Съел биджу — воспитывай джинчурики

После человека из переулка я не спал. Хотя, если честно, спать мне было не обязательно. Огромный лис из чакры, запертый за решёткой внутри ребёнка, как-то обходится без кровати, подушки и нормального режима дня. Но даже будь у меня кровать, толку бы не было. Я лежал у решётки и слушал, как с труб капает вода. Кап. Кап. Кап. Раньше этот звук просто бесил. Теперь казалось, что он отсчитывает время до следующей проблемы. Снаружи спала Наруко. На столе возле её кровати стоял Маленький Курама - деревянный, кривой, с одним хвостом и мордой, за которую нормальному лису было бы стыдно. В кармане её куртки лежала салфетка от Аяме. В голове - правило трёх вопросов. Кто? Зачем? Можно уйти? Правило было хорошее. Просто мне всё равно хотелось вылезти наружу и лично проверить каждый переулок, каждого прохожего и каждого подозрительно вежливого взрослого. — Система. [Да?] — Если кто-то снова подойдёт к ней, я могу ударить через печать? [Нет.] — А если он явно плохой? [Нет.] — А если совсем чуть-чуть? [Фраза “чуть-чуть ударить биджу через печать” не проходит проверку безопасности.] — А если аккуратно? [Вы девятихвостый лис. Уточните значение слова “аккуратно”.] — Ненавижу. [Принято.] В глубине меня шевельнулся настоящий Курама. — Они снова придут. Я посмотрел в тёмную воду перед лапами. — Знаю. — Ты за решёткой. — Спасибо, я в курсе. Очень полезное напоминание. — И если они будут достаточно быстры, ты не успеешь. Вот за это я его и не любил. Не за злость. За то, что иногда он попадал точно в больное место. Я стиснул зубы. [Обнаружено состояние: паранойя.] — Это не паранойя, если за ребёнком правда лезут странные типы. [Исправлено: обоснованная родительская тревожность.] — Я не родитель. [Реальность не согласна.] — Реальность пусть встанет в очередь. Система замолчала. И хорошо. Если бы она продолжила, я бы начал спорить уже из вредности. Наруко проснулась рано. Не вскочила. Не закричала. Просто открыла глаза и уставилась в потолок. Полежала. Моргнула. Потом ещё полежала. Так дети смотрят не тогда, когда выспались, а когда сначала проверяют, не стало ли ночью хуже. Она повернула голову к столу. — Сегодня никого странного не будет, — сказала она деревянному лису. Голос был тихий, хрипловатый после сна. Я осторожно потянулся к связи. Не обещай миру хорошее поведение. Он обычно не слушает. Наруко фыркнула. Улыбка вышла маленькая, но настоящая. — Тогда я буду слушать правило. Повтори. Она нахмурилась, будто я спросил что-то очень серьёзное. — Кто. Зачем. Можно уйти. [Память носителя: успешно.] Я хотел сказать “молодец”. Не сказал. Потому что если сказать слишком тепло, она снова начнёт светиться от радости, а я опять превращусь в огромную эмоциональную тряпку с хвостами. Наруко умылась, надела куртку и сунула Маленького Кураму в карман. Ты его куда? — С собой. Он будет мешать. — Он будет напоминать. Я открыл пасть. Закрыл. Вот так она и побеждала. Не кулаками, не чакрой, не техникой. А фразами, после которых взрослому лису становилось стыдно спорить с пятилетним ребёнком. [Носитель применила навык: детская логика.] — У неё нет такого навыка. [Уже есть.] На улице было прохладно. Коноха просыпалась медленно. Где-то хлопнули ставни. Торговец у лавки зевнул прямо в рукав. Две женщины у дороги спорили из-за овощей так серьёзно, будто от цены на редис зависела внешняя политика страны Огня. Обычное утро. Если не считать того, что маленькая девочка шла к “Ичираку” с внутренним биджу, который мысленно проверял каждый угол. У поворота стоял АНБУ. Маска. Руки на виду. Дистанция нормальная. Чакра ровная. Не тот, что вчера. Но всё равно шиноби. И всё равно взрослый. Наруко остановилась. Пальцы сразу нырнули в карман и сжали деревянного лиса. АНБУ не сделал ни шага. — Наруко Узумаки, — сказал он спокойно. — Хокаге-сама просит тебя прийти к нему. Она долго смотрела на маску. Потом спросила: — Кто вы? АНБУ на миг завис. Совсем коротко, но я заметил. Не ожидал. Пусть привыкают. — Шиноби АНБУ под прямым приказом Хокаге. Имя назвать не могу. Могу показать печать приказа. Он достал маленький свиток и положил его на землю перед собой. Не подошёл. Не протянул. Просто положил. Уже лучше. Наруко посмотрела на свиток, потом снова на него. — Зачем? — После вчерашнего случая Хокаге-сама хочет убедиться, что ты в безопасности. — Можно уйти, если мне не понравится? АНБУ помолчал чуть дольше, чем мне понравилось. — Да. Но лучше сказать об этом Хокаге-сама или сопровождающему. [Оценка ответа: 6/10.] — Согласен, — буркнул я. Наруко едва заметно дёрнула плечом, будто услышала. Я передал коротко: Не одна. Она подняла подбородок. — Я пойду, если дядя Теучи пойдёт со мной. Вот это уже было не повторение правила. Это было её решение. АНБУ опять замер. — Теучи из “Ичираку” — гражданский. — Тогда я не пойду. Тишина растянулась. Наруко стояла посреди улицы в куртке на вырост, маленькая, упрямая, с растрёпанными волосами. АНБУ смотрел на неё. Я смотрел на АНБУ. И очень надеялся, что у него хватит мозгов не давить. Наконец он сказал: — Я передам условие. И исчез. Наруко выдохнула так, будто всё это время держала воздух в груди. — Я правильно сделала? Да. — А если дедушка Хокаге рассердится? Тогда он провалит проверку. — Какую? Мою. Она почему-то улыбнулась. [Создана скрытая проверка: “дедушка без шапки”.] — Система, не начинай. [Поздно.] Хирузен сначала не согласился. Я понял это по паузе. АНБУ вернулся через несколько минут. Голос у него был всё такой же ровный, но теперь в нём появилась сухость человека, который передаёт чужое неудобное решение. — Хокаге-сама разрешил присутствие Теучи при разговоре. Но проверка печати является закрытой процедурой. Гражданский не сможет присутствовать при самой проверке. Наруко сразу сделала шаг назад. — Тогда я не пойду. — Наруко, приказ Хокаге-сама... — Я не пойду одна. Голос дрогнул. Слова — нет. Я почувствовал, как внутри неё поднимается привычное желание извиниться. Согласиться. Не мешать. Не быть проблемой. Она удержалась. Я оскалился. Не от злости. От гордости. Молодец. АНБУ посмотрел на неё ещё пару секунд. Потом исчез снова. Через десять минут из “Ичираку” вышел Теучи. Полотенце в руках, рукава закатаны, вид такой, будто ему только что испортили нормальное утро. За его плечом выглянула Аяме. — Что случилось? — спросил он. Наруко заговорила быстро, сбивчиво: — Дедушка Хокаге зовёт. Проверять печать. Дядя в маске сказал, что вы можете пойти, но не туда, где проверка. А я не хочу одна. Я не знаю, что там будут делать. Теучи выслушал. Не перебил. Не сказал “не бойся”. Не сказал “это же Хокаге”. Просто повернулся к АНБУ, который снова появился у стены. — Передай Хокаге: если ребёнок боится, процедура подождёт. Если процедура не может ждать, значит, рядом должен быть кто-то, кому она доверяет. АНБУ молчал. Аяме скрестила руки. — И передай, что если Наруко вернётся испуганной, папа будет кричать. Теучи нахмурился. — Я не так страшно кричу. — Папа, ты однажды заставил поставщика капусты извиниться перед капустой. — Она была плохая. — Это была капуста. — Плохая капуста. Наруко тихо хихикнула. Не громко. Но страх в ней чуть-чуть отпустил. [Теучи: +2 к доверию.] [Аяме: +1 к угрозе поставщикам овощей.] — Капуста не социальная связь. [Для Теучи вопрос спорный.] АНБУ исчез в третий раз. На этот раз вернулся быстрее. — Хокаге-сама согласен. Теучи может присутствовать. При условии, что не мешает специалисту. Теучи кивнул. — Если ребёнку не будут мешать быть ребёнком, я тоже мешать не буду. Я добавил его в белый список ещё раз. Да, так можно. У меня список. Я что хочу, то туда и добавляю. Кабинет Хокаге встретил тишиной. Не спокойной. Напряжённой. Хирузен сидел за столом без шапки. Перед ним лежали бумаги, трубка и чашка чая, к которой он, похоже, так и не притронулся. Он выглядел уставшим. Не величественным, не мудрым, не “великим Третьим”. Просто старым человеком, который слишком долго пытался держать всё в руках. Наруко вошла рядом с Теучи и тут же вцепилась в край его рукава. Хирузен заметил. Не стал делать вид, что нет. — Наруко, — сказал он мягко. — Спасибо, что пришла. И спасибо вам, Теучи. Теучи коротко поклонился. — Она попросила. Хирузен посмотрел на него дольше, чем требовалось. — Это закрытая процедура. Не каждый гражданский должен находиться рядом с печатью джинчурики. Наруко напряглась. Теучи не отвёл глаз. — Я не собираюсь смотреть печать. Я собираюсь стоять рядом с ребёнком. — Иногда “просто стоять рядом” меняет поведение ребёнка. — Хорошо, — спокойно ответил Теучи. — Значит, ей будет легче. Хирузен прикрыл глаза. На секунду. Потом выдохнул. — Да. Сейчас это важнее протокола. Он сказал правильную вещь. Не сразу. И я это запомнил. [Проверка “дедушка без шапки”: частично пройдена.] — Он ещё на испытательном сроке. [Записано.] — Мне рассказали о человеке, который вчера подходил к тебе, — продолжил Хирузен. — Ты правильно сделала, что ушла. Наруко крепче сжала рукав Теучи. — Он улыбался неправильно. Хирузен не усмехнулся. Не отмахнулся. — Иногда это важнее подробного описания лица. Неплохо, старик. Не прощение. Но отметка на полях. — Я хочу проверить твою печать, — сказал он. — Не изменить. Не укрепить. Не поставить новую. Только проверить, не было ли внешнего воздействия. Наруко сразу спросила: — Кураме будет больно? Кабинет замер. АНБУ у окна чуть повернул голову. Теучи посмотрел на Наруко, потом на Хирузена. Старик не стал улыбаться. Хорошо. — Проверка не должна причинить боль ни тебе, ни ему. — А если причинит? — Мы остановимся. Наруко смотрела прямо на него. — А если не остановитесь? Этот вопрос лёг в кабинет тяжело. Очень тяжело. Я почувствовал, как во мне поднимается холодная злость. Не вспышкой. Не взрывом. Просто что-то внутри стало острым. Настоящий Курама молчал. Он тоже слушал. Хирузен ответил не сразу. Слишком не сразу. — Тогда ты кричишь. Наруко моргнула. — Просто кричу? — Громко. Некрасиво. Так, чтобы все в здании услышали. Теучи кивнул. — Я поддерживаю некрасивый крик. Наруко чуть расслабилась. Я осторожно передал: Можно. Она кивнула. — Ладно. Но дядя Теучи остаётся. — Остаётся, — сказал Хирузен. Правильный выбор. Но я не забыл, что сначала он выбрал протокол. Специалиста по печатям звали Мияко. Женщина лет сорока. Волосы собраны, лицо усталое, движения аккуратные. Руки у неё были спокойные. Это важно. Руки многое говорят о человеке, который собирается лезть к чужой печати. Она вошла без резких движений, села напротив Наруко и положила на стол тонкую бумажную полоску с символами. — Я не буду трогать тебя без разрешения, — сказала она. — Проверка проходит через индикатор. Он может быть холодным. Если станет больно, неприятно или страшно — говоришь сразу. Не терпишь. Наруко посмотрела внутрь себя. Говорит нормально, — сказал я. Она тут же повторила вслух: — Курама говорит, вы говорите нормально. Мияко моргнула. Хирузен прикрыл глаза. Теучи кашлянул. Я мысленно уткнулся мордой в лапы. — Наруко, не всё надо пересказывать. — А что не надо? — Вот это тоже. Мияко справилась первой. — Тогда передай Кураме, что я рада пройти минимальную проверку качества. Я поднял голову. О. Эта женщина мне начинала нравиться. [Мияко: список “пока нормальные”.] — Название поменяем. [Потом.] Наруко позволила проверку. Индикатор коснулся края печати. Внутренний мир дрогнул. На решётке проступили тонкие линии: узлы, замки, спирали. Вода пошла кругами, но боли не было. Было ощущение, будто кто-то постучал в дверь. Не ломился. Не заглядывал. Постучал и ждал ответа. Редкость для этого мира. Терпимо. — Терпимо, — сразу сказала Наруко. Мияко остановилась. — Продолжаем? Наруко кивнула. Пару минут всё было нормально. И это меня насторожило. Потому что когда в моей новой жизни всё идёт нормально, значит, кто-то просто ещё не вошёл в дверь. В дверь постучали. Ну конечно. Вошёл мужчина с папкой. Обычный. Слишком обычный. Канцелярская одежда, спокойное лицо, мягкий голос. Такие люди опаснее тех, кто сразу орёт и размахивает оружием. У крикливых идиотов хотя бы видно, где проблема. — Хокаге-сама, документы из архивного отдела по печати джинчурики. Советник просил передать немедленно. Слово “джинчурики” испачкало комнату. Наруко не понимала его полностью, но тон почувствовала. Пальцы у неё сжались на рукаве Теучи. Хирузен нахмурился. — Я не запрашивал документы. — Передано как срочное дополнение, — сказал мужчина и сделал шаг вперёд. — Там также приложен стабилизатор. На случай реакции Девятихвостого. Мияко подняла голову резко. — Я не просила стабилизатор. Мужчина улыбнулся. Тонко. Вежливо. Неправильно. Я почувствовал запах. Не носом. Чакрой. Из папки тянуло печатью. Не индикатором. Не защитой. Клеткой. Настоящий Курама взвыл внутри меня: — ЦЕПЬ. Мир вспыхнул красным. Не снаружи. Внутри. Ярость рванулась так, что решётка задрожала. Хвосты ударили по воде. В голове мелькнули чужие воспоминания: шаринган, приказ, цепи, боль, чужая воля, снова цепи, опять люди, опять руки тянутся к печати. — ЛОМАЙ. — Нет. — ОНИ СНОВА ЦЕПИ. — Вижу. — РВИ. СЖИГАЙ. СЕЙЧАС. Я почти рванулся. Почти. И в этот момент перед глазами вспыхнула Наруко. Маленькая, бледная, упрямая. С рукой на рукаве Теучи. С деревянным лисом в кармане. Ребёнок, которого взрослые опять втянули туда, куда не должны были. Я не погасил ярость. Не смог бы. Я схватил её. Сжал. Не дал ей хлынуть в печать. И протолкнул наружу только одно предупреждение. Наруко. Плохо. Не подходи. Она побледнела. Не от боли. От моего тона. Мужчина сделал ещё шаг. — Если позволите, специалист может сразу использовать закладку. Это стандартная мера безопасности. Наруко громко сказала: — Нет. Все посмотрели на неё. Она стояла маленькая, пальцы белые от того, как крепко держала рукав Теучи. Но не спряталась. — Курама говорит, это плохое. Мужчина повернул к ней голову. — Ребёнок не может понимать такие вещи. Вот тут я почти сорвался второй раз. Но Наруко подняла подбородок. — Зато он понимает. Мияко встала между мужчиной и Наруко. — Положите папку на пол. Мужчина перестал улыбаться. Хирузен поднялся. И в этот момент в комнате стало понятно, почему он всё ещё Хокаге. — Имя того, кто передал документы. — Хокаге-сама, я всего лишь... — Имя. Мужчина дёрнулся. Быстро. Слишком быстро для архивного служащего. Из рукава блеснула игла. АНБУ у окна исчез с места. Второй выскользнул из тени за перегородкой. Я считал не хвосты. Я считал вдохи Наруко. Один. Она резко вдохнула. Два. АНБУ перехватил руку мужчины. Три. Игла упала на пол. Четыре. Папка раскрылась. Пять. На татами выпала полоска с фуин-символами. Шесть. Мужчина попытался прикусить что-то во рту. Семь. Второй АНБУ успел зажать ему челюсть. Восемь. Наруко не закричала. Девять. Я не сорвался. Мужчину прижали к полу. Мияко подняла печать инструментами, даже не касаясь руками. Посмотрела и побледнела. — Это не стабилизатор. Хирузен говорил тихо: — Что это? — Блокирующая закладка. Грубая. Если поставить её на активную печать ребёнка, она могла перекрыть часть потока чакры. — Последствия. Мияко посмотрела на Наруко. И не соврала. — Боль. Потеря сознания. Повреждение контроля. Возможно, ответная реакция Девятихвостого. Тишина стала такой плотной, что даже система не сунулась. Наруко медленно прижала ладонь к животу. Теучи сжал её плечо. Хирузен закрыл глаза. Когда открыл, старого усталого человека там уже не было. — Уведите его. Живым. АНБУ исчезли вместе с мужчиной. На полу осталась игла. И печать. И очень неприятное понимание: кто-то протянул руку к ребёнку, ожидая найти внутри зверя. А нашёл зверя, который учится ждать. [Самоконтроль: 12%.] Я не ответил. Но цифру запомнил. Проверку остановили. Наруко сидела на стуле и держала кружку с тёплой водой. Не пила. Просто грела пальцы. Вода в кружке чуть дрожала. Или руки. Неважно. Мияко подошла первой. Не близко. На нормальное расстояние. — Я должна была проверить папку до того, как он вошёл, — сказала она. Наруко подняла глаза. — Вы не знали. — Это объясняет ошибку. Но не отменяет её. Наруко помолчала. Потом кивнула. — Ладно. Она не сказала “ничего страшного”. И правильно. Потому что страшное было. Хирузен подошёл следом. Тоже не слишком близко. Старик учился. Поздно, медленно, с ошибками. Но учился. — Наруко, ты сегодня поступила правильно. Ты сказала об опасности вслух. — Это Курама сказал. — Он предупредил. А ты поверила и сказала. Это был твой выбор. Наруко нахмурилась, будто похвалу сначала надо было рассмотреть со всех сторон. Теучи сказал: — И ты не стала молчать, чтобы взрослым было удобно. Наруко посмотрела на него. — Я боялась. — Смелые тоже боятся, — ответил он. — Просто они потом всё равно говорят. Я молча перевёл Теучи в категорию “почти семья”. Система попыталась открыть окно. Я мысленно рыкнул. Окно исчезло. Иногда интерфейс тоже можно воспитывать. Хирузен посмотрел на Теучи. — Я попрошу АНБУ проводить вас домой. Наруко напряглась. Он заметил. — Или до “Ичираку”, если ты хочешь сначала туда. Она сразу посмотрела на Теучи. — Можно? — После такого детям положен рамен, — сказал он. Хирузен хотел возразить. Посмотрел на Наруко. Передумал. Умное решение. Когда Наруко уже была у двери, Хирузен тихо сказал: — Наруко. Она остановилась. — Если Курама слышит... передай ему спасибо. Мир будто споткнулся. Настоящий Курама внутри издал звук, похожий на подавленное рычание. Наруко прислушалась ко мне. Я молчал. Очень старательно. Она повернулась к Хирузену и серьёзно сказала: — Он говорит: “пока не за что”. — Я этого не говорил. [Подумали.] — Предательница. Хирузен устало кивнул. — Понимаю. Нет, старик. Не понимаешь. Но, может, впервые пытаешься. В “Ичираку” Наруко ела медленно. Не потому что я сказал. Руки дрожали. Перед ней стояла миска рамена. Пар поднимался вверх, пахло бульоном, лапшой и чем-то нормальным. Теучи делал вид, что занят. Аяме делала вид, что не смотрит каждые десять секунд. Они не спрашивали. Не лезли. Просто были рядом. Иногда этого хватает больше, чем правильных слов. Наруко достала из кармана Маленького Кураму и поставила рядом с миской. Аяме без вопросов поставила перед деревянным лисом маленькую пустую пиалу. — Новому гостю тоже место. Теучи положил рядом одну палочку. — Чтобы не скучал. Наруко впервые за день улыбнулась. — Он следит, чтобы Большой Курама не злился слишком сильно. Я закрыл глаза. — Позор. [Внешний стабилизатор ярости: деревянный.] [Эффективность: унизительно высокая.] — Я тебя не спрашивал. Наруко тихо спросила через связь: Помогает? Я посмотрел на ярость внутри себя. Она всё ещё была там. Горячая. Тяжёлая. Живая. Но больше не рвалась в стороны. Сидела рядом. На коротком поводке. Да. Немного. — Значит, он полезный. Не зазнавайся. — Он не слышит. Ты слышишь за него. Она улыбнулась шире. И рамен снова стал просто раменом. Тёплым. Солёным. Настоящим. Вечером Наруко пришла во внутренний мир с очень серьёзным лицом. Маленький Курама был у неё в руках. А вокруг его шеи была завязана красная нитка. Я медленно поднял голову. — Нет. — Ты ещё не знаешь, что это. — Уже знаю. Нет. Она нахмурилась. — Это поводок. Настоящий Курама внутри сразу прошипел: — Нет. — Вот видишь, даже он согласен. Наруко не слышала его, но упрямо поставила игрушку перед решёткой. — Сегодня ты держал ярость. Сам сказал. Значит, ей нужен поводок. — Это была метафора. — Теперь не только. [Предмет создан: “поводок для злых опилок”.] — Что? — Что? — переспросила Наруко. — Не ты. Это система опять оскорбляет твою деревяшку. Наруко прижала игрушку к груди. — Он не деревяшка. Он Маленький Курама. [Исправлено: “поводок для Маленького Курамы и злых опилок”.] — Стало хуже. Я смотрел на красную нитку. Смешная вещь. Тонкая. Детская. Совершенно бесполезная против настоящей ярости. И всё равно Наруко держала её так уверенно, будто нашла решение, которое взрослые опять пропустили. — Наруко, ярость нельзя просто привязать к игрушке. — А к чему можно? Я хотел ответить. Не смог. Она села на мокрый пол, положила лиса на колени и погладила его кривое ухо. — Когда я испугалась, я держала Маленького Кураму. Мне стало легче. Не совсем. Но чуть-чуть. Значит, когда ты злишься, ты тоже можешь держать что-то. Не меня. Не печать. А вот это. Я молчал. Вот оно. Не меня. Она сама сказала главное. Цепь надевают на другого. Поводок держишь сам. — Показывай, — сказал я. Наруко просияла так, будто только этого и ждала. Она взяла нитку двумя пальцами и начала ходить перед решёткой, выгуливая деревянного лиса. — Вот. Он злится, но идёт рядом. — Он не злится. У него внутри опилки. — Значит, злые опилки. [Теория злых опилок: подтверждена носителем.] — Это не наука. [Пока.] Настоящий Курама молчал. Я фыркнул. Наруко тут же улыбнулась шире. — Видишь? Уже работает. Самое неприятное? Работало. Когда она устала, мы сели напротив друг друга. Между нами была решётка. Перед решёткой — деревянный лис с красной ниткой. Наруко крутила нитку в пальцах. Не нервно. Скорее задумчиво. — Курама, сегодня тот человек хотел сделать больно? Я не стал врать. — Да. Она сжала нитку. — Мне? — Тебе. Печати. Возможно, мне. — Почему? Я посмотрел на прутья решётки. — Потому что некоторые люди боятся того, что не могут контролировать. Она нахмурилась. — А меня хотят контролировать? Слово было слишком взрослое для её голоса. — Некоторые — да. Она подняла глаза. — А ты? Вот он. Вопрос, который я заслужил. Я мог бы сразу сказать “нет”. Быстро, уверенно, красиво. Но быстрые ответы часто пахнут ложью. — Я тоже могу захотеть, — сказал я. Наруко не отступила. Просто ждала. — Когда я боюсь за тебя, мне хочется сказать: не ходи туда, не говори с тем, не доверяй никому, сиди рядом с решёткой. Здесь я хотя бы чувствую тебя лучше. — Это контроль? — Если я решу за тебя — да. Она посмотрела на красную нитку. — Тогда я должна спорить? — Да. — Даже если ты большой? — Особенно если я большой. — Даже если ты уверен? — Уверенные взрослые опаснее всех. Наруко долго думала. Потом выпрямилась, нахмурилась и сказала очень старательно: — Курама, ты огромный взрослый лис. Сам справишься со своими чувствами. Я закрыл глаза. — Я сам дал тебе оружие против себя. [Педагогика: сработала против пользователя.] Наруко хихикнула. Смех был усталый, тихий, но настоящий. Перед уходом она остановилась у решётки. — Курама. — М? — Сегодня я боялась. Но не одна. Я не ответил сразу. Наруко прижала Маленького Кураму к груди. — Дядя Теучи был рядом. Аяме дала миску. Дедушка Хокаге остановил проверку. Мияко сказала “извини”. А ты... ты держал. Ты держал. Не “спас”. Не “победил”. Держал. И почему-то это было важнее. — Ты тоже держалась, — сказал я. Она сонно улыбнулась. — Я старалась. — Я заметил. — Спокойной ночи, Большой Курама. — Наруко. — Что? — Без “Большого”. Она задумалась. — Тогда Средний? — Хуже. — Маленький уже занят. — Я в курсе. — Тогда... Курама, который сам справится со своими чувствами. — Это слишком длинно. — Зато правда. И исчезла. Маленькая нахалка. Моя маленькая нахалка. Внутренний мир опустел. На мокром полу осталась красная нитка. Сонная. Символическая. Невозможная. Но я всё равно подцепил её когтем. Настоящий Курама заговорил первым: — Они пытались надеть на нас цепь. — Да. — А она дала поводок. — Да. — Смешная разница. — Нет. Я смотрел на тонкую красную нить. — Цепь надевают, чтобы владеть. Поводок держат, чтобы не потеряться. Курама молчал долго. Потом сказал тише: — Она не должна держать твою ярость. — Не должна. Это моя работа. [Навык сформирован: “Ярость на поводке”.] [Самоконтроль: 13%.] Я впервые не стал спорить с цифрами. Где-то снаружи Коноха спала. Где-то Хирузен, возможно, смотрел на блокирующую закладку и понимал, что в его деревне кто-то играет с жизнью ребёнка. Где-то человек без имени уже молчал под допросом. А я лежал у решётки, держал красную нитку когтем и не пытался погасить ярость. Пусть рычит. Пусть помнит. Пусть ждёт. — Система. [Да?] — Запиши цель. [Готово.] — Узнать, кто протянул к ней цепь. [Цель активна: “Цепь из чужих рук”.] Я медленно улыбнулся. Плохо. По-лисьи. — И исправь предупреждение. [Какое?] — Не “чрезмерная реакция”. Я посмотрел на решётку. На туман. На нитку. — “Контролируемая”. [Исправлено.] [Комментарий: звучит как угроза.] — Это и есть угроза. Если кто-то снова попытается надеть на Наруко цепь, я не сорвусь. Не сразу. Я запомню. Дождусь. Выберу момент. Терпение лиса — это не милость. Это подготовка.