Клетка из правил

Три дня после поцелуя Хисын жил как на иголках. Он просыпался в шесть утра, пил кофе, ехал в школу, вёл уроки, проверял тетради, возвращался домой, ложился спать. Внешне всё оставалось прежним. Но внутри каждую секунду что-то дрожало — натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Он перестал есть нормально — перехватывал кимбап на бегу, забывал про обед, выпивал по десять чашек кофе в день, чтобы заглушить голод. Не физический. Другой. Рики не появлялся. Три дня он не приходил в школу. Сначала — справка от врача: «ОРВИ, постельный режим». Потом — сообщение от господина Пака: «Студент Нишимура взял академический отпуск на неделю по семейным обстоятельствам». Хисын прочитал это уведомление пять раз, пытаясь понять, что значит «семейные обстоятельства». Плохие? Хорошие? Рики в беде? Рики сбежал? Рики решил, что поцелуй был ошибкой, и теперь избегает его? Последняя мысль оказалась самой болезненной. В первую ночь после поцелуя Хисын не спал до четырёх. Лежал в темноте, касался пальцами своих губ — там всё ещё горело. Он прокручивал в памяти каждую секунду: как Рики приблизился, как его дыхание коснулось щеки, как их губы встретились — сначала робко, потом жадно, с отчаянием людей, которые знают, что это в последний раз. Хисын тогда сказал: «Один раз, и мы остановимся». Идиот. Как можно остановиться, если внутри всё горит? На второй день он написал Рики первым. Просто: «Ты жив?» Ответ пришёл только через шесть часов: «Жив. Не спрашивайте, где я. Не могу говорить. Простите.» Хисын больше не писал. Он решил, что это знак. Что Рики одумался. Что здравый смысл победил безумие, и теперь парень делает всё, чтобы дистанцироваться. Хисын должен был радоваться. Должен был выдохнуть с облегчением. Вместо этого он чувствовал, как внутри всё осыпается. Как песок сквозь пальцы. Как здание, из которого вынули несущую стену. Он не ел. Не спал. Не мог сосредоточиться на уроках. На третьи сутки коллеги начали замечать. — Ли-сам, вы бледный, как приведение, — сказала Дживон в учительской, наливая ему чай. — Выглядит так, будто вы не ели три дня. — Всё нормально, — ответил Хисын, отодвигая чашку. — Не нормально. — Дживон наклонилась ближе, понижая голос. — Это из-за того японца? Я слышала, он взял отпуск. Ты переживаешь, потому что он отстанет от программы? — Причём здесь программа? — Хисын почувствовал, как краснеют уши. — Я просто устал. Бессонница. — Ли-сам, — Дживон посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Я знаю тебя два года. Ты никогда не выглядел так, будто у тебя разбито сердце. А сейчас — выглядишь. Хисын резко встал, чуть не опрокинув стул. — Извините, мне нужно на урок. Он вышел, не оборачиваясь. В коридоре он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. «Разбитое сердце». Дживон произнесла это как шутку, но слово попало в цель. Хисын не хотел себе признаваться, что сердце болит физически — ноющая боль в груди, тяжесть в животе, ком в горле. Ему двадцать четыре года. Он взрослый мужчина. Учитель. Он не имеет права чувствовать это — эту тошнотворную, сладкую, разрушительную тоску по девятнадцатилетнему парню, который исчез так же внезапно, как появился. Хисын выпрямился, поправил галстук и пошёл на урок.

***

Четверг. 19:30. Школа пуста Хисын задержался допоздна — проверял итоговые тесты десятого класса. Работы было много, оценок — мало, и он проклинал себя за то, что откладывал на последний момент. Но правда была в другом: он боялся возвращаться в пустую квартиру. Там, в тишине, мысли о Рики становились невыносимыми. Было уже половина восьмого, когда он услышал шаги в коридоре. Тяжёлые. Мужские. Не студенческие. Хисын поднял голову от тетрадей. Дверь в кабинет была открыта — он всегда оставлял её приоткрытой, когда работал один, на случай, если уборщица зайдёт мыть полы. Шаги приближались. — Ли-сам? — Голос низкий, хрипловатый, с японским акцентом. Хисын встал. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, подтянутый, в дорогом тёмно-синем костюме, без галстука — расстёгнутая верхняя пуговица рубашки обнажала мощную шею. Лицо — жёсткое, с глубокими морщинами вокруг рта и глаз, которые смотрели холодно и оценивающе. Седина в чёрных волосах только добавляла сходства с хищником — старым, но опасным волком. Хисын узнал его сразу. Не по лицу — он никогда не видел этого человека вживую. По глазам. Такие же чёрные, как у Рики. Только без тепла. Совсем. — Нишимура Такахиро, — сказал мужчина, не спрашивая. — Отец Рики. Хисын кивнул, хотя горло пересохло. — Здравствуйте. Я Ли Хисын. — Знаю. — Нишимура-старший вошёл в кабинет, не дожидаясь приглашения. Остановился посередине, огляделся с лёгким презрением. — Тесновато. В Токио у меня кабинет в пять раз больше. И вид на город. — У нас скромная школа, — ответил Хисын, стараясь говорить ровно. — Но студентам здесь нравится. — Моему сыну — нет. Он ненавидит эту школу. Как и все предыдущие. Нишимура подошёл к столу. Взял белую розу — да, она всё ещё стояла в вазе, хотя лепестки почти все опали. Понюхал. Поморщился. — От кого цветы? Девушка подарила? Хисын молчал. — Ладно, не моё дело. — Нишимура бросил розу обратно в вазу. — Я пришёл поговорить о деньгах. Хисын напрягся. — Я уже отказался. — Знаю. Рики рассказал. — Глаза Нишимуры сузились. — Вы первый учитель, который отказался. Я проверил. Все предыдущие брали. Некоторые даже просили добавки. — Я не они. — Да, вы — особенный, — в голосе Нишимуры прозвучала насмешка. — Но я пришёл не за этим. Я предлагаю вам кое-что другое. Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Толще прежнего. — Здесь билет на самолёт. Токио — Сеул — Берлин. Обратно — когда захотите. И контракт на год в частной школе Берлина. Зарплата — в десять раз выше вашей нынешней. Квартира включена. Хисын смотрел на конверт. — Я не понимаю. — А что тут понимать? — Нишимура пожал плечами. — Вы — хороший учитель. Рики вас слушается. Он не прогуливает, не дерзит, даже оценки исправил. Я хочу, чтобы вы поехали с нами. В Берлин. Семья переезжает через месяц — бизнес расширяется. Рики нужен учитель, которому он доверяет. — Со мной? — переспросил Хисын. — Вы предлагаете мне работу… в другой стране? — Я предлагаю вам сделку. — Нишимура наклонился вперёд, опираясь руками о стол. — Вы едете с нами. Год. Занимаетесь с Рики индивидуально. Помогаете ему поступить в университет. А потом — вы свободны. Делайте что хотите. Хисын молчал. В голове шумело. Берлин. Новая жизнь. Десять зарплат. Квартира. И Рики. Каждый день. Рядом. Без правил школы, без запретов учитель-студент. Просто — мужчина, который учит другого мужчину. Возраст? Три года разницы. В Германии никто не спросит. Но отец. Отец будет рядом. В той же квартире? В той же стране? Он будет контролировать, наблюдать, вмешиваться. — Я подумаю, — сказал Хисын. — Думайте быстро. — Нишимура выпрямился. — У нас две недели. Если откажетесь — найдём другого учителя. Рики не должен страдать из-за вашей гордости. Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился. — И ещё, Ли-сам. — Голос стал ниже. — Мой сын лжёт. Всегда. Всю жизнь. Он вам скажет, что хочет учиться, что вы ему нравитесь как преподаватель, что он уважает ваши методы. — Нишимура обернулся. — Не верьте. Рики не умеет любить. Только использовать. Вы для него — очередной эксперимент. Проверка: как далеко можно зайти, прежде чем учитель сломается. — Откуда вы знаете? — спросил Хисын тихо. — Потому что я такой же. — Нишимура усмехнулся. — Яблоко от яблони. Удачи, Ли-сам. Жду ответа. Он ушёл. Шаги затихли в коридоре. Хисын остался один с конвертом в руках. Билет. Контракт. Берлин. Он открыл конверт, достал бумаги. Белый глянцевый билет — экономкласс, но место у окна. Контракт на немецком и корейском — три страницы мелкого шрифта. Всё красиво. Всё правильно. Слишком правильно. Он положил бумаги обратно. В горле стоял ком. «Рики не умеет любить. Только использовать.» Хисын хотел не верить. Хотел сказать себе, что отец ничего не понимает, что он жестокий, чёрствый человек, который не знает своего сына. Но в голове всплыли слова Рики из того самого эссе о Соне: «Она осталась. Потому что иногда "остаться" — это единственное, что мы можем сделать для другого человека.» И следом — первое сообщение, ночью: «Мне приснились вы. Вы стояли на мосту…» И поцелуй. Горячий. Отчаянный. И всё, что было потом. Неужели это была ложь? Хисын закрыл лицо руками. Он не знал, кому верить. Отцу, который предлагает ему годовой контракт и бегство от всего, или сыну, который купил белую розу и целовал так, будто завтра не наступит. А может, верить не нужно никому. Может, нужно просто уехать. Начать новую жизнь. Забыть Рики, поцелуй, белую розу. Забыть это безумие, которое началось неделю назад и уже успело разрушить его покой, его сон, его рассудок. Хисын убрал конверт в сейф — туда же, где лежали чеки отца. Два искушения. Два пути к гибели. Он запер сейф, положил ключ в карман и вышел из кабинета. В коридоре горел тусклый свет — дежурные лампы, которые оставляли на ночь. Тени ложились на пол длинными полосами, и Хисын шёл по ним, как по границе между явью и сном. Телефон завибрировал. Рики. «Я завтра выхожу. Приду на первый урок. Вы будете там?» Хисын смотрел на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Он хотел написать «да». Хотел написать «скучал». Хотел написать «твой отец был здесь, он предлагает мне Берлин, я не знаю, что делать, помоги». Вместо этого он написал: «Буду.» «Вы зол на меня? За то, что пропал?» «Нет. Беспокоился.» Долгая пауза. «Я скучал. Не спал. Думал о вас. Каждую минуту.» Хисын закрыл глаза. «Рики не умеет любить. Только использовать». А может, отец просто боится, что сын полюбит кого-то, кроме него? Хисын убрал телефон в карман и пошёл к выходу. Холодный воздух ударил в лицо. Над Сеулом висели низкие облака, скрывая звёзды. Где-то далеко сигналили машины — город жил своей ночной жизнью, равнодушный к его маленькой трагедии. Хисын сел на скамейку у школьного крыльца, достал сигареты. Он не курил уже два года — бросил после университета, когда понял, что это плохо влияет на голос. Но сегодня он купил пачку в киоске по дороге. Просто чтобы занять руки. Прикурил. Затянулся. Горький дым наполнил лёгкие. Запершило в горле. Он закашлялся, выбросил сигарету в урну. Глупо. Всё глупо. Он сидел и смотрел на пустую улицу, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, беспомощное. Он хотел плакать, но слёз не было. Хотел кричать — но некому. Телефон завибрировал снова. Рики прислал фотографию. Чёрно-белая. Ночное небо над Токио — он уехал к отцу? Или просто нашёл старое фото? Подпись: «Мы с вами под одним небом. Это значит, что мы не так далеко, как кажется.» Хисын долго смотрел на фото. Потом увеличил изображение — в углу, почти незаметно, было что-то ещё. Отражение в стекле. Небо, звёзды — и контур лица. Рики. Он сделал селфи, глядя в окно, и отправил Хисын, даже не подумав, что тот заметит. Хисын сохранил фото в скрытую папку. Под одно небо. Он поднял голову. Облака разошлись, и на мгновение показались звёзды — маленькие, далёкие, холодные. Он написал: «Я видел твоего отца.» Ответ пришёл через минуту. «Знаю. Он мне сказал. Вы не должны ехать в Берлин.» «Почему?» «Потому что он вас использует. Как всех. Вы станете марионеткой. И я не смогу вас защитить.» Хисын усмехнулся. «Ты хочешь меня защитить?» «Да.» «От кого?» «От него. От меня. От всего мира.» Хисын смотрел на экран. Сердце билось где-то в горле. Он написал: «Ты боишься, что я уеду?» «Да.» «Почему?» «Потому что вы — единственный, кто остался. Все остальные ушли. Вы — последний.» Хисын выключил телефон. Он сидел на школьном крыльце, сжимая в руке холодный корпус телефона, и смотрел на звёзды. «Вы — последний». Ответственность. Проклятие. Подарок. Хисын встал, отряхнул брюки и пошёл домой. Он не знал, что ответит Нишимуре-старшему. Не знал, что будет завтра, через неделю, через месяц. Знал только одно: он не может бросить Рики. Не сейчас. Не тогда, когда парень впервые за долгое время сказал кому-то правду. Даже если эта правда — очередная ложь. Даже если он — эксперимент. Даже если в конце — боль, увольнение, скандал. Он останется. Потому что иногда остаться — это единственное, что мы можем сделать для другого человека. Как Соня. Как Рики написал в эссе. Как они оба — два сломанных человека — не умеют просить о помощи, но отчаянно в ней нуждаются. Хисын зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь. Квартира встретила его тишиной и холодом. Он не включил свет. Прошёл на кухню, сел на пол, прислонился спиной к холодильнику. Достал телефон. Открыл скрытую папку. Чёрно-белое фото. Рики в отражении. Звёзды над Токио. Хисын поцеловал экран. И заплакал. Наконец-то. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, долгожданные. Он плакал от облегчения — потому что перестал врать себе. От страха — потому что знал, что это ничем хорошим не кончится. От любви — потому что она была. Настоящая. Живая. Больная. И он не хотел от неё избавляться. Даже если она убьёт его.