Расширение территории: русская рулетка

Март в Токио — странное время. Зима уже отступила, сакура ещё не зацвела, и город висел в каком-то переходном состоянии: не холодно и не тепло, не солнечно и не пасмурно, просто серо и влажно. Воздух пах мокрой землёй, выхлопными газами и чем-то неуловимо весенним, что пробивалось сквозь бетон и асфальт. Я не любил март. Слишком много суеты — конец учебного года, отчёты, выпускные экзамены у студентов. Слишком много миссий — проклятия в это время года активизировались по неизвестной причине. И слишком мало времени с ней. Яна, напротив, любила весну. Она говорила, что в этот сезон Токио напоминает ей Петербург в апреле — только без грязи и талого снега. Я не совсем понимал эту аналогию, но её лицо, когда она смотрела на распускающиеся почки в парке Инокасира, стоило любых сравнений. В тот день — вторник, кажется, хотя я уже не помнил точно — я вернулся домой около семи вечера. Миссия в Синдзюку оказалась сложнее, чем предполагалось: проклятие второго уровня, которое пряталось в заброшенном офисе и отказывалось выходить на свет. Пришлось выкуривать его, руша стены, и теперь мои плечи ныли от напряжения, а повязка на глазах сбилась набок. Я мечтал только о трёх вещах: горячий душ, ужин и Яна. Квартира встретила меня тишиной. Это сразу насторожило — обычно Яна слушала музыку или работала в гостиной, и из динамиков ноутбука доносился то джаз, то русский рок. Но сегодня ничего. Я снял обувь, бросил сумку в угол (зная, что завтра получу выговор за беспорядок) и пошёл в глубь квартиры. — Яна? Голос донёсся из ванной комнаты — тихий, но взволнованный. — Иди сюда. Только тихо. Я напрягся. Шесть Глаз автоматически просканировали помещение: угрозы нет, аура Яны спокойна, но что-то в её тоне заставило меня двигаться быстрее обычного. Я открыл дверь ванной и замер. Яна сидела на полу, скрестив ноги, прямо на холодной плитке. Её волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались, блузка была мятой, а на коленях лежало полотенце. А на полотенце — трое крошечных котят. Серый, рыжий и чёрный. Они копошились, слепые, беспомощные, и тихо попискивали, тыкаясь друг в друга мокрыми носами. — Я нашла их, — сказала Яна, поднимая на меня глаза. В них блестело что-то среднее между восторгом и паникой. — В коробке. На улице. Под дождём. Я моргнул. Шесть Глаз зафиксировали всё: котятам не больше трёх недель, они грязные, голодные, с блохами, но в целом здоровые. Яна, судя по её состоянию, провела на полу ванной последние несколько часов, пока я гонялся за проклятием. — Ты серьёзно? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Мы не могли их оставить. Ночью похолодает. Они бы погибли. «Мы». Вот так сразу — «мы». Я открыл рот, чтобы сказать что-то о том, что брать в дом трёх бездомных животных — это серьёзное решение, которое нужно обсуждать вместе, а не принимать спонтанно. Но тут рыжий котёнок зевнул — крошечный розовый рот открылся так широко, что казалось, голова переломится пополам, — и издал такой жалобный писк, что все мои возражения умерли, не родившись. — Ладно, — вздохнул я, присаживаясь рядом с ней. — Что с ними? — Я позвонила ветеринару. Он сказал принести завтра утром. А пока — кормить каждые два часа, согревать и... не давать умереть. — Звучит как план. Яна посмотрела на меня с облегчением, в котором сквозило удивление. Она явно ожидала спора. Когда я в первые минуты нашего знакомства заявил, что я маг и что я сильнейший, она рассмеялась мне в лицо. Сейчас, когда я согласился стать временным опекуном трём бездомным котятам, она выглядела почти так же ошеломлённо, как в тот день, когда я подвесил чайную ложку в воздухе. Может, котята — это новая магия? — Но мебель они будут царапать, — добавил я на всякий случай. — Годжо, у тебя Бесконечность. Ты можешь защитить мебель. — Это негуманно по отношению к котятам. — Негуманно — оставить их умирать под дождём. Всё остальное — детали. Я вздохнул, понимая, что проиграл. Впрочем, с ней я всегда проигрывал. С самого первого дня Первый вечер с котятами был хаосом. Мы переместили их в гостиную, соорудив импровизированную лежанку из пледа и картонной коробки, которую Яна нашла на кухне (в этой коробке когда-то приехала посылка с какими-то дизайнерскими журналами, но теперь она обрела новую жизнь). Яна оказалась гораздо более подготовленной, чем я ожидал: она уже успела забежать в круглосуточный зоомагазин, пока я был на миссии, и купила заменитель кошачьего молока, бутылочку и одноразовые пелёнки. — Ты, оказывается, всё спланировала, — сказал я, глядя на арсенал, разложенный на журнальном столике. — Я просто быстро соображаю. — И когда ты всё это купила? — Пока ты рушил стены в Синдзюку. Я усмехнулся. Моя женщина. Единственная, кто мог одновременно спасать бездомных котят и управляться с домашним бытом, пока её парень сражался с монстрами. Кормление стало первым испытанием. Яна держала серого котёнка, завёрнутого в полотенце, а я пытался вставить бутылочку в его крошечный рот. Котёнок отказывался есть — он крутил головой, пищал, царапал мои пальцы микроскопическими когтями (которые, как выяснилось, были острыми как иглы), и молоко текло по его подбородку, а не в рот. — Ты не так держишь, — заметила Яна. — Я никогда не кормил котят! — Это заметно. Она взяла бутылочку из моих рук, и котёнок тут же присосался к соске с таким усердием, словно от этого зависела его жизнь. Возможно, так и было. Я смотрел на её пальцы, уверенно держащие хрупкое тельце, на то, как она улыбается, глядя на это маленькое создание, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Я привык видеть её сильной — на татами, в спорах, в работе. Но сейчас она была другой. Более мягкой. И это зрелище завораживало. — Ты так смотришь, — сказала она, не поднимая глаз. — Как? — Как будто я делаю что-то невероятное. — Ты кормишь котят. Для дизайнера, который обычно имеет дело с PowerPoint и клиентами из Милана, это почти героизм. Она фыркнула, но я видел — ей приятно. Мы кормили их по очереди. Серого покормили первым, рыжего — вторым, чёрного — последним. Чёрный был самым мелким и слабым, он почти не пищал и едва шевелился, и это тревожило Яну больше всего. Она задерживала его на ладони после кормления, проверяя, дышит ли он, и гладила кончиком пальца по крошечной голове. — Он выживет, — сказал я, садясь рядом. — Ты не можешь этого знать. — Я сильнейший маг мира. Я знаю всё. — Ты знаешь о проклятиях, Годжо. Не о котятах. Она была права. Но я всё равно сказал то, во что хотел верить. Ночью котята спали в коробке, прижавшись друг к другу. Мы сидели на диване, уставшие и слегка ошалевшие от произошедшего. Яна прижималась ко мне, положив голову на плечо, и я обнимал её, чувствуя, как она расслабляется. — Ты не злишься? — спросила она тихо. — За что? — За то, что я притащила их домой, не спросив. — Я же сталкер. Я привык к неожиданным вторжениям. Она слабо шлёпнула меня по руке, но я заметил улыбку. — Мы не можем оставить их навсегда, — сказал я осторожно. — У нас нет времени на трёх питомцев. Миссии, твоя работа... — Я знаю, — вздохнула она. — Просто... я не могла пройти мимо. Они были такими крошечными. И мокрыми. И тряслись от холода. Я подумала — вдруг у них никого нет. Вдруг они совсем одни. Я прижал её крепче. В её словах было что-то, что резонировало со мной. Одиночество. Я знал одиночество лучше, чем кто-либо. Я жил в нём годами, пока не встретил её. И мысль о том, что эти котята могли замёрзнуть под дождём, никому не нужные, была невыносимой. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал я. — Правда? — Правда. А пока — пусть живут. Может, они принесут нам удачу. — Ты суеверен? — Я реалист. Она приподняла голову и поцеловала меня — мягко, благодарно. И я понял, что котята останутся. На следующий день мы отнесли их к ветеринару. Клиника находилась в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома, и мы шли по утреннему Токио с переноской, которую Яна купила утром. В переноске попискивали три комка шерсти, и прохожие улыбались, глядя на нас. Я поймал себя на том, что мне это нравится. Раньше люди смотрели на меня со страхом, с восхищением, с завистью. Теперь они просто улыбались, видя высокого парня с белыми волосами и женщину с шоколадными локонами, несущих котят. Ветеринаром оказалась пожилая женщина с добрыми глазами и фамилией Танака. Она осмотрела каждого котёнка, взвесила, послушала сердце и вынесла вердикт: — Здоровы. Но ослаблены. Им нужен уход, тепло и регулярное кормление. Через неделю-другую окрепнут. — А блохи? — спросила Яна. — Обработаем. Но имейте в виду: в этом возрасте они уязвимы. Никаких резких движений, никаких сквозняков, никакого стресса. — Никакого стресса, — повторил я, косясь на Яну. — Это значит, что твои дедлайны нужно перенести. — Я держу стресс при себе, — парировала она. — В отличие от некоторых. По дороге домой мы обсуждали имена. Я предлагал назвать их в честь техник: Синий, Красный и Пурпурный. Яна заявила, что это самый тупой вариант из возможных. Она предложила назвать их в честь русских писателей: Пушкин, Толстой, Достоевский. Я возразил, что Достоевский — слишком депрессивное имя для котёнка. — Тогда давай что-то простое, — сказала она. — Серый — это Хаку. Рыжий — это Рин. А чёрный... — Курой, — закончил я. — Просто Курой. — Хаку, Рин и Курой, — повторила она. — Мне нравится. Так они получили имена. Первая неделя с котятами была похожа на испытание. Мы спали урывками, потому что кормить их приходилось каждые два часа. Я, с моими Шесть Глазами, способными заметить угрозу за километр, не мог спать, когда в соседней комнате пищали голодные котята. Яна, у которой режим сна был святым, ходила с тёмными кругами под глазами и пила кофе литрами. Но ни разу — ни разу — она не предложила отказаться от них. — Ты похожа на панду, — заметил я однажды утром, когда она выползла на кухню после очередной бессонной ночи. — А ты — на альбиноса, — ответила она, не задумываясь. — Я и есть альбинос?.. Ладно, проехали. Кофе готов. Она взяла кружку, и её пальцы дрожали. Я придержал чашку своей рукой. — Сегодня я возьму ночные кормления, — сказал я. — Тебе завтра на миссию. — Отменю. Я сильнейший маг мира, забыла? Могу делегировать проклятия на младших. — Ты этого не сделаешь. — Уже сделал. Иджичи справится. Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, который я расшифровал за год: благодарность пополам с раздражением. Ей не нравилось, когда я отменял миссии ради неё. Но сейчас ей было слишком плохо, чтобы спорить. Котята тем временем начали открывать глаза. Первым это сделал Хаку — серый, самый активный и любопытный. Затем Рин — рыжий, самый громкий и требовательный. И последним — Курой, чёрный, самый тихий и слабый. Когда его глаза наконец открылись и он впервые посмотрел на мир, Яна чуть не расплакалась. Я стоял рядом, держал её за плечи и думал, что наблюдать за тем, как крошечное существо открывает глаза и видит тебя впервые, — это, возможно, одна из лучших вещей в жизни. К середине второй недели мы оба выдохли. Котята окрепли, начали есть самостоятельно, ползали по квартире и исследовали каждый угол. Моя Бесконечность, которую я когда-то пообещал не использовать на мебели, теперь работала на износ: я ставил микроскопические барьеры на провода, на острые углы, на открытые окна. Яна смеялась, глядя, как я за шесть секунд создаю защитное поле вокруг горшка с фикусом. — Ты тратишь свою легендарную технику на фикус, — говорила она. — Фикус важен. Это подарок Момо. — Конечно. Фикус. Котята полюбили нас по-разному. Хаку спал на моей подушке, занимая ровно столько места, чтобы мне негде было повернуть голову. Рин везде следовал за Яной — на кухню, в ванную, в туалет, — и мяукал, если она закрывала дверь. А Курой, самый маленький и незаметный, предпочитал спать на моём животе, когда я лежал на диване после миссии. Он забирался туда, сворачивался клубочком и начинал урчать, и этот звук был лучше любой медитации. — Ты заметил? — спросила Яна однажды, когда мы пили кофе на кухне, а котята носились по гостиной, охотясь на невидимую добычу. — Что именно? — Ты улыбаешься. Чаще, чем раньше. Я задумался. Она была права. Я не замечал этого, но теперь, когда она сказала, я осознал: я действительно улыбался чаще. Утром, когда просыпался от того, что Хаку лизал моё ухо. Днём, когда Рин пытался забраться на стол и падал, кувыркаясь через голову. Вечером, когда Курой засыпал на моём животе и урчал, как маленький моторчик. — Это всё котята, — сказал я. — Не только. — Она поставила чашку и подошла ко мне, садясь на колени. — Ты изменился за этот год. Стал спокойнее. Теплее. Котята просто... проявили это. Я обнял её за талию и притянул ближе. — Это ты меня изменила. Котята тут ни при чём. — Котята при чём-то. Ты разговариваешь с ними, когда думаешь, что я не слышу. — Неправда. — Правда. Вчера ты сказал Хаку: «Ты мой любимый, только Рин и Курою не говори». Я слышала. Я покраснел. Я, Сатору Годжо, сильнейший маг в истории, покраснел, как школьник, пойманный на списывании. Она засмеялась, целуя меня в лоб. — Не волнуйся. Я Рин сказала то же самое. На третью неделю котята начали проявлять характер. Хаку был авантюристом — он забирался везде, куда мог достать, и однажды я обнаружил его на верхней полке книжного шкафа, куда он забрался, карабкаясь по корешкам. Как он туда попал в свои пять недель от роду, я не знал. Рин был гурманом — он первым бежал к миске, когда я её наполнял, и его требовательное мяуканье могло разбудить весь дом. А Курой, самый тихий, оказался самым изобретательным: он умел прятаться так, что даже мои Шесть Глаз не находили его первые пять секунд. Однажды он залез в мой ботинок, и утром я чуть не раздавил его, обуваясь. — Это опасно, — сказала Яна, когда инцидент с ботинком повторился третий раз за неделю. — Нужно что-то придумать. Я придумал. Теперь, прежде чем обуться, я сканировал обувь на наличие котят. Уровень паранойи достиг новых высот. К концу месяца котята превратились в полноценных членов семьи. Мы с Яной перестали называть их «временными» и начали говорить «наши». Наши котята. Наши маленькие монстры. Наши ночные охотники за пальцами под одеялом. Это случилось постепенно, незаметно — так же, как когда-то она переехала ко мне: сначала зубная щётка, потом сменная одежда, а потом ты уже не представляешь жизни без неё в своей постели. Так же и с котятами: сначала «пусть переночуют», потом «пусть окрепнут», а потом ты уже покупаешь им дорогую когтеточку и споришь, какой корм лучше. — Мы их оставляем? — спросила Яна однажды, сидя на диване с Куроем на коленях. Чёрный котёнок спал, свернувшись калачиком, и его урчание было слышно на всю комнату. Я посмотрел на неё. На то, как она гладит котёнка, как её пальцы нежно касаются его головы, как она улыбается во сне. И понял, что ответ был очевиден с самого начала. С того самого момента, как она принесла коробку в дом и сказала «мы». — Оставляем, — сказал я. — Всех троих. — Даже если они будут царапать мебель? — У меня Бесконечность. — Даже если они будут будить нас по ночам? — Мы уже не спим. Привыкли. — Даже если они вырастут и будут метить территорию? — Кастрируем. Она засмеялась — низко, грудью, тем самым смехом, который всегда заставлял моё сердце биться быстрее. Затем осторожно переложила спящего Куроя на диван, встала и подошла ко мне. Её руки обвили мою шею, а мои — её талию. — Знаешь, Годжо, — сказала она, глядя мне в глаза, — иногда я думаю, что ты не такой уж эгоист, каким хочешь казаться. — Я не эгоист. Я просто очень люблю себя. — И меня. — Тебя — особенно. И котят. Немного. — Лгунишка. Ты их обожаешь. Я слышала, как ты вчера полчаса разговаривал с Хаку, пока думал, что я в душе. Ты рассказывал ему о своей первой миссии. — Ему было интересно! — Ему было пять недель от роду. Он не понимает японский. — Он понимает. У него умные глаза. Она закатила глаза, но я видел — ей нравилось. Ей нравилось, что я люблю этих котят почти так же сильно, как она. Ей нравилось, что наша маленькая семья выросла с двух до пяти существ. И мне это тоже нравилось. Мы поцеловались. Медленно, нежно, без спешки — так, как целуются люди, которые знают, что у них впереди целая жизнь. Где-то на заднем плане Рин гонялся за своим хвостом, Хаку пытался залезть на штору, а Курой продолжал спать, не подозревая о своём счастье. — Я люблю тебя, — сказал я, отстраняясь. — Я знаю, — ответила она с улыбкой. — Ты говоришь это каждый день. — И буду говорить. Всегда Через месяц котята превратились в подростков — угловатых, неуклюжих и ещё более наглых. Хаку наконец покорил штору и теперь сидел на карнизе, глядя на нас сверху вниз с выражением королевского превосходства. Рин отрастил пузо от переедания и теперь больше напоминал пушистый шарик, чем котёнка. Курой, самый маленький, внезапно вымахал и стал почти таким же крупным, как Хаку, но сохранил свой спокойный, меланхоличный нрав. Однажды утром я застал Яну в гостиной с ноутбуком. На экране была открыта страница интернет-магазина — она выбирала домики для кошек. — Что это? — спросил я, вглядываясь в экран. — Домик для Хаку. И для Рина. И для Куроя. — Ты покупаешь им отдельные домики? Мы живём в двухкомнатной квартире! — Значит, будет весело. Через неделю в нашей гостиной стояли три миниатюрных кошачьих домика, соединённых переходами. Я наблюдал, как котята — теперь уже почти взрослые коты — носятся по ним, как по лабиринту, и думал о том, как сильно изменилась моя жизнь за этот год. Год назад я был одиночкой с Бесконечностью в руках и пустотой в сердце. Теперь у меня была женщина, которая не боялась меня, три кота, которые не боялись никого, и ощущение, что я наконец-то дома. Иджичи, когда пришёл с очередным отчётом, замер в дверях, увидев всё это. — Годжо-сан, — осторожно начал он, — у вас... коты? — Мартовские коты, Иджичи. Они приносят удачу. — Они царапают ваш отчёт. — Это их рецензия. Видишь, Хаку не одобряет третий абзац. Исправляй. Иджичи вздохнул. Но коты ему, кажется, понравились. Особенно Курой, который запрыгнул ему на плечо и начал мурлыкать, пока тот пытался читать вслух. Вечером, когда все ушли и улеглись, мы лежали в постели, а трое котов спали у нас в ногах (Хаку), на моей подушке (Рин) и под одеялом (Курой, как обычно, в районе моего живота). Яна положила голову мне на грудь и слушала, как бьётся моё сердце. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, что март — не такой уж плохой месяц. — Это всё? — И о том, что я люблю тебя. И наших котов. И нашу жизнь. — Это много для одного марта. — У меня большое сердце. Она рассмеялась и поцеловала меня. Коты завозились, устраиваясь удобнее. За окном шумел Токио, а здесь, внутри, было тепло, уютно и бесконечно хорошо. Мартовские коты. Моя женщина. Моя Бесконечность. Всё на своих местах.