Life is strange. Эффект Мёбиуса

Тьма раскололась от вспышки чистой, невыносимой агонии. Доктор Игнасио Мёбиус, один из величайших (и, как шептались некоторые завистливые коллеги-мозги в банках, самых безумных) умов Большой Горы, попытался закричать. Вместо привычного металлического скрежета вокодера из горла вырвался хриплый, влажный стон. Горло? Влажный? Он распахнул глаза, и сетчатку резанул тусклый, но совершенно непривычный свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь жалюзи. Голова раскалывалась так, словно разъяренный Коготь Смерти-альфа решил использовать череп Игнасио в качестве любимой жевательной игрушки, методично вминая кость в мозг. Эксперимент по квантовому переносу сознания совершенно очевидно пошел по пизде. Мёбиус попытался поднять манипулятор, чтобы потереть оптический сенсор, но вместо холодного металла перед его затуманенным взором оказалась рука. Настоящая. Человеческая. С пятью пальцами, обтянутыми бледной, молодой кожей, под которой бился пульс. — Твою же мать, во имя святой радиации… — прохрипел он, садясь на узкой кровати. Голос ломался. Он был высоким, подростковым. Не чужим, но давно забытым. Каждое движение отдавалось пульсацией в висках. Игнасио сбросил с себя тонкое одеяло и, пошатываясь, как перебравший «Ядер-Колы» с виски старатель, двинулся к зеркалу, висящему на дверце шкафа. Оттуда на него смотрел подросток. Лет шестнадцать, не больше. Растрепанные темные волосы, бледное от шока лицо, расширенные зрачки. Мозг Игнасио, привыкший обрабатывать петабайты данных в секунду, сейчас буксовал, пытаясь синхронизироваться с органической нейронной сетью этого тела. И чем дольше он смотрел, тем больше воспоминаний, не принадлежавших гению из Пустоши, всплывало на поверхность. Его звали Игнасио Мёбиус. Абсолютный, стопроцентный тезка. Только этому Игнасио было шестнадцать, он был студентом элитной академии Блэквелл, и его главным достижением в жизни было умение не отсвечивать. — Так, спокойно, доктор, — пробормотал он, хватаясь за край раковины в примыкающей ванной комнате. — Дыши. Дыши. Осознание этого факта ударило его не хуже разряда плазменной винтовки. Он дышал. Он чувствовал, как грудная клетка расширяется, наполняя легкие прохладным, подозрительно чистым воздухом. Он чувствовал запах дешевого мыла, пыли и влажности. После двух столетий пребывания в биогеле, где единственным источником чувств были электронные датчики, обрушившийся на него шквал запахов, тактильных ощущений и вкуса во рту буквально опьянял. Это было восхитительно. Это было пугающе. Но сначала — разобраться с болью. Повинуясь мышечной памяти носителя, Игнасио выдвинул ящик тумбочки. Никаких ментатов. Никакого баффаута или стимуляторов. Только белая пластиковая баночка с надписью «Аспирин». — Примитивная химия, — фыркнул гений, вытряхивая на ладонь сразу четыре таблетки. Он закинул их в рот и запил водой прямо из-под крана, даже не задумываясь о том, что она не прокипячена и не очищена от рад-частиц. Через пятнадцать минут химикаты начали действовать. Тиски, сжимавшие череп, немного ослабли, позволив Игнасио оглядеться более осмысленно. Комната в мужском общежитии. Узкая кровать, постеры каких-то неизвестных ему музыкальных групп, шкаф. На столе покоилось устройство, привлекшее его внимание. Компьютер. Но какой! Тонкий, как пластина брони, изящный, без огромных лучевых трубок и гудящих блоков питания. Игнасио провел пальцами по крышке ноутбука, откинул её и уставился на яркий, плоский экран. — Надо же… — прошептал он, чувствуя укол искреннего восхищения. — Хоть в чем-то эти дикари преуспели. Никаких перфокарт. Никакого свечения вакуумных ламп. Пока операционная система загружалась, доктор окончательно разобрался с «базой данных» своего нового тела. Итак, Игнасио Мёбиус-младший. Родители сказочно богаты, искренне любят своего отпрыска, но появляются в его жизни реже, чем комета Галлея — их банковские счета требуют круглосуточного внимания. В Блэквелл он перевелся только в этом году весной. Друзей нет. Девушки нет. Врагов, в общем-то, тоже нет — идеальная серая мышь. Это было просто подарком судьбы. Никто в этом заведении особо не знал, каким Игнасио был «до». А значит, никто не заметит, что место затюканного подростка занял гениальный ученый из параллельной реальности, прошедший через ядерный апокалипсис. Хотя, если и заметят можно списать на переходный возраст. Почувствовал ли он укол совести за то, что стер или подавил личность настоящего владельца тела? Игнасио усмехнулся, глядя на свои новые руки. Совесть? Какая чушь. Он проводил лоботомию живым людям. Он скрещивал койотов со змеями, создавая тварей, от которых стыла кровь в жилах. Он вырезал мозг Курьера, в конце концов! И все это во имя великой цели — победы над коммунистическим Китаем и защиты свободного мира. Захват одного пубертатного разума — это даже не сопутствующий ущерб, это статистическая погрешность. На правом нижнем углу экрана ноутбука светились цифры: 1 сентября 2012 года. Суббота. — Отлично, — хищно оскалился Мёбиус. Суббота означала, что до начала занятий и неизбежных социальных контактов у него есть два полноценных дня. Время на адаптацию. — Я — один из ведущих умов своего столетия. Я пережил ядерную бомбардировку, будучи плавающим в банке мозгом на роботизированном шасси. Пережить какую-то там элитную школу? Ха! Но для начала нужно было понять, где он оказался. Это явно была не Столичная Пустошь и не Мохаве. Здесь не пахло пеплом, а за окном зеленели деревья, не тронутые радиационными бурями. Используя браузер, Игнасио с жадностью голодного гуля накинулся на информацию. Википедия (потрясающая концепция открытой базы знаний!) стала его окном в этот мир. Час за часом он читал, и его брови ползли всё выше. История здесь совершила невероятный, абсурдный кульбит. После Второй мировой войны они... остановились. Да, они сбросили бомбы на Японию, но потом? Никакой одержимости атомом. Никакой миниатюризации ядерных реакторов. Никаких роботов «Мистер Помощник» в каждом доме. Вместо этого они ушли в создание кремниевых микрочипов и интернета. — Капец... — выдохнул Игнасио, откидываясь на спинку стула. — Как они вообще здесь живут?! Без микроядерных батарей? Без лазерного оружия? Этот мир был хрупким. Чистым, нетронутым огнем ядерного очищения, но до смешного наивным. И всё же, возможность чувствовать, как по венам бежит горячая кровь, а не охлаждающая жидкость, сводила с ума. Желудок издал громкий, требовательный рык. Ощущение голода! Настоящего, физиологического голода! Игнасио расхохотался в голос, пугая тишину пустой комнаты. — Пора исследовать эту реальность эмпирическим путем, — резюмировал он. Переодевшись в чистую одежду (которая, к его удивлению, не была сделана из довоенного асбеста), он сунул в карман бумажник с кредитными картами и взял со стола ключи. Брелок звякнул в руке. Машина. У него была своя машина. Но радость длилась недолго. В памяти всплыли характеристики автомобиля. — Бензин?! — оскорбленно воскликнул Игнасио, воздевая руки к потолку. — Серьезно?! Вы, дикари, сжигаете остатки мертвых доисторических ящериц, чтобы передвигаться?! За что мне это, о Великий Атом?! Продолжая ворчать об эффективности двигателей внутреннего сгорания по сравнению с ядерными реакторами, доктор Игнасио Мёбиус решительно толкнул дверь своей комнаты и шагнул в коридор мужского общежития академии Блэквелл. Аркадия Бэй даже не подозревала, какой именно шторм только что зародился в её границах. И это было явно не торнадо. Бекон, припой и эхо грядущего шторма Аркадия Бэй оказалась до одури тихим местом. Настолько тихим, что эта пасторальная безмятежность заставляла паранойю, взращенную десятилетиями жизни в радиоактивном аду, бить в набат. Пока Игнасио вел свой внедорожник по извилистым дорогам (искренне проклиная неэффективность бензинового двигателя при каждом нажатии на педаль газа), он с жадностью впитывал окружающий мир. Густые зеленые леса, отвесные скалы, с которых открывался вид на залив, свинцовые волны океана, с шумом разбивающиеся о берег. Никаких мутировавших тварей. Никаких рейдеров, готовых содрать с тебя кожу за крышку от ядер-колы. Воздух пах солью, соснами и... покоем. Его путь завершился у неоновой вывески, гласившей: «Два Кита». Звякнул дверной колокольчик, и Игнасио шагнул внутрь. Закусочная ударила по его новым, непривычно острым рецепторам смесью запахов: жареного масла, крепкого кофе, сладких сиропов и старого винила. Интерьер до боли напоминал довоенные забегаловки, голограммы которых он так часто воссоздавал в Большой Горе, чтобы не сойти с ума от одиночества. Красные дермантиновые диванчики, хромированные стойки, выцветшие фотографии на стенах. Все было точно таким же... за исключением людей. Они не были прозрачными проекциями. Они были живыми. Мёбиус занял угловой столик, чувствуя себя так, словно попал в музейный экспонат. Официантка — приветливая женщина средних лет с бейджиком «Джойс» — приняла заказ у странно притихшего подростка. Когда перед ним поставили тарелку с яичницей, толстыми ломтиками бекона и стопкой панкейков, залитых кленовым сиропом, гениальный мозг на мгновение отключился, уступив место первобытным инстинктам плоти. Святая радиация, как же это вкусно. Это была не безвкусная питательная паста и не консервированное мясо сомнительного происхождения сроком годности в двести лет. Каждый кусок хрустящего бекона был симфонией вкуса, каждая капля сиропа — взрывом эндорфинов. Игнасио ел с таким упоением, словно это была его последняя трапеза перед казнью. Он запивал еду обжигающим, черным как мазут кофе, и чувствовал, как по жилам разливается тепло. Оставив под пустой чашкой двадцатидолларовую купюру — щедрые чаевые, учитывая, что деньги были не его, а «родительские», — Игнасио вышел на улицу, щурясь от солнца. На секунду в его голове мелькнула соблазнительная мысль: А может, просто жить? Бросить все эти научные изыскания, забыть о коммунистической угрозе, о Братстве Стали, о супермутантах. Стать обычным богатым подростком. Покупать комиксы, клеить девчонок, жрать бекон каждый день. Но доктор Игнасио Мёбиус не был бы собой, если бы позволил праздности победить научный зуд. — Ни один квантовый перенос не происходит «просто так», — пробормотал он себе под нос, садясь за руль. — Я не выбирал эти координаты. Меня сюда вытянуло. Вопрос: что послужило магнитом? Эта теория не давала ему покоя. Чтобы прорвать ткань реальности и перетащить его сознание сюда, потребовался бы всплеск энергии, сопоставимый с подрывом мини-ядерного заряда. И этот след должен был остаться. Остаток субботы превратился в хаотичный, маниакальный шопинг. Игнасио объездил все строительные магазины, радиорынки и барахолки Аркадии Бэй. Он скупал всё: медные катушки, транзисторы, осциллографы, старые радиоприемники, паяльники, мотки проводов и литиевые батареи. Местные продавцы лишь удивленно поднимали брови, глядя, как щуплый школьник загружает багажник машины грудой «техномусора». К вечеру субботы его комната в общежитии напоминала логово обезумевшего инженера. Игнасио работал запоем. Его молодые, не изуродованные артритом и радиацией пальцы оказались поразительно ловкими. Он потрошил купленную технику, перепаивал платы, соединял несоединимое. Он матерился сквозь зубы на «варварские, каменные технологии» 2012 года, но его гений находил обходные пути. Глубокой ночью на его столе покоился Универсальный Сканер Мёбиуса (модель «Аркадия-1»). Внешне это был уродливый гибрид портативного телевизора, рации и микроволновки, перемотанный синей изолентой. Но начинка была способна улавливать возмущения электромагнитного, радиационного и, что самое главное, темпорального фонов. Воскресное утро началось не с кофе, а с пронзительного, зудящего писка. Игнасио подскочил на кровати. Сканер, оставленный включенным на подоконнике, мигал красным диодом. Экран осциллографа сходил с ума, рисуя неровные синусоиды. Мёбиус бросился к прибору, его глаза лихорадочно бегали по шкалам самодельных датчиков. — Аномалия... — выдохнул он, не веря своим глазам. — И судя по частоте резонанса... это темпоральная сигнатура. Кто-то или что-то искривляет здесь время! Схватив сканер (который оказался довольно тяжелым), он выбежал из комнаты. Устройство вело его, как собака-ищейка, реагируя на невидимый след в ткани мироздания. Игнасио крался по пустым коридорам Блэквелла, пока прибор не привел его к источнику. Стрелка датчика уперлась в красную зону. Игнасио поднял взгляд от экрана. Женский туалет. Он моргнул. — Серьезно? Эпицентр пространственно-временного парадокса находится в сортире для малолетних самок приматов? — прошептал он, чувствуя себя немного оскорбленным. Фон здесь был слабым, как остаточная радиация после давнего взрыва. Это было лишь «эхо». Почесав затылок, Игнасио сделал пометку в блокноте и решил расширить радиус поиска. Ближе к полудню сканер вывел его за пределы кампуса. Сигнал становился все сильнее, настойчивее, пока внедорожник Игнасио не остановился у подножия холма, на вершине которого возвышался старый маяк Аркадии Бэй. Ветер здесь дул с океана, трепля волосы подростка, пока он карабкался по тропинке наверх. Чем выше он поднимался, тем сильнее трясся сканер в его руках. У самого подножия маяка устройство издало звук, похожий на визг умирающего робота, и из вентиляционных отверстий прибора пошел легкий дымок. — Твою мать, датчики горят! — рявкнул Игнасио, спешно выкручивая тумблер чувствительности на минимум. Он сел на холодную траву, глядя на показания, и почувствовал, как по спине пробежал первобытный холодок. Радиационный фон был в норме. Электромагнитный тоже. Но темпоральный... Время здесь словно завязали в тугой, пульсирующий узел. Но самое жуткое было не в силе аномалии. Игнасио, будучи экспертом в области квантовой механики, быстро распознал природу сигналов. Прибор ловил не только остаточные следы прошлого. Он улавливал квантовые частицы, чья траектория распада указывала на обратный вектор времени. — Этого не может быть, — прошептал Мёбиус, глядя на бушующий внизу океан. — Сканер ловит события... которые еще не произошли. Время в Аркадии Бэй не просто текло вперед. Оно схлопывалось, переписывалось, наслаивалось само на себя. Кто-то здесь обладал властью отматывать реальность, как дешевую магнитофонную кассету. Игнасио сжал кулаки. Вся его показная расслабленность улетучилась. Вопрос был не в том, кто так грубо и безрассудно играл с фундаментальными законами Вселенной. Вопрос был в другом. Зачем? И какую цену за этот Армагеддон заплатит этот милый, пахнущий соснами городок? Искры, лоботомиты и клятва мести Воскресный полдень выдался обманчиво безмятежным. Солнечные зайчики весело плясали на поверхности воды в фонтане внутреннего двора Блэквелла, словно насмехаясь над мрачными мыслями, роившимися в голове доктора Мёбиуса. Игнасио сидел за деревянным столиком, сгорбившись над пухлым блокнотом. В его руках с лихорадочной скоростью летал карандаш, покрывая страницы трехмерными графиками квантовых флуктуаций и сложными расчетами темпоральных векторов. Мозг гения из Пустоши, запертый в черепной коробке шестнадцатилетнего юноши, работал на износ, пытаясь осмыслить утренние показания сканера. Кто-то играл со временем. И этот кто-то неизбежно должен был спровоцировать эффект бабочки колоссальных масштабов. Тень упала на страницы блокнота, перекрыв расчеты. Игнасио раздраженно поднял взгляд. Напротив него, бесцеремонно плюхнувшись на скамейку, сидела Стеф Гингрич. Девушка в неизменной шапке-бини, с ярким макияжем глаз и аурой человека, который проводит слишком много времени в подвалах за играми в D&D. Память носителя услужливо подкинула доктору информацию: Стеф была одной из немногих, кто не издевался над прежним Игнасио, периодически обращаясь к нему за технической помощью. — Хей, Мёбиус, — начала она, барабаня пальцами с черным лаком по столешнице. Вид у нее был взмыленный. — Срочно нужны твои гениальные мозги. У нас в театральном кружке оборудование накрылось медным тазом прямо посреди прогона. Звуковой пульт сдох, света нет. Я, конечно, не из семейства Прескоттов, золотом не гажу, но мы всем драмкружком скинемся, если сможешь это дерьмо починить. Спектакль на носу. Игнасио медленно моргнул, переключаясь с мыслей о разрыве пространственно-временного континуума на банальные проблемы школьной самодеятельности. — Я и за бесплатно могу, — равнодушно отозвался он, захлопывая блокнот. — Один черт, скучно. Пытаюсь тут понять, что за Армагеддон накроет нас всех в ближайшем будущем, и как от него спастись. Повисла неловкая пауза. Стеф замерла, ее рука с зависшими над столом пальцами так и осталась в воздухе. Она непонимающе уставилась на парня, который обычно не мог связать и двух слов, не заикаясь. — Эээ… что? — только и смогла выдавить она. — Какой еще Армагеддон? Мёбиус, ты переиграл в фоллаут? Доктор мысленно чертыхнулся. Осторожнее, гений. Эти приматы не готовы к правде о ткани бытия. — Да так, мысли вслух, — Игнасио небрежно отмахнулся, вставая из-за стола и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Метафора о бренности бытия и грядущих экзаменах. Веди, показывай, что там у вас опять сгорело. В помещении драмкружка пахло пылью, канифолью и паленой проводкой. Игнасио стоял на коленях перед вскрытым коммутационным блоком театрального пульта, орудуя отверткой и кусачками с такой скоростью, что они казались размытыми пятнами. — Как, мать вашу, это вообще можно было сломать?! — возмущался Игнасио, вытаскивая обугленный кусок платы, который когда-то был усилителем. — Вы что, залили его кислотой? Или пытались запитать от него ядерный реактор? Бабуины, блин! Нет, хуже. Лоботомиты с атрофированными манипуляторами! Вы же просто замкнули фазы! Стеф, стоявшая рядом, только виновато пожимала плечами, пораженно наблюдая за тем, как местный тихоня изрыгает проклятия на смеси технического жаргона и какой-то дикой псевдонаучной брани. В этот момент двери зала распахнулись. Внутрь скользнула Рэйчел Эмбер — признанная королева Блэквелла, грациозная, яркая, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала. В руке она держала банку вишневой колы. — Это всё Прескотт, — бросила Рэйчел на ходу, грациозно усаживаясь на край сцены. — Этот придурок умудрился споткнуться о провода, когда тащил свои драгоценные софиты. Упал прямо на стойку. Услышав фамилию «Прескотт», Игнасио замер. В его разуме вспыхнули чужие воспоминания: унижения, издевки, насмешки, толчки в коридоре. Нейтан Прескотт. Избалованный ублюдок, возомнивший себя богом этого крошечного мирка просто потому, что у его папаши был толстый кошелек. Ах, Нейтан... Игнасио хищно улыбнулся, не отрываясь от спайки контактов. Ты даже не представляешь, с каким древним и злобным разумом ты теперь делишь кислород. — И самое странное, — задумчиво протянула Стеф, глядя на Рэйчел, — он после этого извинился. Нейтан. Прескотт. Извинился! Я думала, небо на землю рухнет. Он выглядел каким-то... дерганым. — Видимо, препараты не те подобрал, — фыркнул Игнасио. Он откусил лишний провод зубами (Стеф поморщилась) и закрутил последний винт на корпусе. — Ладно. Я этому бабуину устрою позже веселую жизнь. Извинениями он не отделается. Он поднялся, отряхивая колени, и его глаза опасно блеснули в полумраке зала. — Скажем так, — зловеще протянул Мёбиус, — в ближайшем будущем его любимое оборудование начнет жить своей, очень насыщенной и независимой от него жизнью. Я покажу ему, что такое настоящий технологический полтергейст. На сцене раздался приглушенный кашель. Рэйчел, делавшая в этот момент глоток, поперхнулась колой и теперь пыталась откашляться, вытирая губы тыльной стороной ладони. Она с неподдельным интересом и легкой опаской уставилась на Игнасио. — Так, я закончил, — доктор щелкнул главным тумблером. Сцена мгновенно залилась ярким светом, а из динамиков с легким шипением полился чистый фоновый звук. — Работать будет как часы, — строго добавил Игнасио, тыча отверткой в сторону Стеф. — Только, ради всего святого и радиоактивного, прошу: не роняйте на него мусор, не проливайте свои примитивные сладкие жидкости и держите Прескотта на расстоянии пушечного выстрела. Стеф, всё еще пребывающая в легком шоке от скорости ремонта и напора парня, медленно кивнула. — Любишь ты Прескоттов, однако, — усмехнулась она, забирая у него инструменты. — Пфф… — только и выдал Игнасио, презрительно скривив губы. В этом звуке было столько высокомерия, сколько не смог бы выдать ни один аристократ старого мира. Он развернулся на каблуках, собираясь уходить. Мозг уже переключился на планирование диверсии. Ему нужен был удаленный доступ. Ему нужен был скрипт. Ему нужен был троян, который превратит жизнь Нейтана в параноидальный ад. — Ладно, я пойду, — бросил Игнасио через плечо, уже на ходу погружаясь в свои мысли. — Мне еще надо месть придумать. Точнее, спроектировать кое-что интересное... Дверь за ним захлопнулась, оставив девушек в тишине гудящего театрального зала. Рэйчел спрыгнула со сцены, провожая взглядом закрывшуюся дверь. В её глазах, обычно скрывающих легкую скуку, плескалось откровенное любопытство. — Он изменился, — тихо, но уверенно констатировала Рэйчел. — Сильно. Словно... кто-то другой в его теле. Стеф задумчиво поправила бини на голове. — Вижу, — ответила она, глядя на идеально работающий пульт. — И знаешь... мне этот новый Мёбиус пугает до чертиков, но... черт возьми, он мне нравится гораздо больше старого. Цифровой полтергейст, ржавчина и петля бабочки Понедельник, 3 сентября, выдался для Блэквелла поистине незабываемым. Если до этого дня Нейтан Прескотт считал, что весь мир вертится вокруг него, то теперь мир начал вращаться исключительно для того, чтобы вывернуть его наизнанку. «Веселая жизнь», обещанная доктором Мёбиусом, стартовала ровно в 8:00. Началось все с малого. Смартфон Нейтана, эталон статуса и последних технологий, внезапно обзавелся собственным разумом. Прямо посреди коридора, на глазах у доброй половины студенческого кампуса, девайс в кармане Прескотта вдруг заголосил на максимальной громкости. И это был не модный инди-рок или хип-хоп, а жуткая, искаженная помехами запись старой довоенной рекламы чистящего средства «Абраксо», перемежающаяся маниакальным механическим смехом. Нейтан в панике выхватил телефон, его пальцы судорожно били по экрану, но сенсор не реагировал. Вместо обоев с логотипом клуба «Циклон» на дисплее мерцала издевательски-красная надпись: «ОБНАРУЖЕН НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ИНТЕЛЛЕКТА. ИНИЦИАЦИЯ ПРОТОКОЛА ЛОБОТОМИИ». Затем телефон начал самопроизвольно отправлять сообщения. Каждому контакту в записной книжке. Виктории Чейз ушла серия пиксельных изображений мусорных баков. Ректору Уэллсу — поэма из матерных слов на латыни (Игнасио слегка увлекся, вспоминая классическое образование). А случайным студентам в радиусе досягаемости Bluetooth прилетали жуткие шепотки в наушники. Но апофеоз технологического возмездия наступил на первом уроке Марка Джефферсона. Прославленный фотограф, как всегда, вальяжно расхаживал перед доской, вещая о светотени, композиции и захвате момента, когда на парте побледневшего Нейтана ожил его дорогущий ноутбук. Кулер взвыл так, словно турбина реактивного самолета готовилась к взлету. Экран вспыхнул ослепительно белым светом, перекрывая проектор Джефферсона, и на всю аудиторию раздался оглушительный, синтезированный голос: — ВНИМАНИЕ! ЗАФИКСИРОВАНА ПАРАЗИТИРУЮЩАЯ ФОРМА ЖИЗНИ. ИМЯ: НЕЙТАН ПРЕСКОТТ. ПОЛЕЗНОСТЬ ДЛЯ ОБЩЕСТВА: НОЛЬ ЦЕЛЫХ, НОЛЬ ДЕСЯТЫХ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ УТИЛИЗАЦИЯ. Джефферсон поперхнулся своей речью. Его всегда идеально уложенная челка сбилась набок, а лицо исказила гримаса раздражения, сквозь которую проглядывало что-то холодное и темное. — Нейтан, — процедил преподаватель, — выключи это немедленно. Это не смешно. — Я не могу! Он... он не слушается! — визжал Прескотт, отчаянно дергая шнур питания и пытаясь выломать батарею. В этот момент из динамиков ноутбука полилась оглушительная какофония: смесь криков спаривающихся браминов и сирен ядерной тревоги. Аудитория взорвалась хохотом. Кто-то уже снимал происходящее на видео. Золотой мальчик Блэквелла краснел, бледнел, потел и, в конце концов, с позором выбежал из класса, оставив воющий кусок пластика и металла на столе. В это же время в сотнях миль от Аркадии Бэй, в стерильно-чистом, холодном офисе, Шон Прескотт смотрел на экран своего смартфона. Его сын прислал ему уже двадцать четвертое сообщение за утро. Текст представлял собой параноидальный бред: «Папа, машины следят за мной! Они читают мои мысли! Мой телефон назвал меня лоботомитом! Спаси меня, они лезут в мой мозг!» Шон медленно отложил телефон на полированный дубовый стол и потер переносицу. Ни капли сочувствия не отразилось на его жестком, как гранит, лице. Только холодный, прагматичный расчет. «Наркотики», — сухо подумал он. — «Или шизофрения по материнской линии наконец-то дала о себе знать. Очередной скандал. Возможно, психушка — не такая уж плохая идея. Запрем его в элитной клинике в Швейцарии на пару лет, пока акции не стабилизируются». Свалка «Американская Ржавчина» Сладковатый, густой дым дешевой травки лениво поднимался в осеннее небо. Хлоя Прайс и Рэйчел Эмбер лежали на помятом бампере старого пикапа, чьи лучшие дни прошли лет двадцать назад. Вокруг громоздились горы ржавого металла, остовы мертвых автомобилей и забытые всеми вещи — идеальное королевство для двух бунтующих королев. Хлоя затянулась, выпустила изо рта идеальное колечко дыма и скосила глаза на подругу. Рэйчел была нетипично тихой. Она просто смотрела в небо, перебирая пальцами край своей фланелевой рубашки, и казалась погруженной в свои мысли настолько глубоко, что даже привычный шум свалки ее не отвлекал. — Земля вызывает Рэйч, — хмыкнула Хлоя, пихнув ее локтем. — Чего такая задумчивая? Выглядишь так, будто решаешь уравнение по химии в уме. Рэйчел медленно повернула голову. На ее губах играла та самая полуулыбка, которая заставляла парней (да и девушек) штабелями падать к ее ногам. — Просто перевариваю утреннее шоу, — ответила она. — Ты не представляешь, что сегодня творилось в академии. Рэйчел в красках расписала Хлое все злоключения Нейтана Прескотта: от орущего на весь коридор телефона до сорванного урока Джефферсона и позорного бегства. Хлоя слушала, и с каждой новой деталью ее глаза загорались все ярче. На моменте с сиренами и криками она уже не выдержала. Свалка огласилась громким, искренним и совершенно хулиганским хохотом Прайс. Она смеялась до слез, хлопая ладонью по ржавому капоту. — О, чувак! — выдавила она, вытирая глаза. — Это просто отвал башки! Прескотта опустил его же собственный комп? Я бы отдала свой пикап, чтобы это увидеть! И кто этот цифровой Робин Гуд? Рэйчел загадочно прищурилась. — Я не могу доказать, но... я уверена, что это Игнасио. — Мёбиус? — Хлоя скептически выгнула бровь. — Тот самый чувак, который боится собственной тени и выглядит так, будто его ветром сдует? Да ладно! Он же абсолютный ноль. — Был, — поправила ее Рэйчел, садясь на бампере по-турецки. — Вчера в театралке он чинил пульт. И, Хлоя, клянусь, он был... другим. У него взгляд серийного убийцы, который внезапно увлекся квантовой физикой. Он называл нас приматами, паял провода зубами и пообещал устроить Нейтану технологический ад за то, что тот уронил свет. И вуаля — сегодня Нейтан бегает по школе, как ошпаренная крыса. Хлоя присвистнула, переваривая информацию. В ее глазах зажегся опасный, азартный огонек. — Слушай, — она подалась вперед, хищно улыбаясь. — А достань-ка мне номер этого твоего нового Игнасио. Если он может взломать комп мажора, то, может, он сможет заставить телефон Степ-Дерьма — моего любимого отчима Дэвида — засунуть все его военные камеры слежения ему же в задницу? Рэйчел усмехнулась, откидывая волосы назад. — Я думаю, это будет началом прекрасной дружбы. Они смеялись, строя планы мести в лучах заходящего солнца, и даже не подозревали о истинном масштабе происходящего. Чего не знал гениальный Игнасио Мёбиус, упивающийся своей технологической местью. Чего не знала Рэйчел. Чего не могла почувствовать Хлоя. Причина квантового коллапса, тот самый источник темпоральной аномалии, который выжег сканер доктора, находился далеко на севере. В сыром, дождливом Сиэтле, в тускло освещенной комнате сидела девушка. Под её глазами залегли глубокие черные тени, а руки мелкой дрожью сжимали края старой полароидной фотографии. Макс Колфилд не смогла. Она пыталась жить с этим. Пыталась убедить себя, что спасение тысяч жизней в Аркадии Бэй стоило той цены, которую она заплатила в туалете Блэквелла. Но каждый раз, закрывая глаза, она слышала выстрел. Она видела, как Хлоя падает на грязный кафель. Этот звук разъедал ее душу, как кислота. Она не смирилась с гибелью Хлои. И она возненавидела спасение Аркадии, которое потребовало такой жертвы. Ей было восемнадцать, но внутри она была разбитым, кровоточащим стариком. Пальцы Макс сжались на глянцевой поверхности сэлфи, сделанного в августе 2012 года. До переезда. До всего этого кошмара. До шторма. До Нейтана. До Марка Джефферсона. — Я все исправлю, — прошептала она сорванным голосом, и по ее щеке скатилась горячая слеза. — Я найду другой путь. Клянусь, Хлоя. Пространство в комнате исказилось. Воздух зазвенел, как натянутая струна. Макс сконцентрировалась на изображении своего улыбающегося 16-летнего лица, вливая в эту крошечную бумажку всю свою боль, всю свою разрушительную силу. Реальность треснула. Сознание восемнадцатилетней, травмированной, изломанной Макс с чудовищной силой рванулось назад сквозь время, разрывая ткань мироздания, чтобы с размаху впечататься в тело себя шестнадцатилетней. Бабочка не просто взмахнула крыльями. Она устроила ураган, который уже начал втягивать в свою воронку и Блэквелл, и свалку, и гениального ученого из другого измерения, чей приход стал лишь побочным эффектом этого отчаянного, ломающего все законы физики прыжка.