Мой куратор слишком строг

Ли Хисын считал, что в его работе нет места сантиментам. Отчёты, посещаемость, успеваемость — сухие цифры и факты. Но новенький студент Шим Джеюн умудрялся нарушать эту систему каждый день. То забудет зачётку, то опоздает, потому что «укладка не укладывалась», то засмотрится на облако во время пары. Кстати, за время работы Хисына, это был самый смешной случай.

***

Пара длилась уже почти час. Джеюн поднял большие карие глаза на часы. Ещё полчаса... Парень посмотрел на куратора. Тот объяснял какое-то произведение. Скука. Джеюн задался вопросом, каким ветром его вообще занесло на корейскую литературу. Надо было сказать что-то о температуре и подольше поспать, а не валяться на парте. Брюнет вздохнул и уставился в окно. Мимо пролетало облако, похожее на кота. За ним – камень, после камня очки, а там ещё дальше и дальше. Рассматривая облака Джеюн совершенно забыл о паре. В какой-то момент, когда мимо пролетало облако, похожее на чашку латте, парень ткнул сидящего рядом в локоть. — Смотри, Иджун-хён, облако похоже на чашку латте. Сходим в кафетерий после пары? А то нудно до ужаса... Ответа не последовало. Только тогда Джеюн понял, что Иджун лежит в больнице со сломанной ногой. Кого же он тогда ткнул? Голова лениво, но с интересом и неким предвкушением повернулась. На соседнем стуле сидел никто иной, как их молодой куратор – Ли Хисын. Очки в тонкой оправе он крутил в руке, кажется, ожидая того, когда студент его заметит. — Кёсуним, я вас не заметил... Ага, конечно не заметил. Чуть не уснул под звук его спокойного голоса.

***

Да, это воспоминание накрыло Хисына с головой. Особенно это весело было вспоминать, когда через пять минут "проблемный" ученик должен был влететь в аудиторию. Хисын поправил очки — жест, который выдавал лёгкое раздражение, но только когда он был один. Дверь распахнулась ровно в 14:02, не пять минут, а две — прогресс. — Кёсуним, простите, я... — Опоздали, — перебил Хисын, даже не поднимая головы от стопки отчётов. Джеюн замер у порога, тяжело дыша — видимо, бежал от самого входа. Темный локон выбился из безупречной кудрявой укладки, щека горела румянцем, а под глазом красовалось что-то подозрительно похожее на сонную полоску от подушки. — У меня уважительная причина, — выдохнул Джеюн, делая шаг в аудиторию. — Кот. Соседский. Он застрял на дереве, и я... — Кот, — без интонации повторил Хисын. — Серый, — серьёзно кивнул Джеюн. — Самый глупый в мире. Пришлось снимать. Хисын наконец поднял взгляд. Солнце из высоких окон падало на лицо студента, высвечивая мельчайшие детали: блеск во влажных глазах, родинку на скуле, под глазом, то, как сбивчиво дышит приоткрытый рот. Красивый. Неприлично, непозволительно красивый для того, кто не способен вовремя сдать буквально ничего. — Садитесь, — Хисын голосом указал не на дальнюю парту, как обычно, а на стул рядом со своим столом. — Прогоните материал. Через пятнадцать минут опрос. Джеюн моргнул, явно не ожидая такой близости. Обычно куратор держал дистанцию с математической точностью — ровно метр, даже когда проверял работу через плечо. А сейчас... сейчас кончик его чёрной ручки лег на соседнее сиденье. "Это что-то значит?" — пронеслось в голове Джеюна, пока он послушно опускался на стул. От Хисына пахло — он позволил себе заметить впервые — не академической пылью, а чем-то горьковатым, вроде тёмного шоколада и типографской краски. Запах взрослого. Вкусно. Он просидел следующие десять минут, чувствуя, как кончики ушей горят, и не прочитал ровно ни строчки из раскрытого учебника. Потому что боковым зрением видел, как куратор иногда перебирает свои бумаги и поглаживает тачпад ноутбука. "Вот бы..." — но Джеюн быстро откинул эту дурацкую мысль. Нет-нет-нет, он ведь пришёл исправлять успеваемость, а не пялиться на руки куратора. — Шим Джеюн, — голос Хисына прозвучал спокойнее, чем обычно. — На какой строчке вы сейчас? — На... — Джеюн покосился в книгу. — Третьей? — Я с начала занятия не переворачивал страницу, — Хисын медленно снял очки. Без них его лицо становилось другим — моложе, мягче. В карих глазах отражался свет из окна. — Вы не читаете. — Читаю, — соврал Джеюн, хватаясь за учебник, как утопающий за соломинку. — Просто... вдумчиво. Осмысленно. Хисын не ответил. Только немного сдвинул стул, и Джеюн почувствовал, как колено куратора — случайно? не случайно? — коснулось его ноги под столом. — Тогда ответьте на вопрос. Чем отличается символизм ранних стихов Со Джончжу от поздних? Джеюн судорожно зашелестел страницами, но Хисын накрыл его пальцы своей ладонью. Теплой. Уверенной. На удивление, более мягкой, чем казалось Джеюну. — Без учебника. Голос куратора упал на полтона ниже обычного. И в этом низком, почти интимном тоне не было ничего преподавательского. — Я... — Джеюн сглотнул. — Ничем не отличается? — Хорошо, — вдруг выдохнул Хисын, и это «хорошо» прозвучало слишком горячо для простого одобрения. — Ставлю вам «удовлетворительно». — За правильный ответ? — За смелость. Хисын не убрал руку. Наоборот — провел большим пальцем по костяшкам Джеюна, медленно, так, что у того свело живот. И всё, что ниже живота, тоже. — Кёсуним... — почти беззвучно прошептал Джеюн. — Тихо, — Хисын наклонился ближе. Запах темного шоколада и типографской краски стал осязаемым. — В аудитории камера. Джеюн дернулся, но куратор сжал его запястье — ничего болезненного, просто предупреждение. — Нет, она не работает. Но стены тонкие. — Тогда зачем вы... — Потому что вы, Шим Джеюн, пришли вовремя всего два раза за семестр. Потому что вы забыли зачётку шесть раз. Потому что вы смотрите на меня так, будто я — это нечто, что вам хочется попробовать. Либо нечто, что вам снится уже более недели. Джеюн замер, не дыша. Куратор был так близко, что можно было разглядеть крошечную родинку у края его брови, практически на виске. — И потому, — Хисын отпустил его руку, но не отодвинулся, — что я устал притворяться, будто это меня не заводит. В аудитории повисла тишина. Слышно было только их дыхание — и где-то далеко в коридоре эхом била пара чьих-то шагов.