить что-то более... оригинальное. А ты просто повторяешь одни и те же приёмы. Сначала провокация, потом оскорбление, потом попытка физической доминации. Учебник для начинающих альфа-самцов, издание первое. Я молчал. Не потому что мне нечего было сказать — слов в моей голове крутилось достаточно. Но каждое из них казалось жалким, ничтожным, недостойным того, чтобы быть произнесённым вслух. Она только что разобрала меня на детали, как часовщик разбирает часы, и показала, что внутри нет никакой магии. Только механизм. Примитивный, предсказуемый, скучный механизм. В этот момент, словно по заказу, вернулись Момо и Иджичи. Они подошли к столику, нагруженные подносом с пирожными, и замерли, уловив напряжение, которое висело в воздухе. Момо переводила взгляд с меня на Яну и обратно, и её лицо выражало панику пополам с любопытством. Иджичи, бедный, бледный Иджичи, выглядел так, словно его только что достали из багажника после долгой поездки. — Мы... мы взяли матча-тирамису и дораяки с клубникой, — пролепетала Момо, ставя поднос на стол. — Надеюсь, вы не скучали без нас! Яна перевела на неё взгляд, и её лицо мгновенно преобразилось — ни следа той хищной усмешки, ни капли того опасного веселья. Просто тёплая, дружелюбная улыбка, от которой веяло искренностью. — Нисколько не скучали, Момо-тян, — сказала она мягко. — Годжо-сан как раз развлекал меня своими теориями о международных отношениях. Очень... познавательно. Она взяла пирожное с подноса, надкусила его и зажмурилась от удовольствия, полностью переключившись на десерт. Момо защебетала что-то о том, как трудно было выбрать между классическим тирамису и новым вариантом с юдзу. Иджичи поддакивал, радуясь, что гроза миновала. А я сидел. Просто сидел и смотрел на неё. Мои Шесть Глаз фиксировали каждую деталь: крошку бисквита на её нижней губе, то, как она слизнула её кончиком языка, как опустила ресницы, пробуя чай. Она не смотрела на меня. Она опять меня игнорировала — но теперь это было по-другому. Теперь это было не отсутствием внимания. Это было наградой. Потому что самый важный разговор уже состоялся. Она сказала всё, что хотела. И ей больше не нужно было со мной взаимодействовать. «Ты сегодня будешь плохо спать». «Главное, не представляй меня вместо неё». «Какой ты скучный и предсказуемый». Её слова вращались в моей голове, как заевшая пластинка. Я пытался выкинуть их, пытался сосредоточиться на пирожных, на Момо, на чём угодно — и не мог. Каждое слово впечаталось в память, и я знал, что, когда я останусь один, эти слова вернутся. Они будут звучать в тишине моей квартиры, в темноте моей спальни, в том моменте между бодрствованием и сном, когда защиты падают и остаётся только голая правда. Я проиграл. Я, Сатору Годжо, сильнейший маг, проиграл женщине, у которой не было ни капли проклятой энергии. И что самое страшное — я хотел продолжения. Я хотел, чтобы она снова посмотрела на меня. Снова заговорила со мной. Снова улыбнулась той улыбкой, которая была подобна удару под дых. Мне было плевать, что она говорит. Мне было важно, что она говорит это мне. Что в этот краткий миг я был центром её вселенной. Что она тратила на меня свои слова, свои мысли, свою энергию. Момо щебетала о чём-то, Иджичи смеялся нервным смехом человека, пережившего бомбёжку, а я сидел и впервые в жизни чувствовал себя... живым. Абсолютно, болезненно, пугающе живым. Каждая клетка моего тела вибрировала от напряжения, которое она создала. Мой разум, обычно притуплённый скукой, работал на полную мощность, прокручивая варианты. Как мне вернуть её внимание? Как мне заставить её снова посмотреть на меня? Как мне доказать, что я не скучный и не предсказуемый? Я смотрел, как она смеётся над какой-то шуткой Момо, и в моей голове зрел план. Она думала, что поставила точку. Она думала, что этот разговор — финал. Но она ошибалась. Она забыла одну важную вещь обо мне. Я никогда не сдаюсь. Я никогда не проигрываю. И если для победы мне нужно будет перевернуть этот город вверх дном, найти все её слабые места, раскопать каждую деталь её прошлого — я сделаю это. Потому что Яна Волкова совершила самую большую ошибку в своей жизни. Она бросила вызов сильнейшему. И самое ужасное — она заставила его чувствовать. А чувства, как известно, самое сильное проклятие из всех. Я взял со стола чашку с остывшим кофе и сделал глоток, не чувствуя вкуса. Мои глаза сквозь тонированные стёкла очков не отрывались от её профиля. Она почувствовала мой взгляд — я знал это по тому, как чуть напряглись мышцы её шеи, — но не обернулась. И это было ещё одним напоминанием о том, кто сегодня победил. Но ничего. Вечер ещё не закончен. Игра ещё не сыграна. И когда-нибудь — очень скоро — она будет смотреть на меня. Только на меня. И в её глазах будет что-то совсем другое, чем это снисходительное веселье. Обещаю тебе, Яна Волкова. Обещаю.