Yukidoke

❝ Разве кто-нибудь может представить, как искусно обманывают люди собственное сердце? ❞

Юкио Мисима — «Жажда любви»

──────── • ⊙⊝⊜ • ────────

      

1 ноября 2025 года

Сеул, Южная Корея

       Когда Джин спросил, какую песню Тэхён хотел бы исполнить на его концерте, тот без раздумий назвал «Love me again». Выбор удивил старшего, ведь заглавным треком Layover является «Slow Dancing», но Тэхён лишь улыбнулся и пожал плечами. Уже стоя за кулисами, он осознаёт, что совершил ошибку. Джин выглядит безупречно даже через небольшие мониторы, а его голос очаровывает, утягивая в пучину трепетных переживаний. И пока другие с замиранием сердца тонут в этой пронзительной лирике, Тэхён на каждом слове задыхается:       

не говори, что любишь меня,

потому что это причиняет самую сильную боль,

ты просто должен отпустить меня

Jin — «Don't Say You Love Me»

       Отпустить… Разве такое возможно, если:       

ты бросил меня,

забрав с собой воспоминания,

но до сих пор я не могу

отпустить тебя…

      

…нет, мне не нужен никто другой,

ведь я бы хотел, чтобы ты полюбил меня вновь и вновь…

V — «Love Me Again»

       Тэхён закрывает глаза на строчке «Неужели я один такой? Ты не против, если я буду с другой?», втайне желая получить ответы на свои вопросы. Джин сказал, что всё будет в порядке, но это оказалось ложью. Слёзы уже рвутся наружу, но Тэхён держится, не позволяя дыханию сбиться, и заканчивает песню. На его лице улыбка — ни одна внешняя черта не выдаёт разразившуюся внутри бурю. Он благодарит зрителей, спешно скрывается за кулисами — и тогда броня рушится, обращаясь пеплом несбыточных надежд. Хочется как можно скорее уйти, остаться наедине с собой и дать волю чувствам, которые так долго скрывались. Разлука должна была пойти на пользу: в армии возможность встречаться выпадала редко, а их разговоры ограничивались перепиской в общем чате — слишком короткой и недостаточно личной. Когда не видишь лица, проще убедить себя, что ничего не чувствуешь. Тэхён думал, что переболел, что прошло достаточно времени, и теперь всё будет как раньше. Врал себе так долго и так хорошо, что почти поверил. Но всё полетело к чертям в тот самый момент, как хён зашёл на эфир — счастливый, с этим нелепым и до жути милым бантом на голове. «Я ваш подарок», — сказал Джин. Тэхён услышал: «Я твой подарок». И снова почувствовал себя живым, а в лёгких распустились цветы. Жаль только, что жизнь их коротка, как и жизнь того, в чьей груди поселились нежные лепестки. В конце концов, именно они станут причиной остановки дыхания. Однажды во время интервью Джина спросили, по кому из мемберов он скучал больше всего. Тэхён не рассчитывал услышать своё имя, но в груди всё равно неприятно кольнуло. Старший хён был оплотом их семьи и заботился о каждом, но его особая привязанность к самому младшему, Чонгуку, бросалась в глаза. Ревность жгла изнутри. Тэхён ничего не мог поделать с этим доставучим червячком, не дающим покоя всякий раз, когда Джин обнимал или дурачился с макнэ. Умом понимал, что нет в этом ничего такого, все они привыкли быть тактильными и открытыми друг с другом. Да и ревновать к Чонгуку — глупее не придумаешь. Нужно быть слепцом, чтобы не заметить: весь мир Чонгука — это Чимин. Он поддаётся каждой прихоти своего хёна, растворяется в его присутствии, теряет себя без него, и куда бы тот ни отправился, Чонгук следует за ним взглядом и сердцем. Они доверяют друг другу — и плевать, что подумают другие. Контракт вынуждает скрывать отношения — об их связи знают только мемберы и личные менеджеры, но в компании тоже догадываются. Потому что Чимин и Чонгук слишком очевидны. Тэхён завидует той лёгкости, с которой они касаются друг друга, смотрят, говорят, что любят, забыв про правила. Даже в армию ушли вместе, воспользовавшись системой напарников. ARMY нравится строить теории и романтизировать отношения между участниками. Фансервис… С недавних пор Тэхён возненавидел это слово. За то, что все их действия сводятся именно к нему, а самому Тэхёну приходится делать вид, будто его не коробит от желания сжать руку Джина крепче, чтобы хён наконец-то понял: это не игра. Это настоящие чувства. От них не сбежать, не скрыться в гримёрке, не стереть, как снимок с телефона, одним нажатием «удалить». О них не забыть, даже если человек, которому они оказались не нужны, скажет, что ваш пьяный поцелуй три года назад ничего не значил. — Тэхён! «Нет, пожалуйста, не иди за мной». — Тэхён-а! «Я не могу». — Что с тобой? — Джин всё же догоняет его и разворачивает к себе лицом. — Почему ты плачешь? — Всё… — ком в горле не даёт говорить. Тэхён сглатывает, вытирает лицо рукавом, но влага возвращается снова и снова. — Всё это слишком для меня. «Ты и твоё безразличие слишком для меня». Джин обнимает, гладит по волосам и говорит, что всё будет хорошо. Снова обманывает, сам того не осознавая. Тэхён шмыгает носом, в последний раз вдыхает родной чужой запах, после чего Джин мягко берёт его ладонь и ведёт обратно. — Я просто очень скучал по этой картине, — произносит Тэхён уже со сцены в микрофон, обращаясь к залу. — Серьёзно, когда нас семеро… Думаю, я представлял этот момент, я не хотел его представлять, но в итоге представляю… Я представляю нас вместе, и, глядя на эту картину, меня просто накрыло. Это не ложь. Тэхён правда слишком взволнован из-за своего первого публичного выступления с момента возвращения из армии. О том, что сказанное — лишь часть правды, никто так и не узнает. Он берёт себя в руки, снова тепло приветствует зрителей и говорит, как сильно скучал, а затем даёт усадить себя на стул прямо напротив рояля. Младший ценит поддержку хёна, чья забота согревает и дарит возможность ненадолго забыть о боли. А то, что фанаты после назовут «дорамным моментом», запомнится Тэхёну навсегда. Он будет хранить в памяти короткий миг, когда мог раствориться в иллюзии, где Джин на самом деле поёт ему:       

и когда подует тёплый весенний ветерок,

я вернусь, приду к тебе

обещаю, что вернусь

Jin — «그리움에 (I will come to you)»

       В планы Тэхёна не входило привлекать к себе слишком много внимания. Этот концерт — момент славы и признания Джина, его звёздный час. Поэтому младший уходит со сцены ещё до того, как заканчивается песня. Уже за кулисами он слышит до боли знакомые мотивы и замирает, не в силах сдвинуться с места. Губы сами шевелятся, подпевая словам, высеченным на подкорке сознания:              

я боюсь,

я жалок,

я так боюсь,

что в конце концов ты тоже покинешь меня.

я снова надеваю маску и иду к тебе.

Партия V в BTS — «(방탄소년단) The Truth Untold»

       А голос Джина топит главный вопрос в последних аккордах, и тот идёт ко дну без ответа.              

возможно, если бы тогда,

хотя бы немного,

хотя бы настолько,

я набрался смелости и встал перед тобой…

изменялось бы сейчас всё?

Партия Jin в BTS — «(방탄소년단) The Truth Untold»

       Правда так и останется нерассказанной.              

──────── • ⊙⊝⊜ • ────────

      

12 декабря 2022 года

Сеул, Южная Корея

       В тот вечер, когда все семеро собираются в последний раз, Тэхён впервые понимает, как сильно боится предстоящей разлуки. Да, у них часто бывают индивидуальные расписания, и они больше не живут вместе в общежитии, но армия — совсем другое. Даже пережитый карантин во время эпидемии COVID-19 не пугал так, как осознание, что после службы многое может измениться. Казалось бы, для этого нет видимых причин. Военная служба обязательна в Южной Корее — будь ты хоть айдолом, хоть сыном самого богатого чеболя в стране. Но Тэхёну тревожно. Возможно, сказался стресс из-за того, что его расписание в Париже пытались продать прессе — службе безопасности компании пришлось приложить немало усилий, чтобы этого не допустить. Но дело не в Париже и не в прессе. А в том, что Джин стоит напротив, чокается бокалом, смеётся над чьей-то шуткой, и Тэхён перестаёт отрицать то, что копилось годами. Смотрит на хёна — на его улыбку, на руки, которыми тот жестикулирует, на морщинки в уголках глаз, — и его накрывает с головой: он любит Джина. Но не так, как принято любить друзей, не как брата, даже не как героя, на которого хочется равняться, а так, что внутри всё переворачивается от одного случайного взгляда. Раньше Тэхён списывал это на уважение, привычку, благодарность за то, что Джин оставался рядом в трудные моменты. Но сейчас иллюзии разлетаются, как осколки, и остаётся только голая правда. И когда пелена спадает, всё встаёт на свои места. То, что прежде казалось смутным и расплывчатым, вдруг обретает форму. Нежная привязанность обращается оковами из колючего плюща — они обвивают и сдавливают трахею, стоит Джину обратить на Тэхёна внимание. Каждое прикосновение теперь — ожог. Терпеть становится невыносимо. Один бокал сменяется вторым, а затем третьим, четвёртым… Вряд ли это можно назвать удачным стечением обстоятельств, но сегодня многие превысили свою привычную норму алкоголя, даже Хосок, который не особо-то любит выпивать. То, что любые сборы мемберов вместе всегда превращаются в вакханалию, не вызывает сомнений ни у кого. Дурацкие игры, подтрунивания друг над другом, прочие шалости — словно им всем снова по пятнадцать. Намджун с характерной для себя грацией самосвала непременно обо что-то споткнётся или что-то уронит — стол за его спиной уже лишился одной салфетницы. У Чонгука, стоило ему захмелеть, просыпается неукротимое желание запустить эфир в таком состоянии, поэтому Чимин, заметив, как младший косится на свой айфон, быстро забирает телефон и прячет под стол, пока Чонгук отвлёкся. Хосок то включается в общее безумие, то пытается всех угомонить, безуспешно хлопая в ладоши и призывая к порядку. Юнги молча тянет свой виски, будто происходящее его не касается, но через пять минут уже сам ехидно подкалывает кого-то. Джин заливисто смеётся своим фирменным «иииииххх» — и такое ощущение, что он хочет не то задушить в объятиях, не то избить, с энтузиазмом хлопая по плечу. Достаётся в основном сидящему рядом Чимину, который подливает всем добавку, пока никто не видит. Тэхён затихает в кресле, подперев щёку кулаком, и наблюдает за творящимся хаосом с отстранённым удивлением. Он иногда действительно не понимает, как эта разношёрстная компания, где один ломает всё, до чего дотронется, а второй в любую минуту готов устроить прямую трансляцию хоть в трусах, хоть без них, из-под одеяла в том числе, вообще умудрилась не просто ужиться, а стать самой популярной группой в мире. «Семья», — думает он, глядя на Джина, который только что запустил попкорном прямо в глаз Чонгуку, и грустно усмехается. Потому что для Тэхёна Джин теперь не просто «семья». Совсем не в том смысле, как для остальных. Шум постепенно стихает. Мемберы расходятся кто куда: Чонгук с видом собственника утаскивает Чимина в спальню — видимо, у золотого макнэ созрела очередная гениальная идея, которую нужно немедленно обсудить наедине. Хосок с Намджуном спорят на кухне, Юнги молча уходит вслед за ними — не то чтобы рассудить, а скорее из любопытства. Тэхён не замечает, как комната пустеет, а когда приходит в себя, обнаруживает, что они с Джином остались вдвоём. Хён сидит напротив и смотрит на него с каким-то странным выражением — будто хочет что-то сказать, но не решается. — Тэхён-и, — тихо зовёт Джин. Тэхён поднимает глаза — и в следующую секунду уже не может отвести их от пухлых губ. Джин приближается первым. Или не первым — Тэхён так и не понял. Он запоминает только, как его осторожно притягивают за ворот рубашки, слышит звук опрокинувшихся на стол бокалов, пока мир сужается до одного-единственного прикосновения. Трое на кухне так увлечены своей дискуссией на повышенных тонах, что никто не обращает внимания на шум из зала. Джин целует его медленно, словно пробуя, касается губами уголка губ напротив, замирает на секунду, давая шанс остановиться, если Тэхён этого захочет. Но тот не отстраняется, сам тянется навстречу, чувствуя, как Джин выдыхает ему в губы, как пальцы хёна скользят по его шее, зарываются в волосы. Сердце сходит с ума в груди, в висках стучит кровь: Тэхён ждал этого так долго, что даже не успевает удивиться. Он закрывает глаза и проваливается в этот момент — пьяный, тёплый, правильный в своей неправильности. Тот, от которого потом будет болеть всё нутро, но который он ни за что не отдаст. Дальше — как в тумане. Сложно сказать, сколько это продолжается. Может, минуту, а может, вечность. С кухни раздаётся громкий хохот Хосока, и Джин вздрагивает. Пальцы соскальзывают с затылка, дыхание сбивается, он отодвигается так резко, будто его ударило током. Тэхён моргает, всё ещё чувствуя на губах тепло, слыша чужой сбитый выдох, и ощущает, как дрожат собственные руки. В дверях появляется Намджун — смеётся чему-то своему, держа в руках новую бутылку. Следом за ним идёт Хосок, эмоционально доказывающий Юнги, что без чёрного Чонгук вымрет как вид и это почему-то окажется на его совести. Юнги молча поднимает бровь — единственный намёк на то, что он вообще слышал обращённые к нему слова. Комната снова наполняется гомоном, всё возвращается в привычное русло, в то время как Джин и Тэхён сидят друг напротив друга, избегая смотреть в глаза, и притворяются, что ничего не было. За завтраком Намджун чешет затылок и сонно щурится на Хосока: — Ты помнишь, о чём мы вчера спорили? — Нет, — Хосок зевает и поворачивается к главному свидетелю. — А ты? Юнги смотрит на обоих с выражением «вы меня утомили» и цедит: — Я вообще не уверен, что вы спорили. Мне кажется, вы просто орали друг на друга ради удовольствия. Повисает пауза. Все трое уставились на Джина. А тот спокойно доедает свой йогурт, выскребает ложкой остатки, облизывает её и, заметив их взгляды, пожимает плечами: — Что? У меня память отшибло ещё на моменте, когда Чонгук нашёл игрушечный микрофон и начал брать интервью у Намджуна на английском, где из английского у него было только «excuse me» и «fuck». Всё, что происходило после, — белое пятно. Тэхён сжимает чашку так сильно, что костяшки пальцев белеют, а в груди всё сковывает ледяным спазмом. Джин не помнит. Или делает вид, что не помнит. Но какая теперь разница, если итог один: хён решил стереть ту ночь. Ничего не было: ни поцелуя, ни секундной слабости, ни пугающей нежности — губы до сих покалывает от воспоминаний. И это «ничего» становится их общим молчаливым уговором не возвращаться к этому разговору никогда. Джин поднимается из-за стола, треплет его по волосам, как делал тысячу раз раньше, как сделает тысячу раз после этого утра. И Тэхён улыбается в ответ. Потому что это единственное, что ему остаётся.       

──────── • ⊙⊝⊜ • ────────

      

9-12 апреля 2026 года

Коян, Южная Корея

       Срыв на концерте Джина в ноябре прошлого года стал единственным разом, когда Тэхён позволил чувствам взять над собой верх. Он всё ещё безумно любит хёна, но долгожданное воссоединение группы спустя почти четыре года и их первый мировой тур со времён Permission to Dance намного важнее. Правильно расставленные приоритеты подразумевают, что всегда приходится чем-то жертвовать. В интервью, посвящённых Arirang, Намджун не раз упоминал: «Мы были вместе половину нашей жизни, около пятнадцати лет. Это долгий срок. Мы как семья». Семья. У Тэхёна нет никакого морального права подвести тех, кто верит в них. Ирония в том, что песни, которые BTS поют миллионам, учат смело идти за мечтой. Но когда речь заходит о собственном сердце, Тэхён выбирает молчание. Он ярко улыбается фанатам со сцены, танцует, выкладывается в каждой песне без остатка. Во время «FYA» дразнит зал одним лишь медленным прожигающим взглядом, от которого по стадиону прокатывается волна криков. На «Body to Body» превращает сцену в нечто интимное, почти запретное: расстёгнутая рубашка, мокрая от пота ткань, прилипшая к груди; каждое движение бёдер — чистая, неприкрытая энергия, текущая по венам. Но есть и другой Тэхён — тот, что оживает в старых хореографиях. Во время «I Need U» или «Spring Day» он и Чимин словно забывают, что вокруг многотысячный стадион. Их тела движутся синхронно, как много лет назад, когда они репетировали до изнеможения в тесной общаге и засыпали на полу. Касание плечом к плечу, дыхание в такт, и Тэхёна возвращает в то время, когда он был обычным парнем из Тэгу, а не всемирно известным айдолом. Сколько их группа пережила испытаний, хейта, как часто хотелось всё бросить, но они не сдались, потому что были вместе. BTS — это дом. Причина просыпаться по утрам и выкладываться на репетициях, ведь каждый из них — часть его ДНК. Чимин научил не скрывать нежность. Юнги дал понять, что тишина бывает громкой. Намджун помог открыть путь к самому себе. Хосок подарил веру в то, что улыбка спасает жизни. Чонгук вдохновил смелостью пробовать, даже когда страшно. А Джин показал, что такое настоящая любовь. Она оказалась совсем не такой, как в фильмах: не идеальные рассветы и лёгкие прикосновения, а жадное и всепоглощающее чувство, вперемешку с тошнотворным волнением. И это было прекрасно — каждая секунда вопреки всему. Если бы Тэхёну предложили вернуться в прошлое, он бы снова выбрал влюбиться в своего хёна. Потому что от такой любви не отказываются, даже когда болит. Но после того как гаснут софиты и смолкают крики, в пустом номере отеля его снова настигает тишина. И в ней он слышит только, как бьётся сердце, замкнутое в клетке рёбер. Оно рвётся наружу, хочет оказаться в руках, которые не смогут пообещать быть бережными и не разбить. Тэхён знает: Джин не жестокий, он, скорее, подставит свою ладонь под лезвие — не даст в обиду никого из близких. Но любить его — всё равно что любить Луну. В Японии говорят: «Луна сегодня красивая» вместо «я тебя люблю». Иногда достаточно просто смотреть на неё, чувствовать свет на своей коже и не пытаться дотронуться. Луне не обязательно становиться ближе, чтобы быть главным светом в жизни. Тэхён не надеется, что Джин когда-нибудь обернётся. Он лишь продолжает наблюдать за хёном издалека — со всем трепетом и невысказанными чувствами.       

не улыбайся мне,

не освещай меня,

потому что я не могу приблизиться к тебе.

для меня нет имени, которым ты мог бы меня назвать…

      

… но я всё равно хочу тебя.

BTS — «(방탄소년단) The Truth Untold»

             

──────── • ⊙⊝⊜ • ────────

      

26-29 апреля 2026 года

Тампа, США

       Говоря о любви, человек не всегда ощущает момент, когда она приходит. И тем разрушительнее оказывается сила внезапно обрушившегося осознания. Когда ловишь её отголоски в каждом движении и случайном взгляде, в мурашках по коже, в тепле, что разливается в груди и затапливает всё внутри. Когда кажется, что нечем дышать — так много чувств, о которых страшно сказать вслух. Они для Джина непостижимы. Запретны. Почти губительны. Ведь он не знает, что не единственный задыхается в молчании длиной в годы из-за цветов, распустившихся в лёгких. «Так будет правильно», — убеждал себя. А после лгал: «Это пройдёт». Но вот он сидит в одном из номеров отеля, смотрит на своё солнце с улыбкой, пропитанной горечью, и понимает, что не прошло. Бархатный голос по-прежнему отзывается где-то под рёбрами ноющим чувством, а тихий смех царапает душу. И каждая улыбка, подаренная кому-то другому, заставляет ревностно сжимать пальцами подлокотник дивана. Тэхён и Чимин возятся на полу, дурачатся, не замечая случайных прикосновений; ладонь съезжает на бедро, а их тела оказываются прижаты друг к другу. Никто не обращает внимания. Кроме Джина, для которого всё это слишком интимно. Он не может отвести глаз и будто сам себя наказывает ревностью, терзающей душу. За то, что был слишком беспечен. За то, что не сдержался, поддался порыву, а после, как трус, сбежал от ответственности. Притворяться перед Тэхёном было трудно, но перед собой — невозможно. Единственное, чему Джин научился за это время, — скрывать гложущее чувство вины за привычной беззаботностью. Когда же сил не остаётся, он затихает, прячет глаза и надеется, что никто не уличит в его молчании фальшь. Но Тэхён замечает. Всегда чувствует малейшие колебания настроения и оказывается рядом. А Джина тошнит от себя. От мысли, что пошёл на поводу у эгоистичного желания обладать тем, на что не имеет права. Он хочет сердце Тэхёна, ведь своё собственное давно уже отдал ему. Без вопросов: «Должен ли? Могу ли?». Просто взял и отдал. Потому что никому другому не хотелось, и уже вряд ли захочется. Джин взрослый, самый старший из них, но иногда кажется наивнее, чем Чонгук в тринадцать лет. У него нет ответа ни на одно из «почему?». Ни почему сейчас его накрывает с головой, ни почему три года назад он поцеловал Тэхёна, ни почему понадобилось так много времени, чтобы наконец принять эту любовь и перестать отрицать её существование. Самопровозглашённый «всемирный красавчик» на самом деле так неуверен. Не верит, что Тэхён полюбит его в ответ с той же отчаянностью на грани обречённости. А щенячья преданность и блеск в глазах младшего при виде хёна — просто иллюзия, которую Джин сам себе придумал для утешения. Юнги наблюдает за игрой двух актёров погорелого театра, и ему хочется приложиться головой об стену с трёхкратным «щибаль». В отличие от остальных, он понял всё сразу ещё тогда, на вечеринке. Заметил напряжение между ними, возникшее так внезапно под конец вечера, и потухшее, разбитое состояние Тэхёна утром. Будучи по натуре жёстким рационалистом (и уж точно не романтиком), Юнги никогда не одобрял отношения между участниками. Не из-за гомофобных взглядов, а потому что чувства — одна из самых нестабильных вещей в мире. Сегодня вы любите до беспамятства, а завтра готовы разорвать друг друга в клочья. Или, что ещё хуже, — тихо возненавидеть, продолжая улыбаться в камеры, тем самым поставив под удар будущее всей группы. Впервые эти опасения посетили после признания Чимина и Чонгука. Юнги задал им вопрос прямо — отпираться было бессмысленно. Чимин влюбился первым, но о своих чувствах молчал, пока не убедился: Чонгук — тот, ради кого стоит рискнуть всем. И они рискнули. Ссоры и недопонимания были, куда без них, но Чимин и Чонгук смогли пережить всё, что проверяло их на прочность. Теперь они не представляют жизни друг без друга. Даже чёрствого хёна, мечтающего в следующей жизни стать камнем, убедили: нет такой силы, которая смогла бы их разлучить. А сейчас Юнги будто снова откинуло в тот день, и по позвоночнику ползёт уже знакомый липкий страх. Только теперь к нему добавляются переживания и за Джина, и за Тэхёна. Потому что в туре оба всё время на виду, друг от друга не спрятаться. Юнги не готов лезть в осиное гнездо: разворошишь — и пострадают все. Остаётся только быть молчаливым наблюдателем, как сидящий на крыльце своего дома и смотрящий на стремительно приближающееся торнадо. Шансы на выживание нулевые. Спасёт лишь чудо. — Заканчивайте со своим фансервисом, — с наигранной обидой роняет Чонгук, буравя взглядом любимого, которого не обнимал и не трогал уже полчаса, а такое ощущение, что целую вечность. Тэхён, воспользовавшись заминкой Чимина, отвлёкшегося на своего парня, делает резкий рывок и подминает его под себя. — А вдруг у нас всё по-настоящему? — не упускает он возможности поддеть макнэ с ехидной ухмылкой. — Тэхён, ты что, бессмертный? — смеётся Хосок. Чонгук выгибает одну бровь, а в глазах читается предупреждение со скрытой угрозой: ещё слово — и шутки кончатся. Никто в здравом уме не захочет иметь дело с ревнивым Чонгуком — себе дороже. Чимин мигом спихивает Тэхёна и на четвереньках ползёт к его ногам с кошачьей грацией. Смотрит снизу вверх тем самым охотничьим взглядом, от которого крышу сносит, и Чонгук сдаётся — ухмыляется, толкая щеку изнутри языком, приглашающе раздвигает колени. Это выглядит так откровенно пошло, что Намджун и Юнги одновременно закатывают глаза. — Да снимите уже себе номер. — У них их два, — подхватывает Намджун. — Но они почему-то предпочитают устраивать свои брачные игры на публике, — фыркает Джин. — Вы просто завидуете, — парирует Чимин и дразняще высовывает кончик языка. Устроившись поудобнее на бёдрах Чонгука, он чувствует знакомое сжатие на ягодицах, тёплое дыхание у шеи — и довольно щурится. Чонгук льнёт к нему всем телом, хочет быть ближе, чем возможно, желает себе в грудь впечатать, чтобы Чимин там и остался навсегда. Носом тычется в ложбинку под челюстью, вдыхая запах кожи с примесью их общего геля для душа. Пальцы крепче обхватывают, мнут мягкие бёдра через ткань спортивных штанов — Чонгук ластится, как маленький котёнок, дарит всю свою нерастраченную нежность, а Чимин млеет от привычно-трепетных касаний и обвивает его шею. — Тогда я предпочту завидовать в одиночестве, — Юнги поднимается на ноги. — Чё расселись? Дуйте по своим номерам. Мне, старому больному человеку, пора отдыхать. Завтра концерт, а я не молодею. Так что жопы в руки — и спать. Можно вечно смотреть на три вещи: как течёт вода, как горит огонь и как Мин Юнги по щелчку превращается в ворчливого деда, которого достали эти «внуки». И какого хрена они вообще постоянно таскаются к нему в номер, если их никто не звал? — Давай хоть поможем убраться, хён, — предлагает Чонгук, с трудом заставив себя отлипнуть от Чимина хотя бы на минуту. — Кыш отсюда, — цыкает на него Юнги. Больше никто не рискует спорить — молча собираются и гуськом уходят один за другим. В коридоре расходятся по номерам: Чонгук, не отпуская Чимина, скрывается за своей дверью, Намджун с Хосоком направляются в разные стороны, а Тэхён с Джином так и остаются стоять в полумраке коридора. Им обоим не хочется расставаться так быстро. — Хён, я голоден. — Тебя что, Чонгук покусал? — усмехается Джин. — Ты за ужином целую порцию лапши с клёцками умял. — Но я всё ещё голоден, — Тэхён скользит взглядом по пухлым губам напротив и тут же отводит глаза. Джин моргает. «Показалось?» — Ну, хён, — младший пользуется своим главным оружием — виснет на плече, трётся щекой о ткань футболки, как прилипчивый наглый щенок, зная, что стоит невинно взмахнуть ресницами — и старший для него хоть Луну с неба достанет. Себя бы достал с того неба. — Айщ, ну пойдём, — со вздохом Джин поднимает руку, и Тэхён тут же ныряет под неё, прижимаясь к боку. — Так и быть, накормлю бедного ребёнка, умирающего с голоду, — треплет его по затылку. Чтобы не беспокоить стафф так поздно, приходится вооружиться переводчиком и остатками школьного английского (где-то перекрестился один Ким Намджун). Джин заказывает в номер бургеры с картошкой. Тэхён дважды напоминает про колу. Устроившись на полу у столика, они с аппетитом съедают почти всё. Тэхён периодически таскает картошку из тарелки Джина. Не потому что голоден — просто ему катастрофически мало внимания, даже когда они только вдвоём. А ещё это даёт возможность беззастенчиво залипать на красивый профиль, ловя дикое наслаждение от того, как хён прикрывает глаза на особенно большом укусе, довольно мычит и облизывает губы. Те самые, что не дают Тэхёну покоя ни во сне, ни наяву. — Хватит на меня пялиться, я несъедобный, — бормочет с набитым ртом Джин. Он уже успел пожалеть, что повёлся на очередные уловки и теперь вынужден испытывать собственную выдержку на прочность. А от неё остались жалкие ошмётки, да и только. — Очень даже, — Тэхён тянется к его губам, вытирает большим пальцем остатки соуса и под охреневшим взглядом Джина слизывает, не отводя при этом глаз. Пиздец. Нет, он и раньше так делал (это даже оставляли при монтаже бомбочек и ранов), но тогда рядом были мемберы, камеры, персонал, и Тэхён соблюдал рамки. Ну, или пытался. Этот парень вообще любит провоцировать, вести себя вызывающе, чем сводит с ума фанатов, а заодно и своих хёнов. Но сейчас они одни — по-настоящему одни, чего не случалось давно. Внутреннее чутьё подсказывает — нет, оно воет сиреной, — что ничем хорошим эта затея с ночным перекусом не закончится. Потому что Тэхён реально безбашенный. Джин уже привык к неловким моментам, когда младший начинает его драконить своими заигрываниями или пристаёт, трогая там, где не следовало бы. И то ли дело в воздухе, пропитанном американской свободой, или Джин чисто по-человечески заебался притворяться, но прямо сейчас ему страшно, что не сможет сопротивляться. Поддастся чувствам, убедив себя, что взгляд с поволокой и участившееся дыхание Тэхёна — не игра воображения. А потом будет жалеть, сгорать от стыда и ощущать, как осколки разбитого сердца вонзаются в лёгкие, когда его оттолкнут. И в этот раз не будет алкоголя, чтобы оправдать себя или прикинуться страдающим амнезией наутро после пьянки. Тэхён замечает растерянное выражение хёна и кладёт руку на его бедро, сжимая. Джин вздрагивает и замирает от неожиданности, нервно сглотнув. Тэхён ловит взглядом дёрнувшийся кадык, собственный пульс ускоряется, и он медленно наклоняется вперёд, понимая, что уже не остановится. — Если сейчас опять будешь домогаться, я закричу, — голос Джина оседает на последнем слове, и попытка отшутиться рассыпается, превращаясь в отчаянный шёпот. — Кричи. — Это не смешно. — А я и не шучу, — выдыхает Тэхён прямо в его губы. — Что ты делаешь? — Джин инстинктивно подаётся назад, упирается спиной в диван и понимает, что попал в ловушку. Не сбавляя оборотов, Тэхён продолжает напирать: — Взываю к твоей совести, хённим. «Потому что я устал бороться с собой. Мне уже нечего терять». — Ну, пошутили и хватит… — выставив вперёд руки и упершись в грудь Тэхёна, Джин хочет оттолкнуть, но тот перехватывает за запястье и прижимает руку к дивану, не давая пошевелиться. — Будешь продолжать притворяться? — Я не понимаю, о чём ты. Тэхён знает, что Джин врёт, и эта ложь режет по живому. — Не понимаешь, значит? — усмешка на губах совсем не добрая, а в глазах — холодная решимость. — Может, выпьем снова? Тогда перестанешь делать вид, что не хочешь меня поцеловать? Желудок скручивает, подкатывает тошнота — не от отвращения, от напряжения. Звуки окружающего мира вдруг отключаются, остаётся только гул в ушах и собственное сердце, которое колотится так, что вот-вот выскочит. Джин ошарашен, хочет сказать хоть что-то, но тело не слушается, язык прилип к нёбу, а мысли и вовсе упорхнули, как птицы от выстрела. Но Тэхён жалеть его не собирается — добивает контрольным в голову: — Потому что я хочу. Всегда хотел. А ты просто трус, хён, — он наклоняется ещё ближе, сталкиваясь носами, и продолжает: — Если я ошибаюсь… Если я на самом деле всё выдумал, и тот вечер ничего для тебя не значил, тогда останови меня сейчас. Скажи, что не хочешь меня, что я никогда не снился тебе по ночам, назови меня глупым ребёнком, только будь со мной честен, — челюсти сжимаются так, что сводит скулы. — И тогда я приму это, отступлю, а со своими чувствами как-нибудь разберусь. Он замолкает. Дыхание становится прерывистым, пальцы впиваются в запястье Джина с такой силой, будто он сам не верит в то, что говорит. В груди тесно, воздуха не хватает, но он и не дышит почти, боясь спугнуть момент. В голове проносится то, что никогда не говорил вслух: о том, как до ломоты в костях нуждался в Джине каждую чёртову минуту. Даже выучил привычки хёна, например, как тот хмурит брови и теребит кольцо, когда волнуется, или неосознанно тянется к чужой тарелке, хотя его собственная еда давно остыла, и тысячу других мелочей, которые никогда не заметил бы посторонний. Потому что влюблённые запоминают всё. В день, когда хён ушёл в армию, Тэхён остался в своей огромной одинокой квартире, глядя на пустую половину кровати и представляя, что шёлк хранит тепло любимого человека. Он считал минуты до того момента, когда можно будет провалиться в сон, где Джин ещё рядом. А через год, когда сам ушёл служить, по ночам просыпался от того, что снилось его лицо, и лежал в темноте, понимая, что теперь они ещё дальше друг от друга. После дембеля графики разлетелись — они виделись раз в месяц, в лучшем случае. И он привык. Забыл, что можно желать большего, но не смирился до конца. А теперь сидит на полу, открытый перед ним, беззащитный, и если тот скажет «нет», Тэхён не знает, как жить со знанием, что всё это время был один в своей войне. Джин молчит так долго, что Тэхён уже чувствует, как его собственная решимость трещит по швам, и когда он почти готов отшатнуться, признав поражение, слышит тихое: — Не могу. Не «не хочу», не «прекрати». Не могу. — Зачем? — в голосе прорезается что-то болезненное. — Зачем ты столько лет мучил и себя, и меня? От простого вопроса, в котором нет ни капли той лжи, что Джин сам себе придумывал годами, что-то внутри ломается. Он отводит взгляд, сглатывает, ощущая, как его сдавливают в тиски — не только физически, но и морально, и от этого давления вылезают все страхи, прежде запертые под семью замками. Джин привык быть тем, кто даёт, а не тем, кто берёт; привык, что его любят за то, что он делает, а не за то, кто он есть. Слишком сломленный, чтобы верить во взаимность, любовь — не для него. И когда поцеловал Тэхёна тогда, в пьяном угаре, поспешил списать всё на ошибку, алкоголь, минутную слабость — лишь бы не признавать, что это было по-настоящему. Слабость, которую он никогда себе не простит. Разве человек, излучающий столько тепла и света, захотел бы такого, как он? И вот она правда, предстала в своей уязвимой наготе. Джин понимает, что всё это время боялся не отказа, а что придётся перестать врать себе. Но больше ему не спрятаться за привычной маской, когда душа разваливается на части. Бежать некуда, отпираться тоже нет смысла. Он чувствует себя жалким, выдавливает слова, уже не пытаясь выглядеть сильным. — Я думал, что пересёк черту… ведь был уверен, что ты не мог чувствовать того же. Я не заслуживаю тебя. Тэхён издаёт короткий смешок, легонько ударяясь лбом о хёнов, и качает головой со странным облегчением. — Тебе кто-нибудь говорил, что думать — это не твоё? — Может, не будешь меня оскорблять, когда я тут пытаюсь быть искренним? — говорит он обиженно, но дрожащие ресницы выдают трепетное волнение. — Тогда перестань думать. Начни чувствовать, — сжимая чужое запястье почти до боли. — Но я правда не должен был… — Ложь. Тэхён резко выпрямляется, встречается с ним взглядом и осторожно берёт его лицо в ладони. Джин растерянно моргает, с трудом выдерживая, когда любимый смотрит на него так проникновенно, ища хотя бы крупицу надежды. Тэхён же наступает на собственную гордость, всю душу наизнанку выворачивая: — Ты должен был поцеловать меня намного раньше. В тот вечер, на следующее утро и каждую ночь после, когда я сходил с ума. Я ждал тебя, хён. Кажется, всю жизнь ждал. Он наклоняется, мажет губами по чужим в нетерпении, не прерывая зрительного контакта, а у Джина всё осыпается осколками битого стекла. Грудь сдавливает щемящим чувством от того, как много всего в этом коротком касании. Тэхён сейчас не играет — у него нет сил на роли; стоит перед ним на коленях, сдерживая рвущийся наружу всхлип. В мыслях Джина в один миг пролетают все те мгновения, когда он отталкивал младшего, сбегал, закапывал чувства глубже, но они всё равно прорастали, как те чёртовы цветы в лёгких. Каждая холодная усмешка, вечное «не сейчас», каждый раз, когда проходил мимо, делая вид, что ничего не замечает, не видит на дне красивых глаз тоску по родному и в то же время чужому человеку. А Тэхён всё равно смотрел. Ждал. Стена между ними росла неумолимо, пока Тэхён не оказался достаточно смелым сделать первый шаг без страха оказаться погребённым под завалами. И уже не отступит, даже если от этого будет зависеть его собственная жизнь. Он всегда был безнадёжным романтиком, верил, что ради любви не страшно даже умереть, если человек того стоит. Это единственный риск, который оправдывает средства. С годами ничего не изменилось: Джину достаточно посмотреть на него с немой мольбой, и он забирает своё счастье. — Спрошу в последний раз: ты хочешь меня поцеловать? Джин выдыхает — и вместе с воздухом уходит последнее сопротивление. Веки тяжелеют, он зажмуривается, как перед прыжком в пропасть. Словно говорит себе: будь что будет. Внутренняя война проиграна, и Джин покорно сдаётся без боя: — Очень. Тэхён не ждёт больше ни секунды: — Ну так целуй. Джин думает, что умер. Ни в одной из вариаций вселенных он не мог представить, что будет целовать того, о чьей взаимности не смел даже мечтать. Потому что запретно. Невозможно. Но вопреки всему губы Тэхёна прижаты к его губам — реальность, в которую остаётся только провалиться. Ладони Джина скользят по его спине, помогая взобраться на бёдра. Пальцы впиваются в позвонки, притягивают ближе: хочется убедиться, что это не сон. Тэхён сдавленно стонет, и этот звук бьёт прямо в солнечное сплетение, вышибая остатки кислорода из лёгких. Джин отвечает, углубляя поцелуй, забывая о том, где они, кто они и почему этого не должно было случиться. В лёгких пустота, но дышать не хочется — лучше задохнуться, чем остановиться. И когда их языки сплетаются в медленном, тягучем движении, сладость поцелуя тает. Сознание цепляется за солёный привкус, возвращая из забытья. Тэхён всё ещё здесь, его пальцы впиваются в плечи, не отпускают, но что-то изменилось. Джин заставляет себя отодвинуться немного и видит мокрые дорожки на скулах, слипшиеся кисточки ресниц. — Не плачь, — шепчет, не узнавая собственного голоса. — А ты не останавливайся, — и это звучит как приказ, мольба, разрешение — всё сразу. Джин снова приникает к его губам — медленно, выцеловывая миллиметр за миллиметром, восполняя каждую секунду, которую они потеряли за годы молчания. Теперь он готов целовать эти губы вечно и умирать каждый чёртов раз, зная, что ему позволено. Постепенно нежность сменяется жадностью, и поцелуи опускаются всё ниже. Тэхён нетерпеливо ёрзает, трётся носом о шею Джина, вдыхает его запах. Губами вбирает кожу, пробует, тянет, не в силах оторваться, языком выводит незамысловатые узоры, оставляя мокрую дорожку. Джин откидывает голову, даже не пытаясь остановить это безумие. Тэхён слишком настойчив, а он слаб перед ним. Но внезапный укус отрезвляет. — Ты что творишь? — Джин отодвигает его, тяжело дыша. — Останутся следы. — Ну и что? Чонгуку это не помешало прийти на репетицию, а потом на камеру хвастаться, как Чимин его «случайно» укусил, — Тэхён закатывает глаза. — Тэхён-а, они — два балбеса, но нам не стоит быть такими же беспечными. — О, ты решил включить занудного старшего? — Кто-то же должен быть умнее. — И это не ты, Сокджин-а, — отвечает с вызовом Тэхён, напрочь забыв о приличиях и что Джин ему хён, а не ровесник. И сам того не понимая, будит зверя, о существовании которого не знал до этого момента. Ровно через секунду Джин переворачивает его, и Тэхён уже на лопатках, прижатый к полу, а сверху нависает тот, кто только внешне напоминает любимого хёна: взгляд тёмный, пугающе горячий, а руки сжимают бёдра так, что останутся синяки. — Повтори. — Что именно? — Как ты меня назвал, — чеканит Джин. Тэхёну определённо нравится. Эта новая, прежде неизведанная сторона хёна заводит только сильнее, и он шире разводит ноги. — Сокджин-а, — растягивает по слогам, перекатывая каждую букву на языке, и упивается тем, как сужаются глаза напротив, образуя недобрый прищур. Если раньше подобную фамильярность Джин счёл бы недопустимой, то сейчас, когда мозг плавится от одного касания, а возбуждение становится настолько невыносимым, что ему тесно даже в собственном теле, он забывает о традициях и оголодавше впивается в дерзкие губы, затыкая их глубоким поцелуем. Тэхёна ведёт от напора, с которым его вжимают в твёрдый пол и не дают ни шанса совершить лишнее движение. Стоны вырываются непроизвольно, грудная клетка вибрирует, а бёдра сами собой начинают двигаться в такт движениям Джина без стеснения, потому что внутри всё плавится, и единственный способ не сгореть заживо — тереться ещё сильнее, ещё отчаяннее, ловя каждое движение, выдох, сдавленный рык в ухо. Джин окончательно теряет связь с реальностью, спускается к ключицам, кусает и тут же зализывает, забыв, что несколько минут назад сам переживал из-за возможных следов. Плевать. Хочется оставить на теле Тэхёна целую карту из меток, чтобы тот сходил с ума, глядя в зеркало, и вспоминал, кому принадлежит. Тэхён выгибается навстречу, цепляется за плечи, царапает спину, и где-то на грани сознания понимает, что они оба уже не контролируют ни скорость, ни громкость. Ткань мешает, бесит, но снять её сейчас — значит потерять эту безумную агонию, когда каждое скольжение отзывается током под кожей. Внутри всё пылает, жар становится невыносимым. Тэхён перестаёт думать, только чувствует, как напряжение растёт с каждым толчком, растекаясь по венам, а нервы, натянутые до предела, готовы лопнуть в любой момент. Он закидывает ноги на поясницу Джина, скрещивая, и притягивает его к себе — так плотно, словно хочет стать единым целым, раствориться в нём без остатка. И в тот же миг оргазм накрывает его, тело сводит судорогой, а в горле застревает что-то между стоном и всхлипом. Джин ощущает, как Тэхёна под ним пробивает крупной дрожью, и последнее звено на цепи, удерживающей его, плавится. Уткнувшись лицом в изгиб истерзанной поцелуями шеи, он хрипло выдыхает, ловя ртом воздух, и кончает следом, вжимаясь до темноты в глазах. А потом наступает тишина, полная осознания того, что они натворили. Два растерянных, обессиленных человека только что пересекли черту, за которой уже нет возврата. Первым приходит в себя Тэхён. Лежит неподвижно, уставившись в потолок, медленно моргает, пытаясь собрать мысли в кучу, пока всё тело пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Джин тяжёлый, придавливает своим весом к полу — дышать трудно, но это ощущается так правильно. Тэхён накрывает ладонью затылок хёна, пальцами мягко вплетается в спутанные волосы, массирует, пуская по телу табун приятных мурашек. Движения привычные, словно повторял их сотни раз, хотя на самом деле это впервые. Но ему так хорошо, что, будь он котом, заурчал бы от удовольствия. — Нам нужен душ, — голос Джина звучит глухо, потому что он всё ещё не в состоянии найти в себе силы поднять голову, уткнувшись в изгиб шеи. — Ты не можешь в таком виде вернуться к себе в номер, — но вопреки своим словам окольцовывает талию Тэхёна, подминая под себя; боится, что если отпустит, то всё исчезнет, подобно туману на рассвете. А за окном и правда уже начинает светать. — Знаю, — хрипло отвечает Тэхён, зарываясь носом в его волосы и прикрывая веки. — Знаю. Он невольно морщится, когда Джин поднимается и тяжесть уходит, оставляя вместо себя только холод, который тут же просачивается под кожу — в самую душу. Взгляд цепляется за протянутую ладонь, и черты смягчаются, когда Тэхён понимает, что не один чувствует себя сейчас разбитым, словно лишили чего-то жизненно необходимого — тепла родного тела. — Хён, ты дрожишь. — Тебе показалось. Но Джин действительно дрожит, и они оба это замечают. Тэхён берёт его за руку, поднимается и тянет на себя, сталкиваясь грудью. — Хён, — нежно касается ладонью щеки и чуть склоняет голову, чтобы поймать бегающий взгляд. — Всё хорошо, — гладит скулу, проводит большим пальцем по уголку губ и оставляет лёгкий, почти невесомый поцелуй. Джин облегчённо выдыхает через нос, и Тэхён с улыбкой отстраняется, всё ещё касаясь пальцами подбородка. — Идём в душ. — Да, только найду, во что нам переодеться. Тэхён кивает, целует в щеку и первым направляется в ванную. Оставив дверь открытой, сразу стягивает джинсы — на внутренней стороне бёдер влажные разводы, ткань липнет к ногам и приходится приложить усилия, чтобы избавиться от неё, а следом и от пропитавшейся запахом пота и секса футболки. Бросает всё в угол и останавливается перед зеркалом: растрёпанный, опухшие губы, на ключицах следы от укусов. Кожа на местах покраснений немного покалывает, отзываясь тупой пульсацией. Безумие. Нет, правда, им в аду отдельный котёл уготован, если завтра кто-то из персонала увидит этот боди-арт, созданный всемирным красавчиком. Чувство стыда накрывает, но отпускает так же быстро. Тэхён ни за что не станет жалеть о случившемся, даже если завтра все таблоиды будут пестреть заголовками, что участник BTS засветился с засосами, оставленными неизвестной любовницей. В итоге под прицелом окажется Джин — из-за пластыря на шее, который случайно попал в кадр. Фанаты будут строить теории, не догадываясь, что виновник стоит рядом, обнимает за шею и улыбается с видом: собственность Ким Тэхёна. Джин застывает посреди номера отеля, как вкопанный, и не знает, что ему делать. Вроде бы ничего сложного нет в том, чтобы взять несколько чистых футболок и штаны, но он уже несколько минут вслушивается в звук льющейся воды, глядя на приоткрытую дверь в ванную. И только когда оттуда доносится тихое «хён», Джин наконец заставляет себя двинуться с места. Делает шаг, второй, останавливается на пороге, поражённый увиденным: следы от своих же пальцев на бёдрах Тэхёна, вода срывается с лопаток и стекает по его спине, теряясь в изгибе поясницы. И завидует самому себе. Они видели друг друга голыми сотню раз: после концертов, в общей душевой, когда не было сил даже стесняться. Но сейчас, когда Джин знает, как Тэхён стонет, когда их губы встречаются, как он вздрагивает от трепетных прикосновений, а голос срывается на шёпот на пике наслаждения, его переполняют нежность и желание смотреть не отрываясь. Тэхён оборачивается, мокрый, с прилипшими ко лбу прядями, и улыбается так, будто ничего особенного не происходит. — Идёшь? — зовёт мягко, без намёка на давление. Джин кивает, и это движение, за которым следует шаг, другой — и вот одежда уже остаётся на полу, а сам он оказывается в кабине, прижимается грудью к спине Тэхёна. Вода тут же омывает их, смешиваясь с жаром тел, и Тэхён, не оборачиваясь, запускает пальцы в его мокрые волосы, притягивая ближе. Откидывает голову назад, доверчиво подставляя шею, явно намекает, что хочет большего. Джин завороженно любуется, как медовая кожа покрывается мурашками от одного его дыхания. А когда губы в поцелуе касаются шеи, вбирая капли воды и скользя по влажной коже, Тэхён вздрагивает, опираясь затылком на плечо Джина. — Мы вроде бы собирались принять душ, — выдыхает он, млея от ласки умелых рук, что скользят по его рёбрам не торопясь, с нажимом, запоминая каждый изгиб. Джин трётся о ягодицы, и Тэхён чувствует, как его собственное возбуждение только усиливается. — А ты снова хочешь меня испачкать, — он разворачивается, прижимая хёна к холодной плитке. От перепада температур кожу Джина мгновенно покрывают мурашки. Тэхён наблюдает, как по его лицу течёт вода, и не выдерживает — тянется слизать капли с манящих губ. — Только если ты сам этого… — Джин не успевает договорить. Тэхён накрывает его губы своими, одной рукой придерживая за затылок, чтобы не ударился головой о плитку. И эта забота отдаёт резким контрастом на фоне того, что целует он грубо — прихватывает нижнюю губу зубами, оттягивает почти до болезненного натяжения. Джин втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, но не вырывается. Тэхён отпускает, проводит языком по припухшей губе и снова кусает, следом сразу же углубляя поцелуй, а Джин рассыпается на части и неосознанно проводит ладонью по его груди, кончиком ногтя задевает чувствительный сосок. Тэхён тут же с шипением отрывается от желанных губ и ловит руку хёна, переплетает пальцы, придавливая к кафелю, а второй обхватывает шею. И дуреет, когда видит поплывший взгляд напротив и пьяную ухмылку. — Ты меня провоцируешь, — шепчет в самое ухо, горячим дыханием обжигая мокрую кожу. — И я не могу перестать думать, как однажды войду в тебя, буду двигаться медленно, растягивая собой, чтобы ты привык, чтобы почувствовал, как глубоко я буду погружаться, и я не отпущу тебя, даже когда ты будешь просить. Ты будешь чувствовать меня везде. И когда ты кончишь, я не остановлюсь. Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь своё имя. От этих слов по телу Джина пробегает дрожь, внизу живота затягивается тугой узел предвкушения. Он закрывает глаза, запрокидывая голову, и Тэхён припадает губами к тому месту, где пульс бьётся сильнее всего, после чего отстраняется. — Развернись, — приказ звучит твёрдо. Джин делает глубокий вдох, неохотно разлепляет веки, но всё же поворачивается. — Умница, — хвалит его Тэхён. Ладонью проводит по спине, собирая на кончиках пальцев воду, спускается ниже, к ягодицам, медлит, оглаживая, раздвигая, а затем обводит средним пальцем тугое кольцо мышц — не проникает, только давит. — Расслабься, — звучит над ухом, когда Джин хватает ртом воздух и утыкается лбом в кафель, а следом — нежный поцелуй в плечо. — Обопрись на стену и сведи ноги вместе. Подчиняясь низкому голосу, Джин выгибается сильнее, подставляясь, открытый в своей уязвимости. Тэхён придерживает его за талию, одновременно не спеша ведя головкой между половинок. — Вот так, — тихо произносит он, наклоняясь ниже и направляя себя между плотно стиснутых бёдер. Обнимает, давая Джину привыкнуть к ощущениям, и одновременно покрывает его плечи и шею смазанными поцелуями. — Чувствуешь? — губы задевают скулу. В ответ — лишь сдавленный мык. Джин сам подаётся бёдрами назад, Тэхён на миг отодвигается — и снова погружается в жар между ног, обнимая за талию. Двигается медленно, наслаждаясь тем, как Джин сводит бёдра крепче, увеличивая трение. В моменте становится так тесно, что Тэхён не сдерживается: — Блять, — вырывается у него, и он закусывает губу, чтобы не застонать слишком громко. Не покидая этого плена, он находит рукой напряжённый член Джина, а губами — мочку уха: легонько кусает, втягивает в рот. Влажные звуки затапливают ушную раковину, и Джина размазывает от этого ещё сильнее. — Тебе мало, да? Хочешь, чтобы я вошёл по-настоящему? — Тэхён резко вскидывает бёдра, с громким шлепком ударяясь о раскрасневшуюся задницу. — Угадал? Джин не отвечает, только подмахивает быстрее — словно и правда хочет уже насадиться и почувствовать обещанное: чтобы распирало изнутри, чтобы ноги сводило судорогой каждый раз, как крупная головка проезжается по простате… Представив это слишком живо, он надсадно стонет, запрокинув голову. Тэхён чувствует, как напрягаются мышцы по всему телу Джина, а собственный член пульсирует в заточении между его бёдер, но не думает останавливаться. Размашисто водит по чужому члену, срываясь на грубость, Джина выгибает и он кончает, закусив губу, а вместо стона срывается жалобное хныканье. Тэхён подхватывает его, не давая сползти, большим пальцем стирает каплю спермы с влажной головки и размазывает по своей. Теперь скользить легче в их общей смазке. Отклонившись, перехватывает бёдра Джина и ускоряется; пошлые влажные шлепки разносятся по душевой, когда темп становится жёстким, быстрым. Резкий толчок — и Тэхён вжимается в Джина, наваливаясь всем весом, отчего тот по инерции подаётся вперёд. Так они и замирают, восстанавливая дыхание, пока по ногам Джина стекает тёплое семя. — Пиздец, — роняет он, наблюдая, как нечто белое и мутное, смешиваясь с водой, исчезает в сливе. — Ага, — только и может выдавить Тэхён. Силы закончились вместе с последним толчком, и он бессовестно висит на Джине, всё ещё зажатый между его бёдер. — Я запомнил каждое слово. Так что гореть тебе в аду, Ким Тэхён, если не сделаешь всего, что обещал. А тот в ответ лишь хрипло смеётся, обвивая стройную талию хёна. — Ради тебя я готов не только сгореть в аду, но и воскреснуть, чтобы любить тебя вечность и немного дольше, — и свою клятву запечатлевает ещё одним поцелуем между лопаток.       

и когда подует тёплый весенний ветерок,

я вернусь, приду к тебе

обещаю, что вернусь

Jin — «그리움에 (I will come to you)»

             

Мы расставались зимой, чтобы встретиться весной. И теперь, когда город окутан запахом цветов и обещанием тепла, остаётся только идти по талому снегу, туда, где среди этой весенней нежности — ты.

      

«Я вернусь», — было сказано тогда.

      

«Я пришёл», — шепчет оттепель сейчас.