Срок действия: 24 часа

Утро двадцать девятого апреля ворвалось в спальню сквозь неплотно задёрнутые шторы, расчертив тёмный дубовый паркет бледными, ещё по-весеннему робкими лучами солнца. Йокогама просыпалась, стряхивая с себя остатки ночного тумана, и где-то внизу, за толстым стеклом панорамных окон, уже зарождался привычный городской гул. Осаму Дазай не спал. Для человека, чьё сознание привыкло функционировать в режиме постоянного, выматывающего ожидания катастрофы, спокойный непрерывный сон всегда был чем-то сродни недостижимой роскоши. Но сегодня причина его раннего пробуждения не имела ничего общего с вечной бессонницей. Причина мирно дышала буквально в десяти сантиметрах от его лица, зарывшись носом в подушку и беззастенчиво стянув на себя большую часть тяжёлого одеяла. Дазай лежал неподвижно, подперев голову рукой, и молча наблюдал за спящим Чуей. В этом было что-то гипнотическое, почти сакральное. Без привычного напряжения, без вечной готовности к бою, без агрессивной маски исполнителя Портовой Мафии лицо Накахары казалось поразительно юным и расслабленным. Медные пряди в полном беспорядке разметались по светлой наволочке, а длинные ресницы чуть подрагивали во сне. Дазай скользнул взглядом по открытой линии чужой шеи, там, где пульсировала тонкая венка. Ему всегда казалась абсурдной сама концепция дней рождения. Какой смысл праздновать то, что ты стал на один год ближе к неизбежному финалу? Зачем устраивать торжество из факта собственного старения в этом гниющем, абсурдном мире? Для Осаму этот день всегда был лишь лишним поводом для меланхолии. Но с Чуей все работало иначе. Накахара Чуя не просто существовал — он горел. Он вгрызался в эту жизнь зубами, он любил её со всей своей разрушительной, яростной искренностью, наслаждаясь хорошим вином, рёвом мотора своего мотоцикла, адреналином в крови и тихими вечерами в их общей квартире. И для Дазая мысль о том, что ровно двадцать четыре года назад в этот мир пришло нечто настолько ослепительно живое, внезапно оказалась достойной того, чтобы её праздновать. Осторожно, стараясь не скрипнуть матрасом, Дазай выбрался из-под остатков одеяла. Босые ступни обожгло холодом пола, но он лишь передёрнул плечами, поправляя съехавшую на одно плечо безразмерную футболку. У него был план. Катастрофически глупый, обречённый на провал, но оттого не менее амбициозный план. Кухня встретила его стерильной чистотой и тихим гудением холодильника. Чуя ненавидел беспорядок, и за те полгода, что они официально делили одну жилплощадь, Дазай даже почти научился ставить свои кружки в посудомоечную машину, а не складировать их на подоконниках. Совместный быт оказался не клеткой, как Осаму боялся изначально, а странным, уютным ритуалом, в котором переплетались две совершенно полярные привычки жить. Сегодня Дазай собирался совершить подвиг. Он намеревался приготовить завтрак. Его кулинарные способности всегда балансировали где-то между химическим оружием массового поражения и откровенным издевательством над здравым смыслом. Но сегодня он был настроен решительно. В его распоряжении были яйца, молоко, свежий хлеб и самоуверенность человека, который мог просчитать ходы международных террористов, а значит, как-нибудь справился бы со сковородкой. Спустя сорок минут кухня напоминала место локального взрыва на мукомольном заводе. Столешница была щедро усыпана скорлупой, лужицы молока капали на идеальный керамогранит, а в воздухе отчётливо и зловеще запахло гарью. Дазай, перепачканный мукой от кончиков пальцев до носа, с мрачной решимостью орудовал лопаткой, пытаясь отодрать от антипригарного покрытия нечто, изначально задумывавшееся как французские тосты. Тихий, хриплый со сна голос раздался от дверного проёма именно в тот момент, когда почерневший кусок хлеба с жалобным звуком шлепнулся обратно на раскаленный металл. — Скажи мне, что ты просто решил призвать демона, а не пытаешься готовить. Потому что если это завтрак, то я лучше сожру собственные ботинки. Дазай замер. Лопатка в его руке предательски дрогнула. Он медленно обернулся, натягивая на лицо свою самую лучезарную, невинную улыбку. Чуя стоял прислонившись плечом к косяку. Он был растрёпанным, заспанным, а из одежды на нём были только домашние штаны. Накахара щурился от яркого утреннего света, скрестив руки на груди, и смотрел на устроенный погром с таким выражением лица, словно решал: убить сожителя прямо сейчас или сначала заставить его всё вымыть. — С Днём рождения, Чу-у-уя! — пропел Дазай, театрально взмахнув лопаткой, с которой сорвалась капля горячего масла и капнула прямо на пол. — Я решил порадовать своего любимого, стареющего на глазах мини-мафиози завтраком в постель! Но, как видишь, кухня до постели не дошла, а завтрак слегка... карамелизовался. Чуя тяжело вздохнул. Он потер переносицу, словно у него уже начиналась мигрень, и медленно, стараясь не наступать в пролитое молоко, подошёл к плите. Щёлкнув выключателем, он безжалостно прервал мучения французских тостов, снял сковороду с огня и только после этого повернулся к Дазаю. — Карамелизовался? — Чуя изогнул бровь, ткнув пальцем в дымящиеся чёрные угли на сковородке. — Дазай, это не карамель. Это углерод. Этим можно рисовать на стенах или топить паровозы. Ты решил убить меня в мой же День рождения, чтобы не тратиться на подарок? — Какой ты неблагодарный! — Дазай приложил руку к груди, делая вид, что глубоко оскорблён. — Я вложил в этот шедевр всю свою душу! Я встал на час раньше! Я даже не добавил туда ни капли цианида, хотя соблазн был велик, учитывая, как громко ты вчера сопел мне прямо в ухо. — Я не соплю, придурок. Чуя закатил глаза, но в его тоне не было ни капли настоящей злости. Он потянулся к кухонному полотенцу, вытер руки и внезапно шагнул вплотную к Дазаю. Осаму рефлекторно напрягся, ожидая привычного подзатыльника или пинка по голени, но вместо этого Чуя поднял руку и мягко стёр большим пальцем белое пятно муки со щеки детектива. Прикосновение было мимолётным, но обжигающе тёплым. Дазай затаил дыхание, чувствуя, как от этого простого, совершенно будничного жеста внутри что-то болезненно и сладко сжимается. — Иди умойся, катастрофа, — хмыкнул Чуя, отворачиваясь к кофемашине. — Я закажу доставку. Если мы съедим твоё творение, нам обоим понадобится помощь Йосано, а я не хочу проводить свой праздник на её операционном столе. Завтракали они прямо на полу в гостиной, сидя на пушистом ковре перед панорамным окном, за которым Йокогама умывалась мелким, тёплым весенним дождём. Доставка привезла горячие круассаны и какую-то невероятно сложную выпечку, название которой Дазай даже не пытался запомнить. Воздух наполнился запахом свежесваренного кофе и умиротворением, которое казалось почти осязаемым. Осаму сидел по-турецки, лениво отщипывая куски от своего круассана, и наблюдал за тем, как Чуя с явным наслаждением пьёт эспрессо. — Знаешь, — задумчиво протянул Дазай, нарушая комфортную тишину, — я долго думал, что подарить человеку, у которого есть собственная коллекция вин стоимостью с небольшой остров, гараж элитных машин и отвратительный, ничем не исправимый вкус на шляпы. Чуя поперхнулся кофе. Он опустил чашку, смерив Дазая тяжёлым, обещающим расправу взглядом. — Мои шляпы — это классика, бинтованное ты уёбище. А вот твой плащ выглядит так, будто ты снял его с бездомного, который умер в нём от дизентерии. Но продолжай. Я заинтригован. Неужели ты соизволил потратить свою нищенскую зарплату на что-то, кроме справочников по самоубийствам? Дазай хитро улыбнулся. Он сунул руку в карман своих домашних штанов и извлек оттуда небольшой, небрежно сложенный вчетверо тетрадный листок. С максимально торжественным видом он протянул его Чуе. Накахара с подозрением покосился на бумажку. Он знал Осаму слишком хорошо, чтобы ожидать подвоха в любой момент. Осторожно, кончиками пальцев, словно это была активированная бомба, он взял лист и развернул его. На белой бумаге в клеточку кривым, прыгающим почерком Дазая было написано: «Официальный купон на одно безоговорочное исполнение любого бытового желания. Действителен в течение 24 часов. Исключения: просьбы выкинуться в окно, помыть полы во всей квартире и перестать называть Чую коротышкой». Чуя читал это около минуты. Его брови медленно поползли вверх, а губы дрогнули, отчаянно пытаясь сдержать смех. — Ты серьёзно? — он поднял взгляд на Дазая, потрясая листком в воздухе. — Купон? Мне двадцать четыре года, Осаму, я глава исполнительного комитета мафии, а ты даришь мне самодельный купон, как ученик младших классов на День матери? — Это эксклюзив! — возмутился Дазай, ничуть не смутившись. — Знаешь ли ты, сколько людей на этой планете убили бы за возможность заставить меня сделать что угодно на законных основаниях? Куникида бы душу дьяволу продал за такой документ. А я отдаю его тебе абсолютно бесплатно! Цени мою щедрость. Чуя фыркнул, аккуратно складывая листок пополам. В его глазах плясали те самые черти, которые появлялись только тогда, когда он задумывал какую-то изощрённую месть. — Любое бытовое желание, говоришь? — вкрадчиво переспросил он, склонив голову набок. — И ты не можешь отказаться? — Слово чести, — Дазай приложил руку к сердцу, мысленно уже начиная жалеть о своей гениальной идее. Чуя с таким выражением лица обычно отправлял врагов на орбиту Земли. — Отлично, — Накахара победно усмехнулся. Он отложил купон на край журнального столика и поднялся на ноги, потягиваясь, как сытый хищник. — В таком случае, моё желание таково: ты идёшь на кухню и отмываешь каждую каплю молока, каждую крупицу муки и ту ядерную катастрофу, которую ты устроил на моей сковородке. Губкой. И с моющим средством. Пока я буду принимать душ. Дазай воззрился на него с неподдельным ужасом. — Ты не можешь так со мной поступить! Это бесчеловечно! Это нарушение Женевской конвенции! Я гениальный детектив, мои руки созданы для раскрытия мировых заговоров, а не для трения тефлона! — Время пошло, скумбрия, — Чуя бросил на него насмешливый, самодовольный взгляд через плечо, направляясь в сторону ванной. — Если к моему выходу кухня не будет блестеть, как яйца у кота, я использую этот купон, чтобы заставить тебя съесть то, что ты там наготовил. Дверь в ванную захлопнулась, и вскоре оттуда донесся шум воды. Дазай остался сидеть на ковре, провожая взглядом закрытую дверь. На его губах медленно, сама собой, расцвела совершенно неконтролируемая, тёплая улыбка. Он обреченно застонал, запрокидывая голову назад, но в этом звуке не было ни капли настоящего расстройства. Отмывание сковородки заняло у него почти полчаса, и к тому моменту, как Чуя вышел из ванной, благоухая гелем с запахом сандала и с влажными волосами, рассыпавшимися по плечам, Дазай чувствовал себя героем труда. Они провели половину дня в каком-то ленивом, домашнем оцепенении. Дождь за окном только усилился, барабаня по стёклам и отсекая их от всего остального мира. Им не нужно было никуда идти. Мори и Фукудзава, словно сговорившись, или просто понимая, что беспокоить эту пару сегодня себе дороже, не прислали ни одного сообщения. Они валялись на огромном диване, включив какой-то старый детективный фильм, сюжет которого Дазай разгадал на десятой минуте и теперь методично, с садистским удовольствием спойлерил Чуе каждый поворот. Чуя в ответ вяло пинался, обещая вырвать Дазаю язык, но даже не пытался отодвинуться от него. Голова мафиози покоилась на коленях Осаму, и длинные, забинтованные пальцы детектива механически, почти рефлекторно перебирали влажные рыжие пряди. Это была та самая пугающая, тихая нормальность, к которой Дазай так долго не мог привыкнуть. Он все ждал подвоха. Ждал, когда этот хрупкий карточный домик рухнет под тяжестью их прошлого и искалеченной психики. Но дни складывались в недели, недели — в месяцы, а Чуя всё ещё лежал на его коленях, смотрел дурацкий фильм и дышал ровно и спокойно. Когда за окном начали сгущаться сумерки, окрашивая тяжёлые дождевые тучи в сизый и фиолетовый цвета, Осаму вдруг перестал гладить Чую по волосам. — Эй, — тихо позвал он. В его голосе исчезла привычная насмешливая лёгкость. Тон стал ниже, серьёзнее. Накахара приоткрыл глаза, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на Дазая снизу вверх. — Чего тебе? Опять купон придумал? Предупреждаю, полы в коридоре и пыль я тебе тоже могу доверить. Дазай слабо усмехнулся, но не стал развивать шутку. Он аккуратно сдвинул голову Чуи на диванную подушку и поднялся на ноги. — Подожди минуту. Он вышел в коридор, к своему плащу, висевшему на вешалке, и достал из внутреннего кармана небольшую, плоскую прямоугольную коробку, обтянутую тёмным, матовым бархатом. Вернувшись в гостиную, Дазай застал Чую в сидячем положении. Накахара наблюдал за ним с лёгким прищуром, в котором читалось явное любопытство, тщательно маскируемое под безразличие. Дазай подошёл к дивану, но не стал садиться. Он остановился напротив Чуи, покручивая коробочку в длинных пальцах. Сердце почему-то забилось чуть быстрее обычного. Дарить настоящие подарки было для него в новинку. Он привык откупаться шутками, сарказмом или ничего не значащими безделушками. Но этот день требовал иного подхода. — Тот купон, конечно, имел неоспоримую юридическую ценность, — медленно начал Дазай, глядя прямо в глаза мафиози. — Но я подумал, что ты, со своим отвратительным материализмом, будешь ныть, если не получишь что-то осязаемое. С этими словами он протянул коробку Чуе. Накахара молча принял её. Его пальцы скользнули по бархату. Он бросил на Дазая короткий, сканирующий взгляд, пытаясь уловить хоть каплю фальши или готовящейся издевки, но лицо Осаму было непроницаемо спокойным. Чуя нажал на скрытую кнопку, и крышка с лёгким щелчком откинулась назад. Внутри, на тёмном шелке, лежали перчатки. Это не были привычные кожаные перчатки, которые Чуя покупал десятками в фирменных бутиках. Эти были другими. Тончайшая, невероятно мягкая матовая кожа идеального чёрного цвета. Швы были выполнены с такой ювелирной точностью, что казались почти невидимыми. Но самое главное крылось на внутренней стороне запястий — там, где обычно располагалась застежка, была вшита тонкая, едва заметная пластина из какого-то матово-серого металла, покрытая сложной, геометричной гравировкой. Чуя замер. Он смотрел на перчатки так, словно перед ним лежало произведение искусства. Он медленно провёл кончиками пальцев по коже, и его глаза расширились. — Дазай, это... — Кожа особой выделки, обработанная по технологиям аэрокосмических агентств, — ровным, почти лекционным тоном пояснил Дазай, засовывая руки в карманы штанов. — А те вставки на запястьях — сплав титана с карбоном. Они не блокируют твою способность, но служат своеобразным каркасом. Когда ты используешь гравитацию на максимуме, обычная кожа рвется, а твои суставы получают микротравмы от отдачи. Эти перчатки поглотят часть кинетической энергии. Чуя молчал. Он осторожно достал одну перчатку из коробки и натянул на правую руку. Она села идеально. Буквально как вторая кожа, облегая каждый палец, каждый изгиб ладони с точностью до миллиметра. Накахара сжал и разжал кулак. Кожа не скрипнула, не собралась в складки. Она двигалась вместе с ним, ощущаясь абсолютно невесомой. Он поднял потрясённый взгляд на Дазая. — Как ты... Откуда у тебя мои точные мерки? До миллиметра, Осаму. Такое шьют только на заказ, и это требует личного присутствия и гипсовых слепков. Дазай пожал плечами, на его губах заиграла привычная, слегка лукавая улыбка. — Скажем так, я провел пару ночей, пока ты спал, с портновским метром и штангенциркулем. Оказывается, ты спишь достаточно крепко, если перед этим тебя хорошенько вымотать, — он подмигнул, наслаждаясь тем, как щёки Чуи слегка порозовели. — А что касается мастера... в Лондоне есть один затворник, который делает экипировку для одарённых. Мне пришлось оказать ему крошечную услугу в прошлом месяце. Совсем пустяк, просто нашёл чертежи, которые у него украли конкуренты. Ничего особенного. Чуя смотрел на свою руку в новой перчатке, а затем перевёл взгляд на лицо Дазая. Вся эта напускная небрежность, с которой Осаму об этом рассказывал, не могла обмануть Накахару. Он прекрасно понимал, что значит «крошечная услуга» в исполнении Дазая Осаму. Он понимал, сколько времени, усилий и связей потребовалось, чтобы найти мастера, договориться с ним, снять мерки с чутко спящего мафиози и доставить этот заказ в Йокогаму к нужному дню. Это был не просто дорогой подарок. Это была забота, кричащая о себе громче любых слов. Дазай не пытался подарить ему бессмысленную роскошь; он подарил ему защиту. Он принял его разрушительную природу, его опасную способность и сделал так, чтобы Чуе было чуть менее больно её использовать. — Ты больной на голову, Осаму, — голос Чуи прозвучал хрипло, сорвавшись на последних слогах. Он отложил коробку на стол и встал, оказываясь с Дазаем лицом к лицу. — Ты реально ползал по мне с линейкой, пока я спал? — Я предпочитаю называть это сбором эмпирических данных для важного исследования, — Дазай попытался отшутиться, чувствуя, как внутри нарастает паника от слишком пристального, пронзительного взгляда голубых глаз. Он всегда терялся, когда дело доходило до искренней благодарности. Но Чуя не дал ему возможности сбежать за стену иронии. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его правая рука, затянутая в новую, идеальную перчатку, поднялась и легла на шею Дазая, большие пальцы мягко легли на бинты. — Спасибо, — тихо, очень просто произнёс Чуя. В этом коротком слове не было ни язвительности, ни привычной бравады. Только чистая, неприкрытая нежность. Он потянулся вверх, чуть приподнимаясь на мысках, и прижался своими губами к губам Дазая. Поцелуй был мягким, глубоким и неторопливым. В нём читалась та самая заземляющая уверенность, которую Чуя всегда транслировал в их отношениях. Дазай выдохнул, прикрывая глаза, и его руки инстинктивно легли на талию партнёра, притягивая его ближе. Он чувствовал фактуру новой кожи на своей шее, чувствовал горячее дыхание Чуи и понимал с пугающей ясностью: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Когда они отстранились друг от друга, Чуя чуть усмехнулся, глядя на слегка растерянное лицо Дазая. — Знаешь, — промурлыкал Накахара, проводя пальцем в перчатке по линии подбородка Осаму, — эти штуки действительно невероятно удобные. Думаю, в них будет очень сподручно бить тебя по лицу, если ты ещё раз спалишь мою сковородку. Дазай рассмеялся — легко, свободно, чувствуя, как спадает последнее внутреннее напряжение. Он перехватил руку Чуи, поднося запястье к губам и невесомо целуя холодный металл вставки. — Ради того, чтобы видеть тебя в них, я готов покупать новые сковородки каждую неделю, мой агрессивный пёсик. — Я сейчас тебе багет в глотку засуну за «пёсика», — привычно огрызнулся Чуя, но даже не попытался вырвать руку. Вечер только начинался. Впереди был ещё ужин, пара бутылок действительно хорошего вина из запасов Чуи и долгая, спокойная ночь. Дазай смотрел на то, как Накахара возвращается на диван, по-хозяйски закидывая ноги на подлокотник, и чувствовал, как внутри него растекается что-то светлое и абсолютное правильное. Дни рождения всё еще казались ему дурацкой концепцией. Но пока этот день означал, что Чуя Накахара существует в одном с ним мире, сидит на их общем диване и ругается на его дурацкие шутки — Дазай был готов праздновать его хоть каждый день. И если это был эгоизм, то Осаму согласен был стать самым эгоистичным человеком на планете.