And neither of us mean what we say

Монако, май 1990 года. Запах соли стоял в воздухе с самого утра, тёплый и чуть терпкий. Оскар здесь никогда не был. Он знал Монако по журнальным страницам, на которых море всегда казалось светлее, чем в реальности, а люди — выше и красивее. На самом деле всё оказалось гуще и теснее: белые стены старых вилл нависали над узкими улочками, бельё сушилось прямо над дорогой, а под арками пахло кофе и машинным маслом.  «Хорошо там, где нас нет», — голос матери в голове прозвучал так отчетливо, будто она стояла за углом одной из этих тесных вилл. Оскар усмехнулся. Мечта, ради которой он когда-то, ещё подростком, покинул дом, перестала быть недостижимым глянцевым снимком и обрела вкус — терпкий, как шампанское, разливающееся на подиуме. Город мог быть каким угодно: тесным, пыльным или душным, это не имело значения. Главным был этот лёгкий зуд в коленях и дрожь в руках от близости мечты, за которой Оскар так долго гнался. Он приехал сюда не за открыточными видами, а за победой. Такси остановилось у ворот, которые, казалось, могли скрывать что угодно — от сада с лимонными деревьями до политических интриг. Водитель поднял глаза в зеркало, проверяя, вышел ли он, и Оскар, подхватив лёгкий кожаный саквояж, толкнул калитку. Внутри всё тонуло в полуденном солнце: мраморные ступени, гладкая тень пальм, дрожащие в жаре силуэты яхт внизу. Он увидел его почти сразу. Ландо стоял у края террасы, облокотившись на перила, в белой рубашке с закатанными рукавами и светлых брюках, ткань которых едва держала форму, лишь смутно намекая на когда-то аккуратно проглаженные складки. Ветер с моря трепал волосы, а в стакане, сжатом в руке Ландо, лениво плескалось что-то янтарное. — Долго добирался? — спросил он, не оборачиваясь, удивительно спокойным для человека, который не привык ждать, голосом. — Лондон — Ницца, потом машина, — ответил Оскар, стараясь скопировать тон собеседника и говорить не слишком быстро. Ландо кивнул, всё так же задумчиво глядя на порт, где краны медленно вращали стрелы над палубами. На мгновение Оскару показалось, что он видит его не в первый раз — или, может быть, это просто место всё время оставалось таким же, менялись только лица. Спустя несколько минут они шли вниз по узкой дорожке, мощёной бледным камнем, который нагревался так, что от него поднимался запах пыли и соли. Пальмы отбрасывали редкие тени, и эти тени были длиннее, чем сами деревья. Внизу, у воды, порт жил своим особенным порядком. Скрип канатов, металлический звон, приглушённые голоса, запах дизеля и солнцезащитного крема. Белые корпуса яхт казались нарисованными — слишком чистыми и гладкими, чтобы быть настоящими. Ландо шёл впереди, но не спешил, иногда оборачиваясь, словно проверяя, не потерялся ли Оскар. Но в этих коротких взглядах не было чего-то слишком дружелюбного, скорее ужасно рутинное, как будто он уже давно водит людей этими улочками и знает, что здесь нужно не торопиться. — Это твой первый раз в Европе летом? — спросил он, когда они вышли к причалу. — В Монако точно, — ответил Оскар. Он подумал, что для кого-то, кто вырос на юге, это место должно казаться чем-то вроде другой версии дома. Только здесь море пахло иначе, и в воздухе был мягкий привкус дорогого алкоголя, а не пива из уличных баров. Ландо чуть улыбнулся, что казалось почти странным, учитывая ту неохоту, с которой он шёл. — Честно говоря, я удивлён, что тебя отправили сюда так рано. Обычно новеньких держат на базе в Уокинге куда дольше. — Сказали, что неплохо будет… познакомиться, — Оскар пожал плечами. Он и сам толком не знал, что значит это «познакомиться». Наверное, всё сразу: с городом, с командой, с ним. — McLaren всё ещё любит делать вид, что мы — одна большая семья, — заметил Ландо, и в голосе прозвучала тень иронии, которую невозможно было не заметить даже несмотря на то, что перед глазами Оскара был лишь его затылок. На воде покачивалась небольшая лодка, и он кивнул в её сторону: — Сегодня вечером поедем к одному моему знакомому. У него дом в Эз. Вид с террасы — как в кино. Оскар ничего не сказал, вместо этого просто кивнув, почему-то запоминая не обещанный дом с террасой и не вид, а то, как легко это было сказано, словно такое приглашение не значило ничего особенного. Быть может, Монако слишком тесен для формальностей. Лодка была небольшой, с выцветшими под солнцем деревянными бортами и длинными верёвками, свёрнутыми в тугие спирали. Ландо зашёл первым, привычно перешагнув через борт, и протянул руку Оскару. Касание оказалось коротким, но цепким — таким, каким держатся за поручень при сильном ветре. Вода была спокойной, но всё равно каждый удар мотора отдавался в ступнях. Ветер тянул волосы назад, а в лицо пахнуло смесью соли и топлива. Ландо сел ближе к носу, закинув руку на борт, и смотрел вперёд так, словно он и море знали друг друга давно и без лишних слов. Вскоре порт остался позади, и лодка взяла курс вдоль побережья. Скалы, уходящие в воду, перемежались домами с терракотовыми крышами, за которыми торчали острые тёмные кипарисы. Оскар никогда не видел, чтобы море и суша были так близко друг к другу — здесь они казались почти переплетёнными. В Мельбурне порт никогда не был притягательным местом для тех, кто не получал за это деньги. — Ты говорил, что знакомый в Эз, — начал он, перекрикивая мотор. — Да. Семья держит там виллу ещё со времён… кажется, дедушки. У него там терраса, на которую солнце ложится как-то иначе, чем здесь.  Оскар хотел спросить, что значит «иначе», но промолчал. Ландо сказал это таким тоном, будто объяснение не требуется — нужно просто увидеть. Возможно, десять километров действительно всё решают. На горизонте уже виднелся мыс, вокруг которого вода становилась темнее, а лодка входила в тень скалы, и шум мотора глухо отражался от камня. Смотря вдаль, Оскар поймал себя на том, что на самом деле следит не за берегом, а за Ландо — за тем, как ветер шевелит ворот рубашки, как солнце цепляется за линию его плеч. Эз открылся внезапно — словно они и вправду свернули не за скалу, а в другое время. Дома, будто вырастающие прямо из камня, узкие улицы, петляющие вверх, и везде густой запах жасмина, который сбивал с мысли. Лодка причалила у небольшого пирса, и дальше они шли пешком: сперва по крутым ступеням, потом по улочкам, где стены домов почти касались друг друга, оставляя лишь тонкую полоску неба над головой. Вилла оказалась на самом краю обрыва. Высокие кованые ворота, облупившаяся табличка с фамилией, которую Оскар не успел рассмотреть, и дорога, утонувшая в тени платанов. Дом был выкрашен в мягкий бежевый, крыша из тёмной черепицы, окна распахнуты настежь, а в них — лёгкие белые занавески. Всё как на открытках из Франции, которые периодически посылали дальние родственники, половина писем которых стабильно терялись на почте по всему миру.  Хозяин — мужчина лет пятидесяти, с загаром моряка и манерами человека, который привык к гостям — встретил их так, словно они вернулись домой. Ландо перекинулся с ним парой фраз на французском, и Оскар заметил, что его речь звучит иначе — чуть мягче, как будто Монако размыло его четкий британский выговор, создавая странную пародию на язык страны Марианны. — Пойдём, — сказал Ландо, кивнув в сторону террасы. Они прошли сквозь прохладный зал с мраморным полом и потемневшими от времени картинами. На террасе воздух был другой — плотный, тёплый, наполненный запахом розмарина и морской соли. С неё открывался вид на Лазурный берег: внизу плескалась тёмно-синяя вода, уходящая в прозрачную бирюзу у берега, вдалеке маячили белые точки парусов. Ландо прислонился к перилам, и солнце легло ему на плечи, прорисовав каждую складку смявшейся за последние полчаса рубашки. — Вот, — только и сказал он.Оскар встал рядом. Слова были лишними — здесь всё говорило само за себя: медленный шорох волн внизу, горячий камень под ногами, запах вечера, который уже начинал густеть. Ужин накрыли на длинном деревянном столе прямо на террасе. Сквозь листву лимонных деревьев просачивались последние лучи солнца, и белая скатерть светилась мягким золотом. На столе было всё, что приходит в голову при слове «Франция»: оливки в глубоких керамических мисках, ломтики сыра, тёплый хлеб с трещинками на корке, бокалы, в которых отражалось море. Хозяин виллы рассказывал истории о старых гонках — ещё тех времён, когда моторы были громче, а трассы опаснее. Ландо слушал с лёгкой улыбкой, иногда вставляя короткие реплики, словно уверенный в том, что не покажется глупым. Оскар больше молчал, вбирая всё сразу: вкус вина, запах свежего базилика, шум моря внизу. Когда стемнело, лампы на террасе зажглись сами собой — маленькие, тёплые, как светлячки, а гости постепенно начали расходиться по комнатам, и в какой-то момент на террасе остались только они двое. Ландо сидел, чуть откинувшись на стуле, и вертел в пальцах бокал. — Здесь… тишина звучит иначе, — сказал он, глядя куда-то в сторону залива. — Ты об этом и говорил? — тихо спросил Оскар, вспоминая разговор в лодке. Ландо кивнул, не отрывая взгляда от горизонта. Молчание между ними не было неловким. Скорее, плотным и тёплым, как воздух этого вечера. Из дома доносился глухой смех, откуда-то снизу — рокот прибоя. Ветер с моря усилился, и Оскар заметил, что Ландо слегка поёжился. — Хочешь куртку дам? — спросил он. — Нет, — Ландо усмехнулся, как будто принимая банальную вежливость за жалость, — я привык. Он резко поднялся, подходя к перилам и опираясь на них ладонями. Оскар последовал за ним, опуская голову к морю. Внизу, под скалой, волны разбивались о камни, оставляя на поверхности белые разводы пены. — Почему ты выбрал McLaren? — вопрос нарушил тишину, заставая врасплох. Оскар не был Ландо. Он не рос в боксах Уокинга, не впитывал запах этих моторхоумов с детства, становясь частью системы еще до того, как научился брить щетину. Ландо был их «золотым мальчиком», будущей иконой. А Оскар... Оскар просто привык побеждать. Он не собирался себя недооценивать – это очень глупая вещь, и ей точно не должны заниматься люди, переходящие стремительным темпом из одной серии гонок в другую, забирая с собой титул чемпиона. Пусть он и не выигрывал в премии Silverstone Autosport BRDC, но кубок Формулы-3000 в чемодане весил целую тонну —немое доказательство того, что он заслужил свое место под этим солнцем любой ценой. Тот факт, что его выбрали, казался подарком судьбы, но внутри что-то неприятно зудело. Это не была благодарность. Это был голод — липкий, вечный, не проходящий даже после шампанского на подиуме. Так что укусить кормящую руку McLaren уже не казалось таким ошибочным решением, когда предложение Benetton появилось на горизонте. Он не будет тестовым пилотом. Его возьмут сразу же, как только его часть договора будет выполнена. Не нужно будет сгорать от нетерпения несколько лет, надеясь, что кто-то из пары основных пилотов освободит место. Всего лишь небольшая жертва ради будущего, где тебе открыты все двери. — Просто так сложились обстоятельства. McLaren — это лучшее решение для меня на данном этапе, я не мог упустить такую возможность, — самоанализ в данном моменте — дело не слишком продуктивное, и пока слова звучат достаточно убедительно, Оскар будет доволен, ведь он справляется. А это его главная работа. Но для Ландо такой ответ показался достаточным. По крайней мере, так это выглядело на первый взгляд: на губах появилась довольная ухмылка, а глаза пробежались по фигуре, словно пытаясь выцепить что-то, что могло выбиваться из образа. Впрочем, скорее всего Оскару это лишь казалось, и его мозг пытался наделить действия ненужным контекстом. — Рад слышать, что ты посчитал McLaren лучшими. Дом ночью был почти беззвучным. Гости разошлись по комнатам, и лишь где-то внизу, в кухне, глухо тикали часы. В коридорах пахло морем и старым деревом. Казалось, даже цикады уснули после майского зноя или, быть может, все оказались в каком-то вычурном блюде высокой кухни ресторана поблизости. Оскар шёл за Ландо по узкой лестнице, перила которой были отполированы до блеска десятками лет прикосновений. На втором этаже располагались гостевые спальни, каждая из которых встречала высоким потолком, белыми простынями и окнами, распахнутыми к тёмному саду. — Вот твоя, — тихо сказал Ландо, останавливаясь у одной из дверей. Он толкнул её плечом, и в коридор тут же ворвался запах жасмина из окна, открытого в комнате.  — А ты? — спросил Оскар. — Через пару дверей, — ответил Ландо с лёгкой усмешкой.— Не потеряешься. Оскар улыбнулся, но в груди у него было то странное чувство, которое бывает перед сном в новом месте — когда день ещё живёт в тебе, а ночь уже зовёт замолчать. Ландо уже повернулся, чтобы уйти, но задержался на мгновение, словно хотел что-то сказать. — Спокойной ночи, — наконец произнёс он, чуть тише, чем требовала ночная тишина. Когда дверь за ним закрылась, Оскар остался в комнате один. Он прошёл к окну, опёрся локтями на подоконник и посмотрел вниз, вдыхая тёплый воздух полной грудью. Внизу, чуть вдалеке, блестело море, а в саду шелестели деревья, и в этом шелесте слышалось отдалённое эхо вечернего разговора на террасе, который теперь казался чем-то почти из прошлой жизни. Впрочем, новая только начиналась. Он лёг, но ещё долго не мог уснуть, прислушиваясь к звукам дома и редким шагам где-то в коридоре, и каждый раз думал, что, может быть, это Ландо. Оскар закрыл глаза. Он приехал в Монако с чёткой задачей, с планом, который был прописан в его голове с австралийской точностью. Но здесь, в тёплой, плотной тишине Эз, под приторный запах жасмина и закатный свет, рисовавший косые полосы на полу, этот план казался чем-то бумажным и неважным. Он не должен был думать о том, как тихо Ландо сказал «Спокойной ночи», или о том, как идеально солнце ложится на линию его плеч. Он должен был думать о тестах, о шинах, о тех самых знаниях, ради которых его действительно сюда прислали. Но его мысли возвращались к Ландо, сидящему на носу лодки, смотрящему на море так, словно они давно знали друг друга.   Всю свою жизнь Оскар привык действовать быстро, но здесь, в этом теплом воздухе, он почувствовал, что нужно притормозить. Поэтому он просто лежал, позволяя этой новой, влажной и плотной тишине окутывать его. Завтра начнётся шумный Монако, и жизнь вернётся в свой бешеный ритм, но пока это всё не важно. Есть только Эз, старая вилла и тихий шум волн в открытом окне. Тепло конца дня всё ещё обволакивало берег. Свет уходящего солнца ложился на воду золотыми полосами, отражаясь в иллюминаторах яхт, пришвартованных неподалёку. Монако на горизонте в такие вечера казался почти тихим городком, где никто никуда не спешит. Почти — потому что на самом деле здесь каждый знал, кто с кем ужинает, кто чьё платье хвалил, и кто чьё плечо задержал в объятии на полсекунды дольше. Так и не сумев уснуть за час, что провёл в постели, Оскар сидел на низком каменном парапете, спустив ноги к воде, и лениво водил пальцами по шероховатому краю, словно привыкая к новой стране. Ландо стоял чуть в стороне, курил — редкое дело для него, но, казалось, сейчас он делал это не из привычки, а просто ради того, чтобы было куда деть руки. Его присутствие здесь уже не казалось таким удивительным, казалось, он всегда знает всё обо всех. Дым тянулся тонкой линией, сливаясь с вечерним туманом. — Тебя не раздражает, что в Монако все в курсе, чем ты занимаешься? — Оскар говорил вполголоса, больше наблюдая за отражением Ландо в воде, чем за ним самим. — Меня? — Ландо усмехнулся, не отрывая взгляда от горизонта. — Я вырос в Британии, друг. Там тоже любят лезть в чужие дела. Просто здесь… — он сделал короткую затяжку, — …тут люди думают, что это их работа. — Наверное, поэтому ты любишь исчезать на лето, — угадал Оскар. — Наверное, — тихо повторил Ландо, но в его голосе было что-то, что Оскар не смог сразу расшифровать. На секунду ему показалось, что это была недосказанность, которую мог бы прояснить ещё один вопрос, но вдалеке, со стороны порта, донёсся короткий взрыв смеха и звон бокалов, тут же развеяв подходящий для откровений момент. Ландо бросил окурок в урну и подошёл ближе, садясь рядом, слишком близко, чтобы это можно было списать на случайность. Их плечи почти касались. — Ты ведь понимаешь, — сказал он уже тише, — что здесь люди могут придумать тебе целую историю, просто увидев, как мы сидим рядом. — А тебя это волнует? — Оскар повернул голову, ловя его взгляд в сантиметрах от себя. — Не я к тебе подсел. И не я пошёл за тобой куда-то посреди ночи.  Ландо ответил не сразу. Лишь уголки его рта слегка приподнялись в ухмылке, и, как будто в шутку, он толкнул его плечом. — Нет. Не сегодня.