Сияние тёмной звезды

«Никто не выбирает, кого полюбить. Можно выбрать, с кем воевать, с кем сидеть за одним столом, кому доверить спину. Но сердце — предатель. Оно указывает пальцем, когда ты меньше всего этого ждёшь, и смеётся над всеми твоими стратегиями.»

Гермиона ненавидела за слабость. За тупую, ноющую боль в солнечном сплетении, стоило только увидеть чёрный локон, мелькнувший среди руин очередной деревни, разграбленной Пожирателями. За предательское тепло, разливавшееся по венам, когда хриплый, срывающийся на шёпот голос произносил её имя, как ругательство, как молитву, как нечто среднее между пощёчиной и поцелуем. Ненавидела за нежность, которую не могла вытравить из себя ни окклюменцией, ни бессонными ночами, ни попытками убедить себя, что это морок, импульс или ошибка молодости. Но больше всего она ненавидела себя. Гермиона Грейнджер, которая всегда знала правильный ответ, вдруг оказалась в лабиринте без карты. Она сотни раз убегала, срывалась с места глубокой ночью, апарировала в запретный лес, в маггловский Лондон, в родительский дом, где теперь жили чужие люди с другими именами. Куда угодно, лишь бы не чувствовать. Лишь бы не стоять в пустой комнате и не понимать, что руки помнят чужие изгибы лучше, чем собственную палочку. Порой казалось, что умереть легко. Больше это не казалось слабостью. Просто перестать дышать посреди боя, пропустить одно заклинание. Или плюнуть на всё, затеряться среди магглов, которые понятия не имеют ни о пожирателях, ни о Тёмном лорде, ни о том, что девочка, которая должна была спасти мир, тайком сползает по стене в душевой кабине и плачет от того, кого выбрало ее сердце. Умереть или сбежать было бы неизмеримо проще, чем принять реальность. Реальность, в которой она ждала врага. Реальность, в которой враг пах гранатом, старым пергаментом, мятой и чем-то опасным, как воздух перед штормом. Реальность, в которой Гермиона ловила себя на том, что прокручивает в голове каждую их встречу: как Беллатрикс смотрела на неё, когда никто не видел, будто искала что-то, будто проверяла, настоящая ли она. Как её пальцы, способные держать палочку смертоноснее, чем кто-либо из её круга, вдруг становились почти невесомыми, когда касались щеки Гермионы. «Сумасшедшая», — шептала себе Гермиона по ночам, глядя в потолок палатки. Рон храпел в трёх метрах, Гарри дежурил у входа. А она лежала и чувствовала чужое тепло на своей коже, хотя Беллатрикс была за сотни миль. «Какая же я дура.», — проносилось каждый раз, когда сердце щемило от тоски и желания снова почувствовать полные губы на своих. Она не знала, кто они друг другу. Враги убивают сразу, у них нет привычки прижиматься лбами в полумраке заброшенных домов, нет этой дурацкой нежности, от которой сводило зубы. Друзья не смотрят так, словно готовы разорвать глотку каждому, кто приблизится ближе, чем на десять шагов. А возлюбленные…? Вероятнее всего ими они и были. Но ни одна из них никогда бы не признала этого. Казалось, что всему не нужно названий, всё и так понятно в полумраке спален, в царапинах от ногтей на спине, в хриплом «не смей умирать», которое каждая шептала в губы другой. Но Гермиона хотела ясности. Первые пару месяцев. Требовала ответов, пыталась расставить границы, назвать это чем-то. Ссорилась, кидалась заклинаниями, уходила в слезах. А потом поняла: ясности с тёмной ведьмой не будет никогда. Будет боль. Будет страх, липкий, животный страх, но уже не за себя. Будет ненависть, такая густая, что можно резать ножом. Будет нежность, глухо отзывающаяся где-то под рёбрами, когда Беллатрикс случайно касалась её руки при посторонних и тут же отдёргивала, будто обожглась. И желание. Дикое, животное желание. Первобытный инстинкт обладать, который раньше был ей совершенно чужд. Она, Гермиона Джин Грейнджер, которая в шестнадцать лет считала, что поцелуи — это липко и негигиенично, теперь сходила с ума от того, как Беллатрикс кусала её плечо, оставляя следы, которые потом приходилось скрывать под заклинаниями. Ей нравилось это. И это мысль липким отвращением оседала где-то в глубине души, смешиваясь с горячим и томным желанием. Ей едва исполнилось девятнадцать. Она едва видела жизнь, последний год, бегая по лесам и спасая друзей от смерти, она почти не жила. Не танцевала на вечеринках, не пила огневиски до рассвета, не влюблялась по-дурацки, не разбивала сердце. Она просто выживала. Пока тёмная ведьма не подарила ей возможность дышать. Пока Беллатрикс не стала единственным местом, где можно было снять доспехи. И это было самой страшной правдой.

***

Она никогда никого не любила. Беллатрикс Блэк произносила это как факт, не требующий доказательств. Сестёр — да, оберегала и лелеяла, как старшая, как ответственная за фамильное безумие, как та, кто выносила на себе гнев матери, чтобы младшие не знали. Тома она уважала той всепоглощающей, почти религиозной преданностью, которая заменяла ей веру в бога. Но любовь? Любовь умирала в зародыше. Она чувствовала её зарождение иногда. Глупую нежность к кому-то из свиты, мимолётное желание удержать, защитить. И каждый раз давила это чувство каблуками своих драконьих ботинок. Слабость. Слабость не место в груди Блэк. Слабость убивает. Слабость — это то, что заставило Андромеду сбежать с грязнокровкой, а Нарциссу плакать по ночам о сыне, которого она вырастила тряпкой. Беллатрикс не плакала. Никогда. А потом явилась Грейнджер. Золотая девочка. Правильная, с этой её дурацкой моралью, с её «так нельзя», с её живыми карими глазами, которые смотрели на Беллатрикс так, будто видели что-то кроме монстра. Именно она, маленькая грязнокровка, которой полагалось быть мёртвой ещё год назад от собственных рук, раздвинула рамки сознания Беллатрикс. Позволила окончательно сгореть в безумии чувств. Куда ещё безумнее? — спросил бы кто-то. Беллатрикс Блэк и так была безумна. Азкабан не прошёл даром, дементоры высосали из неё всё, кроме ненависти и желания убивать. Но оказалось, что дно есть везде. Оказалось, можно сойти с ума ещё сильнее. Можно лежать ночью в поместье, которое Лорд выделил ей как награду и вдыхать подушку, которой касалась Гермиона несколько дней назад, потому что запах всё ещё оставался. С каждым днём, украденным между заданиями и подготовкой к битве, связь укреплялась. Она запускала корни в груди Беллатрикс, оплетала лёгкие, сжимала сердце стальными прутьями. И топила в пучине, тёплой, вязкой, из которой не было выхода. И никогда не будет. И искать его совсем не хотелось. Потому что выход означал бы смерть. Не её, Беллатрикс давно была готова умереть. Смерть была простой, почти желанной в те ночи, когда ломота в висках становилась невыносимой. Выход означал бы смерть той части Гермионы, которая всё ещё верила в добро. Девочка бы не выжила, если бы Беллатрикс исчезла, не потому что она такая важная, а потому что Гермиона слишком сильно умела любить. Беллатрикс видела это. И это пугало её больше, чем сам Тёмный лорд, кошмары по ночам и глаза отца, высеченные на фамильном древе. Битва для неё больше не была про победу. Ей было плевать на исход, чудовищное, невозможное открытие, которое она ни за что не признала бы вслух. Четырнадцать лет в Азкабане. Каждый день она клялась, что выйдет и убьёт всех. За Лорда. За потерянное время. За каждую секунду, когда дементоры высасывали из неё воспоминания о солнечном свете. А теперь? Теперь она хотела только одного: чтобы грязнокровка выжила. Не просто победила, пережила этот кошмар, сохранив рассудок. Жила дальше. Была счастлива. По возможности, конечно, с ней. Но Беллатрикс была не дура. Она просчитывала варианты с холодной одержимостью шахматиста, которому нечего терять, кроме одной фигуры. И вывод был всегда одинаков. Если она сдастся — её убьют. Если перейдёт на сторону света — посадят в Азкабан до конца дней или отдадут на поцелуй дементора. Если сбежит, найдут и казнят как дезертира. Если взорвёт всё министерство к мерлиновой бабушке, то же самое, только быстрее. Никто в этом мире не позволит ей просто любить. Никто не посмотрит на Беллатрикс Блэк и не скажет: «О, ну раз ты теперь любишь грязнокровку, то всё в порядке, иди гуляй». Они убьют её. Или заставят жить, но без Гермионы. И Беллатрикс не знала, что хуже. Но знала точно одно: время утекает сквозь пальцы, как песок. Каждая секунда в объятиях Грейнджер — украдена. Каждый поцелуй, кража у судьбы. И однажды им выставят за это счет. Она надеялась только, что сумеет заплатить одна.

***

Она была ярчайшей ведьмой своего поколения. Минерва Макгонагалл говорила, что не видела такого таланта со времён Тома Риддла и тут же морщилась от собственного сравнения. Гарри называл её самым умным человеком из всех, кого знал. Даже Драко Малфой, этот напыщенный индюк, однажды пробормотал в Косом переулке, что «Грейнджер, конечно, невыносима, но в от её мозгов точно есть толк». И эта самая ярчайшая ведьма впервые в жизни не знала, что делать. Как спасти монстра? Как вытащить женщину, которая убивала, пытала, гордилась своим безумием, из пасти войны, в которую она сама себя загнала? И потом спать спокойно? Смотреть в зеркало и не видеть там предательницу? А главное, как пережить зияющую дыру в сердце? Как заставить себя встать утром, если Беллатрикс умрёт? Как дышать, когда подступающие слёзы душат при одной только мысли, что магия не способна воскресить? Гермиона перебирала варианты. Ночами, когда Рон и Гарри спали, она сидела с пергаментом и записывала всё, что приходило в голову. Потом зачёркивала. Потом начинала заново. Вариант первый, самый нелепый: сбежать с ней. Бросить всё: войну, друзей, Орден, долг и просто исчезнуть. Австралия? Новая Зеландия? Маггловская глушь, где нет магии? Они могли бы жить в маленьком доме у океана. Беллатрикс ворчала бы на маггловскую технику. Гермиона учила бы её готовить. Никто бы их не нашёл. Нелепо. Беллатрикс не умела быть тихой. Её магия была слишком громкой, слишком жаждущей выплеска. Она бы свихнулась через полгода. Или убила бы соседа. Или себя. Или Гермиону. Или всех разом. Вариант второй, самый безумный: убить кого-нибудь из Пожирателей. Не простого, того, кто похож на Беллатрикс. Антонин Долохов, такая же тёмная грива, такой же безумный блеск в глазах. Трансфигурировать его, надеть на лицо личину, выставить на поле боя как Беллатрикс и убить. Чтобы мир успокоился. Чтобы все увидели «труп тёмной ведьмы» и перестали искать справедливости. Гермиона сжимала пергамент так, что он рвался. Эта мысль была грязной. Мерзкой. Не её. Она, которая плакала над мёртвым эльфом, которая не смогла убить Долохов, когда он держал её за горло, теперь всерьёз обдумывала хладнокровное убийство и подлог? Боже, во что она превращалась? Она готова была выть от того, что ради Беллатрикс готова на это. На убийство. На ложь. На предательство всего, во что верила. Она рвала на себе волосы, сидя в палатке, и раскачивалась из стороны в сторону, обхватив колени руками. Когда Рон спрашивал, в порядке ли она, Гермиона криво улыбалась и говорила: «Война, Рон, всё нормально». Ничего не было нормально. Если Беллатрикс умрёт, Гермиона больше никогда в жизни не сможет дышать спокойно.

***

Она возвращалась в поместье пустым взглядом. Ещё час назад, она пытала. Ещё час назад она стояла над телом какого-то грязнокровного предателя и с улыбкой слушала, как он молит о пощаде. Она была хороша в этом, в этом её мастерство не уступало никому, кроме, может быть, самого Лорда. Она умела делать больно так, что жертва благодарила за смерть. А потом она стояла под душем и смывала чужую кровь с рук. И думала о Грейнджер. О том, как девочка смотрит на неё. С отвращением и с жаждой. Со страхом и с такой нежностью, что Беллатрикс хотелось разбить что-нибудь. Или разбить саму себя. «Ты недостойна. Ты — чудовище. Ты убиваешь людей, а потом идёшь целоваться?» Но Гермиона приходила. Снова и снова. Как будто не замечала. Как будто видела сквозь всю эту грязь что-то, чего сама Беллатрикс в себе не видела. Иногда это бесило. Иногда заставляло замирать от дикого, почти болезненного ужаса. Потому что если Гермиона права и там, под всей этой броней из ненависти и безумия, действительно что-то есть, то что тогда? Кто она? Не монстр? Тогда кто убил всех этих людей? Кого она предавала? Кого ненавидела? Если не монстр, то просто женщина, которая совершила непростительное. И это было хуже. Гораздо хуже. Она смотрела на свои руки. Тонкие, с длинными пальцами, с аккуратным маникюром, Нарцисса всегда следила за её руками, даже в Азкабане присылала пилку и масло, потому что «Белла, ты же дама». Эти руки держали палочку. Эти руки убивали. Эти руки гладили каштановые волосы и держали за талию в полумраке. Беллатрикс Блэк никогда никого не любила. Она повторяла это как мантру, как заклинание, как единственную правду, которая позволяла ей не сойти с ума окончательно. «Я не люблю её, шептала она в пустоту. Это всего лишь… зависимость. Одержимость. Так бывает.» Она знала, что врёт. Каждый утренний подъём, когда она не хотела вставать, потому что Гермиона ушла, а без неё в поместье было слишком тихо. Каждый раз, когда она ловила себя на том, что проверяет наличие Пожирателей на собрании. Вдруг Гермиона победила кого-то из свиты, вдруг она в опасности? Каждый раз, когда она сжимала кулон, который девочка забыла у неё несколько месяцев назад, и который Беллатрикс так и не вернула. «Слабость, шипела она на себя. Ты — Блэк. Блэки не влюбляются. Блэки сходят с ума, убивают, правят. Но не любят». Гермиона раздвинула рамки. Гермиона позволила сгореть. Куда ещё безумнее? Оказалось, есть куда. Туда, где ты не знаешь, что делать. Где ты, тёмная леди, правая рука самого Тёмного лорда, боишься не его гнева, а того, что какая-то девчонка с карими глазами погибнет в битве, потому что ты не сможешь её защитить. «Мерлин, думала Беллатрикс, глядя на своё отражение в тусклом зеркале. Я хочу, чтобы она жила. Я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если без меня». Даже если она знала, что Гермиона откажется жить без нее. И эта мысль ломала её больше, чем любая пытка.

***

Было бы бесконечно глупо считать, что Минерва Макгонагалл не заметит. Гермиона старалась. Она держала лицо, отвечала на вопросы, строила стратегии, варила зелья, дежурила по ночам. Но профессор, которая видела её ещё первокурсницей с огромными глазами и кучей книг в хрупких руках, слишком хорошо знала эту девочку. Сначала она думала: война. Все вымотаны. Все на пределе. Грейнджер просто устала больше других, на ней лежала не только битва, но и ответственность за мальчиков, за тактику, за каждое решение. Но запах! Минерва не была ищейкой, как некоторые её коллеги, но годы в Хогвартсе выработали чутьё. Гермиона пахла иначе. Не той смесью трав и пергамента, которую носила раньше. Теперь в её аромате читалось что-то тёмное, тягучее, опасное. Гранат. Старый пергамент. Лёгкая дымка мяты. И шторм. Запах грозы перед ударом. Минерва помнила этот запах. Слишком хорошо. «Трикси», — подумала она тогда, на военном совете, когда Грейнджер что-то доказывала Кингсли. — «Чёрт возьми, Беллатрикс». Она выждала три дня. Понаблюдала. Убедилась. Гермиона сидела на советах с видом человека, чьи мысли за тысячу миль отсюда. Иногда она смотрела на карту Хогвартса, и её взгляд застывал на точке где-то за пределами школы, будто она пыталась разглядеть что-то невидимое. В её движениях появилась нервозность, которой раньше не было. Она крутила край мантии, кусала губы, вскакивала без причины. И одновременно с этим, в ней появилась странная мягкость. Такая, которая бывает у людей, которые боятся потерять что-то ценнее жизни. Однажды, когда все разошлись, Минерва остановила её тихим: — Мисс Грейнджер, задержитесь. Гермиона замерла. Побелела так, что веснушки стали выглядеть как пожар. — Я знаю, что большинство думают, будто вы взвинчены из-за военных действий, — спокойно сказала Макгонагалл, не глядя на неё, перебирая бумаги на столе. — Но от вас пахнет моей бывшей ученицей. Бывшей лучшей ученицей… Тишина. Такая плотная, что можно было резать. — Зайдите ко мне. Сегодня вечером. Гермиона кивнула, дёрнулась, как марионетка, и вышла. В кабинет она вошла на негнущихся ногах, словно каждое движение причиняло боль. Макгонагалл уже налила чай. Две чашки. Дымящиеся, с ложечкой мёда, она помнила, что Гермиона любит сладкое. И молча указала на кресло напротив. Гермиона села. Не притронулась к чаю. Пальцы сцепила так, что побелели костяшки. Минерва дала ей минуту. Потом спросила, по-матерински мягко, без капли осуждения: — Как давно у вас отношения с мисс Блэк? Гермиона вздрогнула. Открыла рот, закрыла. В её глазах металась паника, животная, беззащитная, такая, какую Минерва видела у других девушек её возраста, когда их заставали за чем-то постыдным. Но Гермиона не отрицала. — Как вы… — прошептала она. — Как вы поняли, профессор? — Дорогая, — Минерва отпила глоток, поставила чашку на блюдце, — я работаю в Хогвартсе сорок лет. Я умею отличать черты давящей влюблённости на молодых лицах. К тому же, повторюсь, от вас пахнет Беллатрикс. Она усмехнулась, чуть грустно, чуть устало. — Я запомнила этот аромат ещё с первого дня знакомства с тогда ещё маленькой Трикси. Мы так с Дамблдором называли её между собой. — С Дамблдором? — выдохнула Гермиона. — О, да. Альбус всегда говорил, что в ней есть что-то нераскрытое. Что если бы её направили в нужное русло… — Минерва покачала головой. — Но это уже другая история. Сейчас речь о вас. Гермиона сидела, вжавшись в кресло, как будто пыталась стать маленькой и невидимой. — Вы не злитесь, профессор? — Почему я должна злиться? — Минерва подняла бровь. — Я была бы в куда большей ярости, если бы вы потратили свою жизнь на Рональда Уизли и стали просто женой и матерью, зачахли в быту, забыли свою магию. Вы бы погасли, мисс Грейнджер. — Но Белла… — голос Гермионы дрогнул, — Беллатрикс — это… то, что между нами, это неправильно. Она убивала, она… а я её люблю, и я не знаю, как с этим жить, потому что это предательство всего, за что мы боремся, и я… — Никто не имеет права судить, мисс Грейнджер. Макгонагалл встала, обошла стол и села на край, почти по-дружески близко. — Я знала Беллатрикс задолго до того, как её сломали. До того, как ей забили голову этой дурацкой чистотой крови и преданностью Тому. Она была неплохой девочкой. Доброй, — Минерва помолчала, подбирая слова, — и очень уязвимой. Белла всегда была ранимой, как никто из её сестёр. Она просто научилась прятать это глубоко под броней. Вы, я так полагаю, знаете это не хуже меня. Гермиона молчала. Слёзы, огромные, невыплаканные, стояли в её глазах. — Сейчас эта девочка где-то глубоко под броней, — продолжила Минерва мягко. — Но вы каким-то образом её оживили. Разве это не чудо? — Она чудовище, — прошептала Гермиона. — Возможно. — Макгонагалл не стала спорить. — Но она, ваше чудовище. И вы не первая женщина в истории, которая полюбила того, кого не должна была любить. И не последняя. Она встала, поправила мантию и посмотрела на Гермиону жёстко, по-деловому. — Вот как мы поступим. Я поговорю с Кингсли. Опережая ваши вопросы, для него будет приоритетнее вывести из игры мисс Блэк как непотопляемого воина, нежели судить чужую постель. Вы же обговорите с ней возможность неприложного обета. Ясные условия, без лазеек. Это единственный шанс. — А если Кингсли откажется? — Не откажется. У меня есть на него некие… рычаги влияния, — уголок губ Макгонагалл дёрнулся в лёгкой улыбке. — Ступайте, мисс Грейнджер. Всё будет в порядке. Гермиона поднялась. Сделала шаг к двери, остановилась. — Профессор… спасибо. — Не благодарите, — Минерва повернулась к окну, за которым сгущались сумерки. — Просто сделайте так, чтобы она не убила больше никого из моих учеников. И чтобы выжила сама. Идите. Гермиона вышла. И впервые за восемь месяцев вздохнула без труда в отсутствие Беллатрикс.

***

Ровно в полночь она апарировала в поместье. Не Малфой-мэнор, туда она даже под страхом смерти не вернулась бы. Другое место, тщательно скрытое на отдалённой части Лондона, в маггловском районе, где никто не искал бы тёмную ведьму. Беллатрикс выбрала его сама, с мрачной усмешкой сказала, что «даже у псов должна быть конура». Гермиона возникла в гостиной с тихим хлопком. Беллатрикс уже ждала. Сидела в кресле с бокалом огневиски, длинные ноги заброшены на журнальный столик. Чёрные волосы распущены и спускаются ниже лопаток. Без мантии, в простой рубашке и брюках, так она выглядела почти нормальной. Почти человеком. Но глаза… глаза были те же. Безумные, голодные, цепкие. Она коротко осмотрела Гермиону, с головы до ног, задержавшись на лице, на руках, на том, как девочка стоит. И мягко выдохнула, убедившись, что сегодня она тоже в порядке. — Ты опоздала, — хрипло бросила Беллатрикс. — Последние мозги в Хогвартсе оставила, Грейнджер? — Макгонагалл знает. Голос Гермионы был тихим, как шорох листьев. Беллатрикс не сразу поняла. Поморгала, поставила бокал, выпрямилась в кресле. — Если ты про облаву в Косом переулке, я не знала. Это был не мой приказ, Лорд сам… — Да плевать мне на Косой переулок! — Гермиона взорвалась, не громко, но с такой силой, что Беллатрикс даже невольно отпрянула. — Про нас она знает, Белла! Макгонагалл знает про нас! Она чувствует твой запах! Она… Гермиона заметалась по комнате. Мельтешила короткими шажками туда-сюда, сжимала и разжимала кулаки, дышала рвано, панически. Она напоминала птицу, которая бьётся о стёкла клетки. Беллатрикс смотрела на неё секунду. Другую. Потом плавно поднялась. Сделала шаг. Ещё один. Мягко, но непреклонно поймала её за запястье и притянула к себе. Одна рука легла на талию, собственнически, крепко. Вторая вплелась в волосы на затылке, не давая дёрнуться. Беллатрикс прижала Гермиону к себе так, что между ними не осталось воздуха, и наклонилась к самому уху. — Не мельтеши, — шепнула она. Голос низкий, вибрирующий, почти угрожающий. — Перестань нервничать. У меня сейчас от тебя голова закружится, Грейнджер. Не люблю, когда ты в истерике. Гермиона замерла. Только дышала, часто, грудью, пытаясь выровнять ритм. Беллатрикс чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы видеть лицо, но не выпустила из кольца рук. Ладонь с затылка скользнула на бедро, туда, где Гермиона всегда была особенно чувствительна, и сжала. — Легче? — дождалась кивка. — Теперь спокойно рассказывай. Насколько всё плохо? — Она не злится, — выдохнула Гермиона, всё ещё дрожа. — Сказала, что поговорит с Кингсли. Тебе, возможно, придётся дать неприложный обет. Я не знаю окончательных условий. И… Минерва сказала, что я пахну тобой. Что она помнит этот запах с тех пор, как ты была маленькой. Беллатрикс замерла. На её лице мелькнуло что-то, не страх, нет, она не умела бояться в обычном смысле. Скорее изумление. Как будто кто-то упомянул имя, которое она похоронила много лет назад. — Минерва, — повторила она медленно. — Всё ещё помнит? — Она называла тебя Трикси. С Дамблдором. Беллатрикс издала странный звук, не то смешок, не то всхлип. Покачала головой, но ничего не сказала. — Всё? — спросила она после паузы. — Больше ничего? Гермиона кивнула. И тогда случилось то, что случалось редко, очень редко, только когда никто не видел, только когда они были вдвоём и все доспехи падали сами собой. Беллатрикс мягко заправила выбившиеся рыжие пряди за ушко Гермионы. Кончиками пальцев, почти благоговейно. И улыбнулась, не хищно, не насмешливо, а тепло. По-человечески тепло. Гермиона почувствовала, как что-то обрывается внутри. — Ты понимаешь, что теперь все твои друзья будут тебя ненавидеть? — спросила Беллатрикс буднично. — Уизли точно устроит истерику. Поттер будет смотреть на тебя щенячьими глазами и вздыхать о том, как ты испортилась. И возможно, они попытаются убить меня. — Белла, мне всё равно, — сказала Гермиона твёрдо. — И они тебя не убьют. Ты слишком хорошо владеешь магией. Да и я бы не позволила. — Позволила бы, если пришлось, — возразила Блэк, но без горечи. Просто констатируя факт. — Ты солнце, Грейнджер. А солнце должно светить. Даже если для этого нужно сжечь пару тёмных ведьм. — Не смей так говорить, — прошептала Гермиона, хватая её за ворот рубашки. — Не смей. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом, изучающим, жадным, запоминающим каждый миллиметр. — Хорошо, — сказала она просто. — Не буду. Больше не буду. И поцеловала её. Без обычной грубости, без укусов и пощёчин. Мягко. Почти нежно. Как будто прощалась.

***

Кингсли Бруствер был недоволен. Это читалось в каждом его жесте, в том, как он барабанил пальцами по столу, как поджимал губы, как смотрел на Беллатрикс так, будто перед ним была не ведьма, а ядовитая змея, которую по нелепой случайности принесли в кабинет. Но Минерва Макгонагалл сидела справа, сложив руки на груди, и Кингсли знал: спорить с ней себе дороже. Условия обета озвучивали долго. Каждый пункт пережёвывали, уточняли, переформулировали. Беллатрикс не появляется на финальной битве. Ни под каким видом. Ни в виде себя, ни под оборотным зельем, ни в иной трансфигурации. Если Хогвартс будет гореть, если Лорд позовёт, она не придёт. Она выпьет сыворотку правды, не один раз, а столько, сколько потребуется, и расскажет всё. Каждую военную тактику Тёмного лорда. Каждую засаду. Каждое секретное убежище. Каждое имя тех, кто ещё не раскрыт. Всё до последней крупицы. В обмен на это после войны она лишается палочки на три года. Добровольно сдаёт её в Министерство. Живёт под магическим наблюдением, без права на трансгрессию за пределы страны без согласования, без права посещать магические сборища, без права участвовать в чём-либо, что связано с боевой магией. Но остаётся на свободе. Кингсли произнёс последний пункт сквозь зубы, как будто выплевывал кость. Беллатрикс слушала молча, не перебивала, только пальцы её левой руки чуть подрагивали, единственный признак волнения. Когда он закончил, она кивнула. — Я согласна. — Это все? — Кингсли выгнул бровь. — Без «но»? — С одним «но», — Беллатрикс посмотрела на Гермиону, которая стояла у стены, прижавшись к косяку. — Если я не появляюсь на поле боя, я требую того же для неё. — Что? — Грейнджер вскинулась. — Белла, нет, я… — Заткнись, — спокойно сказала Блэк, даже не повернув головы. — Меня не будет рядом. Я не смогу тебя защитить. Если ты выйдешь на то поле, Грейнджер, я не смогу, слышишь? Не смогу обещать своё неучастие. Я приду. И плевать мне на обеты. Кингсли и Макгонагалл переглянулись. — Вы требуете, чтобы одна из лучших наших стратегов, ведьма, которая знает тактику противника изнутри, сидела в стороне? — холодно спросил министр. — Я требую, чтобы она осталась жива, — отрезала Беллатрикс. — И вы хотите того же. Или я ошибаюсь? Повисла тишина. Макгонагалл медленно кивнула: — Она права, Кингсли. Если Беллатрикс не участвует, Грейнджер тем более не должна быть в первой линии. Слишком высоки риски. Кингсли пробурчал что-то невнятное. Что-то про «самые сильные бойцы выбывают» и «с кем тогда воевать». Но потом махнул рукой, устало, обречённо. — Пусть так. Но если кто-то узнает о наших договорённостях, Блэк, я лично прослежу, чтобы вы сгнили в Азкабане. А вы, мисс Грейнджер, будете смотреть на это, зная, что виноваты. Он встал, вышел, громко хлопнув дверью. Макгонагалл задержалась на мгновение. Посмотрела на Беллатрикс долгим, изучающим взглядом. — Ты похожа на мать, Трикси, — сказала она тихо. — В тех редкие моменты, когда она не была сукой. Беллатрикс усмехнулась, криво, дёргано. — Спасибо, профессор. Это лучшее оскорбление, которое я слышала за последние дни. Макгонагалл покачала головой и вышла. Они остались вдвоём.

***

Они апарировали туда сразу после клятв. Беллатрикс схватила Гермиону за руку так сильно, что та вскрикнула, короткий рывок и мир перевернулся, закрутился, распался на цвета и звуки. Когда земля встала на место, Гермиона открыла глаза. Маленький домик на побережье Нормандии. Белые стены, синие ставни, за окном, серое северное море, бесконечное и спокойное. Ни души вокруг. Ни Пожирателей, ни Ордена, ни пророчеств, ни битв. Только чайки кричат вдалеке и ветер шевелит выцветшие занавески. — Где мы? — выдохнула Гермиона. — Нигде, — ответила Беллатрикс, отпуская её руку. — Место, которое я купила десять лет назад, когда была в здравом уме. Думала, что когда-нибудь сбегу сюда ото всех. Не сбежала. А теперь вот… пригодилось. Она прошла в гостиную, упала в кресло и вдруг рассмеялась. Громко, надрывно, почти истерично. — Ты слышала его? «Самые сильные бойцы выбывают»! Он думает, что я сильный боец! — она запрокинула голову, смеясь в потолок. — Я трусиха, Грейнджер! Я боюсь выйти на то поле, потому что знаю, если увижу тебя… если кто-то поднимет на тебя палочку… я убью его. Неважно, кто это будет. Пожиратель, аврор, сам Чёртов Лорд, я убью. И тогда никакой обет не спасёт. — Белла… — Я не хочу, чтобы ты погибла! — голос Беллатрикс сорвался на крик, в котором плескалось что-то древнее, больное, слишком долго закрытое. — Ты единственное, что у меня есть! Единственное, что не вызывает во мне желания убить или сдохнуть! И если ты умрёшь, я… я… Она не договорила. Замерла, сжавшись в кресле, обхватив себя руками. Гермиона подошла медленно. Опустилась на колени перед ней. Взяла её холодные ладони в свои. — Я не умру, — сказала она тихо. — Я буду здесь, с тобой. — Ты не можешь этого обещать! Вдруг ты сорвешься, вдруг твой мозг решит, что спасать своих тупых друзей важнее? — Могу. Потому что ты важнее всего на свете. Потому что война закончится. Как-нибудь закончится. И тогда… тогда мы просто будем жить. В этом доме. С чайками, с морем, с дурацким французским вином. Я буду учить тебя готовить. Ты будешь учить меня убивать пауков, потому что я их боюсь. Беллатрикс через силу улыбнулась. — Ты, Грейнджер, боишься пауков. Самая храбрая ведьма столетия и боится пауков? — Только маленьких, — парировала Гермиона. — Больших я убиваю. Они замолчали. В гостиной было тихо, слышно только море, далёкое и ровное, как дыхание мира, которому больше не было до них дела. Беллатрикс потянула Гермиону на себя, усадила к себе на колени, обняла за плечи и уткнулась носом в макушку. — Знаешь, — прошептала она, — я не верю в счастливые концы. Не верю, что после всего этого мы сможем просто взять и жить. — А я верю, — твёрдо сказала Гермиона. — Потому что я, самая умная ведьма нашего времени и если я во что-то верю, это обязательно сбывается. Беллатрикс хмыкнула в её волосы. — Ты невыносима. — Знаю. — Я люблю тебя за это. Тишина застыла, повисла в воздухе, как хрустальная, готовая разбиться от любого резкого движения. Гермиона подняла голову. Посмотрела в чёрные глаза, в которых плескалось столько всего: ужаса, нежности, безумия, надежды, такой нелепой, такой неуместной в этом мире, где они обе были врагами. — Скажи ещё раз, — попросила она. Беллатрикс долго молчала. Потом наклонилась и поцеловала её в лоб, легко, почти невесомо. — Потом, — сказала она. — У нас будет много «потом». Я обещаю. Им больше не было дела ни до чего. Они были вместе. Они были живы. И кажется, только это и имело значение.

«Боги смеются над теми, кто просит у них лёгкой судьбы. Но я слышал, что иногда они всё же дарят тишину, ту, которая наступает не после победы, а после того, как два сердца перестают бояться. Это не магия. Это просто шанс.»