Мой куратор слишком строг

Тишина в аудитории стала тягучей, как смола, но сладкой, как карамель. Джеюн сглотнул. В горле пересохло. Слова куратора всё ещё звенели в ушах: «...это меня не заводит». — Я… — выдохнул Джеюн, чувствуя, как голос садится. — Я не понимаю. — Прекрасно понимаете, — беззлобно ответил Хисын. Его палец всё ещё лежал на тыльной стороне ладони Джеюна, рисуя круги и непонятные узоры. — Вы всегда всё понимали, Шим Джеюн. Просто ждали, пока я сделаю первый шаг. — Не ждал, — слишком быстро ответил Джеюн и тут же прикусил губу. Хисын усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ. И в этой усмешке не было насмешки — только тёплый намёк по типу «я тебя раскусил». — Тогда докажите, — куратор убрал руку и откинулся на спинку стула, снова становясь недосягаемым. Но только внешне. Потому что в глазах горело что-то тёмное, голодное, совершенно несовместимое с образом строгого преподавателя. — Идите сюда. Хисын коротко кивнул на край своего стола. Джеюн замер. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. «Это неправильно», — пронеслось в голове. «Он твой преподаватель. Твой куратор. Это против всех правил». Но ноги слушались плохо. Или слишком хорошо. Хисын не двигался, только следил за ним из-под полуопущенных ресниц, и этот взгляд был тяжелее любого приказа. — Ближе, — тихо сказал куратор, когда Джеюн остановился в полуметре. Джеюн сделал последний шаг. Теперь он стоял между ног Хисына. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы не выдать себя. Кровь начала потихоньку приливать к щекам и ниже, к самому чувствительному месту. — Боитесь? — спросил Хисын, слегка приподнимая голову. — Нет, — солгал Джеюн, но голос дрогнул. — Хорошо, — Хисын коснулся его бедра. Легко, кончиками пальцев, вопросом. — Потому что бояться нечего. Я не кусаюсь. — А если я попрошу? — вырвалось у Джеюна прежде, чем он успел подумать. — Тогда, — Хисын рывком подтолкнул Джеюна к парте, заставляя того упереться ладонями в стол, — тогда, Шим Джеюн, вы пожалеете, что вообще пришли сегодня на пару. Хисын поцеловал младшего первым. Не нежно, не осторожно — с напором, с голодом. Хисын вцепился в затылок Джеюна, притягивая ближе, глубже, и Джеюн выдохнул этот поцелуй прямо ему в рот — скулёжно, потерянно, как щеночек. — Кёсуним… — прошептал он между вдохами. — Хисын, — поправил тот, кусая его нижнюю губу. — Сейчас я для тебя не кёсуним. Он надавил на плечи Джеюна, прижимая его спиной к столу. Бумаги, ручки, стопка отчётов — всё перемешалось, а что-то полетело на пол с шорохом и стуком. Джеюн охнул, когда лопатки коснулись прохладной деревянной поверхности. — Смотри на меня, — приказал Хисын, нависая сверху. — Не закрывай глаза. Джеюн послушно распахнул ресницы. В них стояли слёзы — от напряжения, от желания, от быстротечности событий. Хисын провёл ладонью по его груди, медленно расстёгивая пуговицы рубашки. Одну. Вторую. Третью. Джеюн тихо простонал и выгнулся навстречу, когда прохладные пальцы коснулись горячей ключицы. — Тихо, — напомнил Хисын, хотя в аудитории не было ни души. — Тихо, Джеюн. — Я не могу, — выдохнул тот, когда Хисын наклонился и провёл языком по его ключице. — Значит, потерпишь, — в голосе куратора не осталось и следа прежней сдержанности. Только жёсткость, почти собственничество. — Или потом будешь отрабатывать каждый лишний звук. Джеюн закусил губу до боли, когда Хисын, не торопясь, расстегнул ремень на его джинсах. Металлическая пряжка звякнула слишком громко в тишине. Потом звук молнии. Шорох ткани, спускаемой с бёдер. — Такой чувствительный, — Хисын провёл большим пальцем по внутренней стороне бедра, и Джеюн вздрогнул всем телом. — Интересно, ты всегда такой? Или только со мной? — Только… — Джеюн выгнулся, когда пальцы Хисына обхватили его через ткань боксеров. — Только с вами. — С тобой, — снова поправил Хисын, но на этот раз мягче. Он наклонился и поцеловал Джеюна в закрытый глаз. — Доверься мне. Джеюн откинул голову назад, слабо ударяясь затылком о столешницу, и позволил Хисыну делать с собой всё, что угодно. Снимать с себя остатки одежды. Раздвигать ноги шире. В это же время Хисын второй рукой рылся в ящике стола. — Боже, — Джеюн тихо усмехнулся. — Откуда у куратора в столе лубрикант? — У дальновидного куратора, — поправил Хисын и щёлкнул крышкой тюбика. — Который уже месяц знает, что рано или поздно прижмёт тебя к этой парте. Пальцы, пахнущие учебниками и лёгкой химией смазки, скользнули внутрь. Джеюн вцепился в край стола и закусил собственную ладонь, чтобы не закричать. Один палец. Второй. Хисын двигался мучительно медленно и точно, раздвигая, растягивая, касаясь каждой внутренней стенки. — Кёсу... хён... — выдохнул Джеюн сквозь пальцы. — Ах... Блять... Хватит. Я сейчас кончу просто от этого. Ах… — вырвалось у него прежде, чем он успел заткнуться. Хисын накрыл его рот ладонью. — Тише, — прошептал он прямо в ухо, вводя палецы осторожно, медленно. — Терпи, мой хороший. Больно? — Нет, — выдохнул Джеюн сквозь пальцы. — Нет, просто… много. Непривычно... Хисын издал звук — что-то среднее между смехом и вздохом, — и осторожно поцеловал его в висок. — Ты справляешься. Он растягивал его не торопясь, с пугающим терпением, и Джеюн постепенно начал расслабляться. Дышать глубже. Подаваться навстречу. — Достаточно, — прошептал он, когда внутри всё горело уже не от боли, а от неудовлетворения. — Хисын-хён, пожалуйста, достаточно. Куратор посмотрел ему в глаза. Долго. Пристально. Что-то ища, проверяя. — Если будет больно — скажи. — Скажу, — кивнул Джеюн, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. — Просто уже… Хисын кивнул. Он достал из кармана презерватив — Джеюн снова поразился предусмотрительности — и, не глядя, разорвал упаковку зубами. Джеюн наблюдал за тем, как куратор натягивает резинку на себя, и у него перехватило дыхание. Потому что Хисын был… крупным. Больше, чем Джеюн ожидал. Идеально, пугающе крупным. — Смотри на меня, — повторил Хисын, устраиваясь между его разведённых бёдер. — Не закрывай глаза. Джеюн вцепился в его плечи, когда тот начал входить. Медленно. До одури медленно. Сантиметр за сантиметром, давая Джеюну время привыкнуть, выдохнуть, не закричать. — Тш-ш-ш, — Хисын провёл ладонью по его животу, успокаивая. — Я здесь. Всё хорошо... Джеюн тяжело задышал, зажмуриваясь, потому что сил смотреть уже не было. Внутри всё горело идеальным, болезненным, необходимым так давно жаром. — Открой глаза, — ладонь Хисына легла на щеку. — Я сказал — смотри. Джеюн с трудом разлепил веки. Сверху, в золотистом свете послеполуденного солнца, Хисын выглядел нереальным: разметавшиеся каштановые волосы, раскрасневшиеся скулы, влажные губы. Не куратор. Не преподаватель. Просто мужчина, который наконец получил то, чего давно хотел. — Хорошо, — прошептал Хисын, когда вошёл до конца. — Хорошо, Джеюн. Ты молодец. Такой узкий... Джеюн судорожно выдохнул. Боль отступила, оставляя после себя тупую пульсацию и невероятное, дурманящее чувство наполненности. — Можешь двигаться, — попросил он, царапая ногтями плечи Хисына. — Пожалуйста. И Хисын двинулся. Сначала плавно, почти ласково. Раскачиваясь в ритме, который заставлял Джеюна вцепляться в него сильнее и сильнее. Студент кусал губы, пытаясь сдержать стоны, но с каждым толчком это становилось всё сложнее. — Кёсуним, — простонал он, когда Хисын попал особенно глубоко. — Что я сказал про «кёсуним»? — Хисын толкнулся сильнее, и столешница жалобно скрипнула. — Хисын-хён, — выдохнул Джеюн, выгибаясь дугой. — Пожалуйста, быстрее. — Просишь — получай. Хисын поймал его за шею, заставляя запрокинуть голову, и вошёл в него так глубоко, как только позволяло тело. Джеюн застонал — коротко, сдавленно, и тут же зажал себе рот ладонью. — Не надо, — прорычал Хисын, отдирая его руку. — Не прячься. Хочу слышать твои стоны. — Я не могу, — всхлипнул Джеюн. — Стены… — К чёрту эти стены. Хисын накрыл его губы поцелуем — грязным, влажным, заглушающим любые звуки. И продолжил двигаться. Быстрее. Жёстче. Толчки стали короче, глубже, и Джеюн понял, что сейчас сорвётся. — Я сейчас, — выдохнул он в губы Хисыну. — Хён, я сейчас… — Давай, — приказал Хисын, и его голос дрогнул впервые за всё время. — Кончай со мной. Джеюн кончил первым — с тихим, протяжным стоном, изливаясь себе на живот и на рубашку Хисына. Его тело свело судорогой, и он почувствовал, как Хисын внутри него стал зарываться глубже, жёстче, ещё несколько толчков — и куратор замер, выдыхая его имя сдавленным, хриплым шёпотом. — Джеюн… Чёрт… Джеюн… Они замерли так на несколько секунд, тяжело дыша в унисон. Потом Хисын осторожно вышел из него, снимая презерватив и завязывая узлом. Джеюн попытался сесть, но руки дрожали, зад слегка болел, и младший снова упал на столешницу. — Не двигайся, — тихо сказал Хисын, возвращаясь к нему с влажными салфетками. Джеюн молча смотрел, как его куратор — его преподаватель — аккуратно вытирает его живот, бёдра, внутреннюю сторону бёдер. Так нежно, словно он касался чего-то хрупкого и бесценного. — Вы… — начал Джеюн и запнулся. — Что? — Хисын остановился, поднимая взгляд. — Мы сделаем это снова? Тишина повисла в аудитории. Хисын медленно выпрямился. Посмотрел на Джеюна — растрёпанного, разбитого, с красными губами и влажными глазами — и вдруг улыбнулся. — Шим Джеюн, — сказал он своим обычным спокойным голосом, но в глазах танцевали чёртики. — Вы снова не сдали отчёт. Придётся остаться после занятий. Джеюн моргнул. А потом рассмеялся — тихо, счастливо, светло, не в силах остановиться. — Тогда, — он сел, всё ещё дрожащий, и потянулся к Хисыну за поцелуем, — мне придётся не сдавать отчёты как можно чаще. Дальше Хисын не дал ему сказать ни слова. Он подхватил Джеюна под бёдра — тот охнул от неожиданности, обхватывая ногами талию куратора, — и перенёс на преподавательский стул, стоящий совершенно в другой части аудитории (кажется, его оттолкнули, когда жар занял всю голову). — Ты сказал, что хочешь чаще, — проговорил Хисын, уже расстёгивая его джинсы заново. — Я дам тебе эту возможность. Прямо сейчас. — Но мы же только что... — Джеюн сбивчиво дышал, чувствуя, как внутри всё сжимается от нового, неожиданного возбуждения. — Я ещё не закончил, — ответил Хисын, опускаясь на колени. У Джеюна перехватило дыхание, когда горячий рот куратора коснулся его чувствительной головки. Язык провёл по влажной от недавней спермы коже — и мир сузился до этих губ, до этого рта, до того, как умело и жадно Хисын брал его в себя. — Хисын-хён... — простонал Джеюн, вцепляясь в каштановые волосы. — Ах... чёрт... как вы... Хисын снова взял его в рот — глубже, ритмичнее, заставляя Джеюна выгибаться на стуле и тихо поскуливать. Одна рука Хисына сжимала его бедро, вторая — скользнула назад, туда, где ещё было влажно и горячо после первого раза. — Не сдерживайся, — прозвучало глухо. — Кончи мне в рот. Джеюну не понадобилось много времени. Он кончил с тихим, сорванным «хён!» — кончил так сильно, что ноги свело судорогой, а перед глазами поплыли белые круги. Хисын проглотил всё. Поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на Джеюна — растрёпанного, мокрого. В конце концов, сантиментам иногда действительно есть место в его работе.