Порочный

Когда они вышли со склада в пять вечера, солнце еще нещадно палило, но в воздухе уже чувствовалась вечерняя влага. Тэхён, как и обещал, сразу включил режим «чужие люди». Он бодро зашагал в сторону вожатского корпуса, даже не оглянувшись, а Чонгук побрел к себе, чувствуя, как под футболкой всё еще горит кожа от недавних прикосновений. – Чонгук! – Тэхён внезапно остановился и обернулся, когда между ними было уже метров десять. – Вечером после ужина не вздумай уйти на общую дискотеку. У тебя «индивидуальная отработка» за плохо вымытые полы на складе. Понял? Это было сказано громко, специально для проходившего мимо Намджуна. Чонгук только угрюмо кивнул, хотя внутри всё перевернулось. Ужин прошел в напряженном ожидании. Чонгук ловил на себе взгляды Тэхёна — быстрые, жадные, совершенно не вяжущиеся с его дежурной улыбкой вожатого. Как только тарелки опустели и толпа подростков с визгом повалила на танцпол у моря, Чонгук нырнул в тень за столовой. Тэхён уже ждал его в узком проходе между забором и старой прачечной. Как только Чонгук оказался в пределах досягаемости, Тэ схватил его за ворот футболки и буквально впечатал в кирпичную стену. – Долго, боксер, – выдохнул он, сразу впиваясь в губы Чонгука. Это не был нежный поцелуй. Тэхён действовал грубо, по–хозяйски. Его ладонь мгновенно нырнула вниз, бесцеремонно сминая ягодицу Чонгука через тонкую ткань шорт. Чонгук вскрикнул прямо в его рот, пытаясь перехватить руки Тэ, но тот только сильнее прижал его тазом к стене. – Тише ты, – Тэхён оторвался от его губ и начал спускаться ниже, к шее. – Сейчас все на дискотеке, никто не услышит твой скулеж. Он не просто целовал — он оставлял засосы. Жадно, до боли впиваясь зубами в кожу над ключицей, высасывая багровые пятна. Чонгук закинул голову назад, тяжело дыша. – Тэ, там… засосы останутся, – прохрипел он, чувствуя, как вторая рука Тэхёна уже пробирается под резинку шорт, накрывая ладонью пах прямо поверх белья. – Пусть остаются. Наденешь кофту с горлом, скажешь — комары съели, – Тэхён усмехнулся и резко сжал его, заставляя Чонгука выгнуться и невольно прижаться ближе. – Нравится? Я весь день об этом думал, пока доски таскал. Тэхён на секунду отстранился, чмокнул его в щеку – быстро и нагло, – а потом снова притерся пахом к его бедру. Его пальцы продолжали настойчиво лапать через ткань, не давая Чонгуку опомниться. – Слушай мои планы, – прошептал Тэхён, покусывая мочку уха Чонгука. – Сейчас ты идешь в корпус и делаешь вид, что спишь. Когда дискотека закончится и все поползут к морю на «костер желаний», ты выйдешь к старым раздевалкам. На самый край пляжа, где камни. Понял? – Нас там точно спалят, Тэ. Директор... – Директор будет занят своим дурацким костром, – Тэхён еще раз сильно сжал его сзади за задницу, притягивая к себе так, что Чонгук почувствовал его собственное возбуждение. – Будь там через сорок минут. И не смей опаздывать. Тэхён резко отпустил его, поправил свою майку и, как ни в чем не бывало, пригладил волосы Чонгуку. – Иди. И не забудь про кофту, а то твой «комар» слишком постарался. Чонгук остался стоять в темноте, чувствуя, как дрожат колени и как пульсирует внизу живота. Секрет становился слишком тяжелым, но именно от этой тяжести по телу разливался дикий, запретный кайф. Дискотека заканчивалась на пике. Басы гремели так, что вибрация ощущалась даже в корпусе, но постепенно музыка сменилась на что-то медленное и лиричное. Это был сигнал: через десять минут все отряды, вооружившись бумажными фонариками и гитарами, двинутся плотной толпой по центральной аллее к «Костру Желаний». Чонгук стоял у окна в темной комнате, наблюдая, как внизу загораются десятки маленьких огоньков. Ему нужно было выйти сейчас, пока все отвлечены построением. Он натянул объемную черную толстовку, до самого подбородка закрывая шею, изуродованную засосами Тэхёна, и выскользнул через окно первого этажа прямо в кусты сирени. Пришлось затаиться, когда мимо с гоготом пронеслась группа парней из третьего отряда. – Быстрее, Чимин! Намджун–хён сказал, кто опоздает на костер — тот завтра дежурит на кухне! – кричал Хосок, проносясь мимо. Чонгук дождался, пока голоса стихнут, и нырнул вглубь леса, обходя освещенную главную аллею. Ветки били по лицу, под ногами трещали сухие сучья, а сердце ухало где–то в горле. Он видел в просветах между деревьями, как огромная змея из людей и фонариков медленно ползет к берегу. В самом центре этой процессии, размахивая флажком, шел директор Пак, что–то строго выговаривая Намджуну. Чонгуку пришлось буквально ползти по склону, чтобы не попасть в свет фонаря охранника, патрулирующего забор. Он замер за толстым стволом сосны, когда мимо, всего в паре метров, прошел патруль. Когда путь освободился, он рванул через пляж, молясь, чтобы его темный силуэт не заметили на фоне светлого песка. Раздевалки стояли на самом отшибе, там, где берег становился скалистым. Чонгук ворвался в последнюю кабинку, едва переводя дыхание. – Пришел всё–таки, – раздался из темноты низкий голос Тэхёна. Он стоял внутри, прислонившись к деревянной стене. В нос ударил запах нагретого за день дерева, соли и... Тэхёна. Как только Чонгук переступил порог, Тэ рванул его на себя, захлопывая хлипкую дверь и тут же нащупывая щеколду. – Ты время видел? – выдохнул Тэхён в самые губы. – Я уже думал, тебя Намджун в охапку сгрёб и к костру потащил. – Пришлось кругами идти, через овраг, – Чонгук вцепился в плечи Тэхёна, пытаясь успокоить дыхание. – Там директор... он прямо мимо прошел. Если бы я на секунду позже... – Но ты здесь, – Тэхён перебил его, жадно впиваясь в губы. Он не стал ждать. Ладони Тэ мгновенно нырнули под толстовку, сминая горячую кожу спины. Чонгук вздрогнул, когда пальцы Тэхёна, пахнущие лесом и сигаретами, которые он тайком курил перед встречей, впились в его бедра. Тэхён целовал его так, будто хотел выпить досуха. Язык нагло проходился по зубам, сталкивался с языком Чонгука, заставляя того тихо мычать в поцелуй. Тэхён опустился на колени прямо на затоптанный песком пол. Он зубами потянул вниз шорты вместе с боксерами Чонгука, освобождая его. – Блять, какой ты горячий, – прошептал Тэхён, обхватывая вставший член Чонгука ладонью и тут же слизывая выступившую каплю смазки. Чонгук откинул голову назад, ударяясь затылком о стенку раздевалки. – Тэ... быстрее, пожалуйста... Тэхён не спешил. Он взял его в рот, глубоко, до самого горла, заставляя Чонгука суматошно вцепиться пальцами в свои плечи. Звук хлюпающего минета в тесной кабинке казался оглушительным. Тэхён работал языком, обводя головку, посасывая так сильно, что у Чонгука искры летели из глаз. Через пару минут Тэхён поднялся, расстегивая собственные шорты. Он развернул Чонгука спиной к себе, заставляя его опереться руками о стену. – Растяни себя, – приказал Тэхён, вкладывая в руку Чонгука небольшой тюбик, который явно прихватил из медпункта. Чонгук дрожащими пальцами нанес холодный гель на свои пальцы и потянулся назад. Он чувствовал, как Тэхён уже притирается к нему своим твердым членом, тяжело дыша в затылок. Когда Чонгук начал осторожно растягивать себя, вводя первый палец, Тэхён не выдержал. – Долго, – прорычал он. Он раздвинул ягодицы Чонгука и вошел. Сразу, одним мощным толчком на всю длину. Чонгук вскрикнул, кусая губы, чтобы не заорать на весь пляж. Глаза застлали слезы, но боль тут же сменилась диким, распирающим удовольствием. – Твою мать, Тэ... – простонал Чонгук, прогибаясь в пояснице. Тэхён начал двигаться. Медленно, вбиваясь глубоко и с каждым разом ускоряя темп. Звук шлепков плоти о плоть смешивался со звуком моря. Тэхён одной рукой перехватил Чонгука за горло, не давая ему дергаться, а второй продолжал яростно дрочить его член в такт своим толчкам. – Мой... ты мой сейчас, слышишь? – шептал Тэхён, прикусывая ухо Чонгука. – Никто не знает, как я тебя сейчас трахаю... какой ты узкий... блять, Чонгук! Он вбивался так сильно, что хлипкая стенка раздевалки начала ходить ходуном и жалобно скрипеть. Чонгук был на грани, он кончал прямо на руки Кима и на стену, содрогаясь всем телом от каждого толчка Тэхёна. Вдруг снаружи раздались голоса. Смех и хруст песка под ногами. – Слышь, Джин, а где наши? – голос Намджуна прозвучал совсем близко, буквально в паре метров от кабинки. – Да фиг их знает, – отозвался Джин. – Тэхён сказал, что пошел за сигаретами к вожатым второго отряда. А Чонгук вроде спал. О, смотри, раздевалка закрыта? Тэхён замер внутри Чонгука, его тело напряглось как струна. Чонгук зажал рот ладонью, боясь даже выдохнуть. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно снаружи. Тэхён прижался к его спине, застыв в самом глубоком толчке. – Закрыта, – Джин дернул за ручку. Щеколда жалобно звякнула. – Наверное, забыли открыть после уборки. Пошли к костру, там Юнги с Чимином уже желания загадывают. Шаги начали удаляться. Как только голоса стихли, Тэхён сделал несколько последних, самых яростных фрикций и кончил внутрь, наполнив Чонгука своим теплом. Он еще долго стоял, уткнувшись лбом в плечо Чонгука, пытаясь унять дрожь. – Мы почти спалились, – выдохнул Чонгук, когда Тэхён наконец вышел из него. – Почти не считается, – Тэхён усмехнулся, вытираясь какой-то тряпкой. – Но это было... божественно. Иди в корпус первым. Я задержусь на пять минут. Он напоследок шлепнул Чонгука по заднице и нагло подмигнул. Чонгук быстро привел себя в порядок и выскользнул из раздевалки, чувствуя во всем теле приятную тяжесть. Это был риск, это было грязно, но он уже знал — он захочет это повторить. …⁠ᘛ⁠⁐̤⁠ᕐ⁠ᐷ Утро пятого дня началось с липкого, неприятного чувства. Чонгук проснулся раньше всех и долго разглядывал себя в зеркале душевой. Шея была в пятнах — ярких, обвиняющих. Он натянул толстовку с высоким горлом, несмотря на то, что на улице уже в восемь утра было под 28°C. На завтраке Тэхён был непривычно тихим. Он не смеялся с Джином, не подмигивал Чонгуку через весь зал. Он сидел, уткнувшись в телефон, и быстро переписывался с кем–то, нервно постукивая пальцами по столу. Когда Чонгук проходил мимо, Тэхён даже не поднял головы. Все изменилось после обеда. Чонгук нашел Тэхёна за футбольным полем — тот курил, прячась за трибунами, что само по себе было огромным риском после вчерашнего выговора. – Тэ? – Чонгук подошел ближе. – Почему ты меня игнорируешь всё утро? Тэхён медленно выдохнул дым и посмотрел на Чонгука. В его взгляде не было вчерашней страсти или наглости. Там была холодная, колючая дистанция. – Потому что нам надо притормозить, Чонгук. Вчера было круто, но мы перешли черту. Ты видел, как Намджун на меня смотрит? Он не идиот. Он всё понимает. – И что? – Чонгук нахмурился. – Вчера тебе было плевать на Намджуна и директора. Ты сам затащил меня в ту раздевалку. – Вчера я был на взводе, – Тэхён бросил сигарету на землю и раздавил её носком кроссовка. – А сегодня я проснулся и понял, что из–за этой интрижки я могу просрать диплом. Мне двадцать, Чонгук. У меня жизнь впереди, карьера. А ты… ты просто парень из лагеря, который уедет через две недели. Слова ударили под дых сильнее, чем любой профессиональный боксер. Чонгук замер, чувствуя, как внутри всё начинает закипать от обиды. – «Просто парень»? – переспросил он, понижая голос до опасного шепота. – То есть вчера, когда ты вбивался в меня в той кабинке и шептал, что я «твой секрет», я был чем-то большим, а сегодня я — обуза для твоей карьеры? – Не перекручивай, – Тэхён поморщился. – Я просто говорю, что это зашло слишком далеко. Мы должны прекратить это «лапанье» по углам. Веди себя как нормальный воспитанник. И сними эту ебаную кофту, ты выглядишь как псих в такую жару. – Я надену что хочу, – Чонгук сделал шаг вперед, почти вплотную к Тэхёну. – И знаешь что? Ты трус, Ким Тэхён. Ты строишь из себя такого смелого и дерзкого, а на деле дрожишь перед директором и трясешься за свою бумажку из универа. – Закрой рот, – Тэхён угрожающе прищурился. – Ты не понимаешь, на что я иду, находясь рядом с тобой. – Так не находись! – выкрикнул Чонгук, уже не заботясь о том, что их могут услышать. – Думаешь, мне в кайф прятаться по кустам и ждать, пока ты соизволишь обратить на меня внимание между своими планерками? Если я для тебя просто «интрижка» — катись к черту. – Чонгук, не ори… – Пошел ты, Тэхён! – Чонгук с силой толкнул его в грудь. – Не подходи ко мне больше. Вообще. Найди себе кого-нибудь попроще для своих игр. Тэхён схватил его за запястье, сильно сжав кости. – Ты сейчас ведешь себя как истеричный ребенок. – А ты — как подонок, который пользуется людьми, а потом выбрасывает их, потому что «карьера важнее», – Чонгук вырвал руку. – Удачной смены, вожатый Ким. Он развернулся и быстро пошел прочь, чувствуя, как к горлу подступает ком, а в глазах начинает щипать. Это было не просто больно. Это было унизительно. Весь тот кайф, вся та близость в раздевалке теперь казались грязными и фальшивыми. Тэхён остался стоять у трибун. Он не побежал вслед, не попытался остановить. Он просто смотрел в спину уходящему Чонгуку, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Остаток дня прошел в гробовой тишине между ними. Чонгук демонстративно пересел к другому отряду во время полдника, а Тэхён с головой ушел в организацию «Веселых стартов», крича на детей громче обычного. Смена медленно догорала, как брошенный в песок окурок. До отъезда оставалась неделя, и лагерь захлебнулся в предсмертной агонии веселья. Намджун объявил глобальную репетицию финального концерта, и корпус мгновенно опустел. Юнги, ворча что-то о «бессмысленной трате таланта», всё же ушел вместе с Хосоком и Чимином. Джин заглядывал за ними, подгоняя и раздавая ценные указания по поводу сценических костюмов. Смех, топот ног и хлопки дверей стихли, оставляя Чонгука в оглушительном безмолвии пустой комнаты. Как только в коридоре установилась мертвая тишина, Чонгука накрыло. Он не лег на кровать — он просто сполз на холодный линолеум, прижав колени к груди. В горле стоял колючий ком, который невозможно было проглотить. Он чувствовал себя не просто брошенным — он чувствовал себя выпотрошенным. «Всего четыре дня», — билось в голове едкой насмешкой. — «Ты поверил ему за четыре дня, ничтожество». Слезы текли молча, обжигая щеки. Чонгук не всхлипывал, он просто задыхался. Ему казалось, что он физически чувствует грязь на своей коже. Тэхён прикасался к нему везде. Тэхён брал его так, будто он принадлежал ему по праву. А потом просто… выключил свет. — Грязный… какой же я грязный, — прошептал Чонгук, зарываясь пальцами в волосы и с силой оттягивая их, чтобы перебить душевную боль физической. Он вспомнил взгляд Тэхёна сегодня утром — пустой, скользящий мимо, словно Чонгук был деталью интерьера. Тот самый человек, который неделю назад стонал его имя в грязной раздевалке и клялся, что это «лучший секрет», теперь даже не считал нужным поздороваться. Чонгук чувствовал себя дешевой игрушкой, которую вожатому выдали вместе с инвентарем. Попользовался, пока было скучно, а когда пригрозили выговором — аккуратно сложил в коробку и сдал на склад. Использованный, никчемный пидор. Это слово теперь жгло изнутри сильнее, чем засосы на шее. Он подошел к зеркалу, дрожащими руками стянул толстовку и уставился на свое отражение. Желтоватые пятна на ключицах почти сошли, но Чонгук видел их так ясно, будто они были выжжены клеймом. Он начал тереть кожу сухими пальцами, до красных полос, до боли, пытаясь стереть саму память о чужих губах. — Ненавижу тебя, — прохрипел он в пустоту комнаты. — Ненавижу. Но правда была в том, что он ненавидел себя. За то, что ждал шагов в коридоре. За то, что каждый раз, видя Тэхёна, сердце предательски пропускало удар. За то, что он, взрослый парень, боксер, сидит на полу и воет от боли из-за того, кому на него плевать. Чонгук залез под кровать, достал свою сумку и начал лихорадочно перебирать вещи, просто чтобы чем-то занять руки. На дне он нашел забытую кепку Тэхёна — ту самую, которую тот оставил в первый вечер. Он должен был её выбросить. Должен был растоптать. Вместо этого Чонгук прижал её к лицу, вдыхая едва уловимый запах чужого парфюма и сигарет, и зарыдал уже в голос, захлебываясь собственным отчаянием. Ему было восемнадцать, и его жизнь казалась законченной в этой душной комнате лагеря, который стал для него персональным адом. Тэхён получит свой диплом и чистую репутацию. Чонгук получил только пустоту и знание того, как легко можно сломать человека, просто подарив ему четыре дня ложной надежды. …⁠ᘛ⁠⁐̤⁠ᕐ⁠ᐷ Вечер перед финальным концертом был пропитан запахом лака для волос, дешевого грима и предчувствием разлуки. В корпусе стоял невыносимый гвалт: подростки бегали по коридорам, делясь номерами телефонов и подписывая друг другу футболки. Чонгук сидел на подоконнике в самом дальнем углу холла, надев наушники, в которых не играла музыка. Ему просто нужен был барьер между собой и этим фальшивым праздником. – Чонгук. Голос прозвучал не в наушниках, а где-то совсем рядом, пробиваясь сквозь вакуум одиночества. Чонгук медленно повернул голову. Тэхён стоял в двух шагах, прислонившись к косяку. Он выглядел паршиво: темные круги под глазами, помятая вожатская рубашка и отсутствие той самой наглой искры в глазах, которая всегда бесила и притягивала одновременно. Чонгук молча отвернулся к окну. – Чон, поговори со мной, – Тэхён подошел ближе, вторгаясь в его личное пространство. – Пожалуйста. – Нам нельзя находиться ближе трех метров, вожатый Ким, – мертвым голосом отозвался Чонгук. – Забыли? Карьера, диплом, «неблагонадежность». Уходите. – Я вел себя как последний ублюдок, – Тэхён резко выдохнул, закрывая глаза. – Я испугался. Когда Пак вызвал меня и начал нести эту херь про «порочность» и отчисление... я сломался. Я подумал, что если отдалюсь, то спасу и себя, и тебя. Но эта неделя... это был ад. Я видел, как ты таешь, как ты прячешься в эти кофты. Чонгук спрыгнул с подоконника. Его трясло от ярости, которая копилась в нем все эти семь дней. – Спасешь меня? – Чонгук сделал шаг вперед, почти касаясь грудью Тэхёна. – Ты спас только свою задницу. Ты оставил меня в этом дерьме одного. Я чувствовал себя куском мяса, об который ты вытер руки после того, как наелся. Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда ты проходил мимо и не здоровался? – Понимаю, – прошептал Тэхён, протягивая руку, чтобы коснуться плеча Чонгука. – Поэтому я здесь. Плевать на Пака. Плевать на диплом. Я не могу так уехать. Он попытался обнять Чонгука, притянуть его к себе, как раньше — властно и уверенно. На секунду Чонгук замер, вдохнув знакомый запах, и сердце предательски екнуло, требуя сдаться, уткнуться в это плечо и забыть всё как страшный сон. Тэхён почувствовал эту слабину и коснулся губами его виска. – Прости меня, маленький... я всё исправлю. Мы будем видеться в городе, я обещаю... Чонгук резко, с силой оттолкнул его. Тэхён покачнулся, ударившись спиной о стену. – «Маленький»? – Чонгук вытер щеку, на которую попал поцелуй, так, будто там была сажа. – Ты думаешь, можно просто прийти через неделю моего личного ада, сказать «прости» и всё станет как прежде? Думаешь, я такая же тряпка, как те маты на складе, которые ты перекладывал? – Чонгук, я правда люблю тебя, наверное... – голос Тэхёна дрогнул. – Ты не знаешь, что это такое, – отрезал Чонгук. – Ты любишь комфорт. Ты любишь, когда всё легко и по твоим правилам. А когда запахло жареным, ты выбросил меня как мусор. Чонгук подошел к своей кровати, выудил из-под подушки ту самую кепку Тэхёна, которую сжимал по ночам, и швырнул её вожатому в лицо. – Забирай. Мне не нужны подачки. И ты мне не нужен. – Ты ведь врешь, – Тэхён поймал кепку, его руки дрожали. – Я видел, как ты смотрел на меня сегодня. Ты хочешь, чтобы я был рядом. – Хотел, – поправил его Чонгук, и в его голосе теперь была только ледяная пустота. – А теперь я хочу только одного — дожить эту неделю, уехать отсюда и никогда больше не слышать твоего имени. Ты научил меня главному уроку, Тэхён. Никому нельзя верить. Особенно таким, как ты. – Чонгук, постой... – Уходи, Ким Тэхён. Или я сейчас заору так, что директор Пак прибежит через секунду. И тогда твой диплом точно сгорит к чертям. Тебе ведь это важно, правда? Тэхён замер. Он смотрел на Чонгука и видел перед собой не сонного, растрепанного мальчишку с крыльца, а человека, в котором он сам что-то безвозвратно сломал. В глазах Чонгука больше не было обожания — там была только глубокая, выжженная обида, которую не затянуть никакими извинениями. Тэхён медленно надел кепку, козырьком вниз, скрывая глаза. – Я буду ждать тебя у ворот в день отъезда, – тихо сказал он, направляясь к выходу. – Не жди, – бросил Чонгук ему в спину. – Я выйду через другой вход. Когда дверь закрылась, Чонгук не упал и не заплакал. Он просто сел на кровать и начал методично собирать чемодан. Внутри было пусто и холодно. Он не простил. И знал, что не простит никогда. Потому что разбитое один раз стекло можно склеить, но оно навсегда останется в трещинах, которые режут руки при каждом касании.