Расширение территории: русская рулетка

Утро в нашем доме начиналось не с кофе. Утро начиналось с того, что кто-то маленький, тёплый и очень настойчивый вскарабкивался на кровать, пыхтя как паровоз, и плюхался мне на грудь с победным воплем: — Па-а-ап! — Кин, — простонал я, не открывая глаз. — Ещё пять минут. — Пап! — повторил он с нажимом, и маленькая ладошка звонко шлёпнула меня по щеке. Это означало, что переговоры окончены. Наш сын в полтора года уже освоил искусство дипломатии: если не работает словом, работает ладонью. Весь в мать. Мои Шесть Глаз нехотя активировались и зафиксировали картину: Кин Годжо — белые волосы, как у меня, острые и непослушные, торчащие во все стороны после сна, и глаза Яны. Те самые глаза, коньячные, с золотыми прожилками, которые пять лет назад смотрели на меня поверх очков и обещали войну. Теперь они смотрели с обожанием, но всё с той же непробиваемой уверенностью. У Кина была моя масть и её взгляд. Мир содрогнётся, когда он вырастет. — Доброе утро, — Яна появилась в дверях спальни, уже одетая, со свежей чашкой кофе в руке. От неё пахло зелёным чаем и чем-то сладким — она пекла? Или это просто мне казалось от недосыпа? — Твой сын требует завтрак. — Почему это он мой, когда требует завтрак? — Потому что я уже встала и приготовила ему кашу. Он съел. Теперь он хочет, чтобы папа тоже с ним поел. И папа пойдёт и поест, потому что папа через час встречается с Ягой-саном. — Яга-сан подождёт, — пробормотал я, но уже садился, перехватывая Кина, который норовил сползти с кровати и устроить забег по квартире. — Ну что, Кин, пойдём есть? Что ты хочешь? — Ка-а-а! — заорал Кин, что на его языке означало «каша». Или «конфета». Или «катастрофа». У нас было три версии, и все три работали примерно одинаково. — Каша так каша, — вздохнул я, поднимаясь. — Только не кидайся ложкой. Он кинулся ложкой через десять минут. Яна только вздохнула и вытерла рис с моей щеки. Пять лет. Пять лет назад я стоял в кафе в Сибуе и думал, что моя жизнь кончена, потому что какая-то русская девушка размазала меня по стенке несколькими точно подобранными фразами. А теперь я сижу на кухне с этой девушкой, которая стала моей женой, и с нашим сыном, который методично разносит завтрак. И я счастлив. Абсолютно, пугающе, неприлично счастлив. — Момо спрашивает про детское дзюдо, — сказала Яна, когда Кин наконец доел и теперь колотил ложкой по столу. — Группа с двух лет. Ему полтора, но можно записаться заранее. Места разбирают. — Дзюдо? — я выгнул бровь. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Учитывая его наследственность, — она многозначительно посмотрела на меня, — способности могут проявиться рано. Как у тебя. И когда они проявятся, он должен уметь себя контролировать. Лучше, чем ты в его возрасте. — Эй! Я прекрасно контролировал... — Ты рассказывал, что в четыре года случайно разнёс половину особняка клана Годжо. — Это было... тактическое исследование. Я изучал границы своей силы. — Ты изучал границы прочности несущих стен. Я открыл рот, чтобы возразить, но Кин в этот момент запустил ложкой в стену. Мы оба замерли. Ложка описала красивую дугу и приземлилась в раковину с глухим звоном. — Чей это бросок? — спросила Яна. — Мой или твой? — Это генетика, — сказал я с гордостью. — Определённо моя генетика. — Меткость у него от меня. — Кин, — я повернулся к сыну, который смотрел на свои руки с выражением первооткрывателя. — Ты молодец. Но больше не кидайся ложками. Ложки — это не оружие. — Оружие, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Узие. — Боги, — выдохнула Яна. — Чему ты его учишь? — Жизни, — ответил я, ухмыляясь. — Жизни, дорогая. После завтрака я собирался в техникум. Яна укладывала Кина на дневной сон, и я знал, что сейчас начнётся ритуал. Она ляжет рядом с ним, прижмёт к себе, будет гладить по белым волосам и тихо петь ту самую русскую колыбельную, которую я слышал уже пять лет. Про что-то тёмное, про луну, про сон. Я не понимал всех слов, но в её голосе всегда была такая нежность, что у меня сжималось сердце. — Я скоро, — сказал я, целуя её у двери. — Яга-сан обещал, что дело на полчаса. Какая-то бюрократия. — Ты в прошлый раз говорил «на полчаса» и вернулся в три ночи. — Там было проклятие первого уровня. Это форс-мажор. — Сатору. — Я позвоню. Обещаю. Она вздохнула. Затем шагнула ближе и поправила воротник моей рубашки. Этот жест — такой привычный, такой домашний — каждый раз напоминал мне, ради чего я возвращаюсь. — Возвращайся быстрее, сталкер. — Есть, госпожа Волкова. — Я давно уже Годжо, — она улыбнулась, но в её глазах всё равно блеснула та самая искра. — Для меня ты навсегда Волкова. Женщина, которая ударила меня в кафе. — Ты заслужил. — Заслужил, — согласился я и поцеловал её. Быстро, но крепко. — Я люблю тебя. — Я знаю. Иди уже. В техникуме меня ждал Иджичи, который за пять лет так и не научился не нервничать в моём присутствии. — Годжо-сан! — он выскочил из-за угла с кипой бумаг. — Яга-сан ждёт вас! Там смета на новый учебный год, согласование с Киотским филиалом, и ещё... — Иджичи, — я положил руку ему на плечо, и он вздрогнул. — Выдохни. Ты выглядишь так, будто на тебя напало проклятие. — Хуже. На меня напала бюрократия. Я расхохотался. Иджичи менялся: стал увереннее, спокойнее, и мы теперь оба были женаты, оба отцы. Но когда дело касалось работы, он всё равно превращался в того самого забитого помощника, которого я когда-то таскал за собой в кафе. Некоторые вещи не меняются. — Ладно, — сказал я. — Давай свои бумаги. И иди домой. — Но Яга-сан... — Я разберусь. Иди к Момо и к вашей маленькой. Иджичи заколебался, но я видел, как его глаза загорелись. Его дочери было столько же, сколько Кину, и я знал, что он рвётся домой при любой возможности. — Спасибо, Годжо-сан. Но взамен... вы не могли бы... — Что? — я прищурился. — Момо сказала, что если я ещё раз опоздаю домой, она подаст на развод. — Момо не подаст на развод. Момо тебя обожает. — Вы не знаете Момо, когда она в гневе. Я знал. Один раз, на корпоративе, я видел Момо в гневе. Это было... впечатляюще. Я не стал говорить Иджичи. Пусть думает, что у него добрая жена. — Иди, — повторил я. — Я всё улажу. Он убежал, а я отправился в конференц-зал, где меня ждал Яга-сан с выражением лица «я слишком стар для этого». Бюджет. Сметы. Учебные планы. Я выдержал час, подписал всё, что нужно, и наконец вышел на свежий воздух. Телефон завибрировал. Сообщение от Яны: «Кин спит, я работаю с заказчиком из Милана. Будешь дома — приготовь ужин». Приготовь ужин. Пять лет назад я не мог приготовить тосты. Теперь я мог сварить рис, пожарить рыбу и даже не поджечь кухню. Прогресс. Дома меня ждал сюрприз. Я вошёл в квартиру, ожидая увидеть Яну за ноутбуком, а Кина — спящим. Вместо этого я увидел Яну, стоящую посреди гостиной с каменным лицом, и Кина, который сидел на полу и держал в руках что-то, чего там быть не должно. Голубой шарик. Крошечный, размером с горошину, пульсирующий шарик проклятой энергии. Он парил над его ладошкой, медленно вращаясь. — О, — сказал я. — «О»? — голос Яны был тихим, но в нём звенело напряжение. — Ему полтора года, Сатору. Полтора. У тебя способности проявились в четыре. А у него — сейчас. Что будет дальше? К десяти он начнёт сражаться с проклятиями? К пятнадцати — встанет в один ряд с тобой? Я пересёк комнату и обнял её. Она была напряжена, как струна, и я чувствовал, как под моими ладонями дрожат её плечи. Моя сильная, несгибаемая Яна. Единственное, что могло пробить её броню, — страх за сына. — Эй, — прошептал я, гладя её по спине. — Всё хорошо. Это просто маленький всплеск. Я тоже начинал с таких. — Ты обещал, — сказала она глухо, уткнувшись лицом в мою рубашку. — Ты обещал, что с ним всё будет хорошо. — И я повторю это обещание. Я не дам ему встать в строй в пятнадцать. Я не дам ему сражаться, пока он сам этого не захочет — и то под моим контролем. Мы научим его. Как ты научила меня контролировать мой характер. Как я научил тебя не бить меня пощёчинами. — Я всё ещё бью, — пробормотала она. — Только когда я заслуживаю. И это справедливо. Кин тем временем радостно лепетал «Па-па!» и показывал свой шарик, как новую игрушку. Шарик мягко пульсировал голубым, абсолютно безобидный — пока что. Я отпустил Яну, подошёл к сыну и сел напротив него. — Кин, — сказал я тихо, — давай-ка это уберём, хорошо? Смотри. Я протянул ладонь и втянул его энергию в себя — легко, как пылинку. Кин захлопал в ладоши и засмеялся. — Папа — маг, — сказал я. — Ты тоже маг. Только маленький пока. Поэтому мы будем учиться. Медленно. Без спешки. Понял? — Понял, — повторил он, хотя явно не понял ничего. Но он улыбался, глядя на меня глазами Яны, и в этой улыбке было всё: его будущее. Наше будущее. Яна стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её глаза были влажными, но она уже взяла себя в руки. — Я всё ещё боюсь, — сказала она. — Я знаю. Я тоже. Но ты помнишь, что говорила мне пять лет назад? «Ты гораздо лучше, чем хочешь казаться». Кин унаследовал это от нас обоих. Он справится. Мы справимся. Она подошла к нам и опустилась на пол рядом. Кин тут же переполз к ней на колени, и мы сидели втроём — на полу, в гостиной, — и молча смотрели, как солнце садится за Токийскую башню. Ночью, когда Кин наконец уснул, мы легли в постель. Яна прижалась ко мне, положив голову на плечо, и молчала. — О чём ты думаешь? — спросил я. — О том, что ты назвал Кина в честь меня. Кин. Имя, которое звучало как японское, но с русским корнем. Уменьшительное от «Волкова». «Кин» — «Волк». Маленький волк. — Он же твой сын, — сказал я. — Твой и мой. Белые волосы Годжо и глаза Волковой. Кин — идеальное имя. — Ты никогда не говорил мне этого. — Ты не спрашивала. Она помолчала, затем приподнялась на локте и посмотрела на меня. В полутьме её глаза казались совсем тёмными, но я знал их цвет наизусть. Коньяк. Янтарь. Золото. — Ты невозможен, — прошептала она. — Ты повторяешься. — Ты всё ещё сталкер. — Твой сталкер. Она наклонилась и поцеловала меня — медленно, глубоко, без спешки. Мои руки обвили её талию, скользнули под ночную рубашку, и я почувствовал, как она вздрагивает от прикосновений — точно так же, как пять лет назад. — Я люблю тебя, — сказала она мне в губы. — Я знаю. — И я всё ещё думаю, что дзюдо для Кина — отличная идея. Я засмеялся, переворачивая её на спину. — Обсудим это позже. — Когда? — Никогда. У нас есть планы на ближайшие пару часов. Она улыбнулась — та самая медленная, чувственная улыбка, которая когда-то сводила меня с ума в кафе. И сейчас она сводила с ума не меньше. Что было дальше, я помню фрагментами. Её дыхание, частое и рваное. Мои пальцы, скользящие по её спине. Её голос, шепчущий моё имя — всё ещё с тем лёгким акцентом, который делал каждое слово особенным. И потом — тишина. Тёплая, обволакивающая, наполненная лишь нашим дыханием и далёким шумом Токио за окнами. Я лежал, прижимая её к себе, и думал о том, как сильно изменилась моя жизнь. Пять лет назад я был одиноким богом, тонущим в скуке. Теперь у меня была она. И Кин. И целый мир, полный смысла. — Спи, — прошептала Яна, утыкаясь носом в мою шею. — Завтра опять вставать рано — твой сын потребует кашу. — Наш сын. — Наш. Спи, сталкер. Я закрыл глаза и улыбнулся. Я не сталкер. Я просто мужчина, который однажды встретил женщину, и она изменила всё. И я не устану быть благодарным за это. Утром Кин, разумеется, проснулся раньше всех. Когда мы с Яной добрели до кухни, он уже сидел за столом и колотил ложкой по столешнице, требуя завтрак. — Как он туда забрался? — удивился я. — Это твой сын. Он унаследовал твою способность появляться там, где его не ждут, — Яна налила себе кофе и протянула мне чашку. — Корми его. Я сегодня готовила вчера. Твоя очередь. — Справедливо. Кин, что хочешь? — Ка-а-а! — Каша, значит. Будет каша. Я повязал фартук и встал к плите. Кин продолжал барабанить ложкой, Яна проверяла телефон, а я помешивал рис и думал, что это и есть счастье. Не грандиозное, не эпическое, не связанное с битвами и проклятиями. Маленькое. Тёплое. Домашнее. — Папа, — вдруг сказал Кин, и я обернулся. — Ки-ки. — Что «ки-ки»? — Он говорит «хороший», — перевела Яна. — «Ки-ки» — это «хороший папа». Я почувствовал, как к глазам подступает влага. Сильнейший маг мира, Бесконечность во плоти, чуть не плачущий от того, что полуторагодовалый ребёнок назвал его хорошим папой. Позор. Но сладкий позор. — Спасибо, Кин, — сказал я. — Ты тоже ки-ки. Он засмеялся и застучал ложкой ещё громче. Яна, глядя на нас, улыбалась. И я знал: что бы ни случилось дальше, какие бы проклятия ни встали на моём пути, это — самое важное. Моя семья. Моя Бесконечность. Моя жизнь.