Клетка из правил

Хисын не спал вторые сутки. После разговора с отцом Рики он словно провалился в чёрную яму — без дна, без стен, без надежды на спасение. Он ходил на уроки, проверял тетради, кивал на педсоветах, но всё это было не с ним. Его тело двигалось автономно, пока настоящий Хисын сидел где-то глубоко внутри и смотрел на одну и ту же картину: белая роза, конверт с билетом в Берлин, чёрные глаза Нишимуры-старшего, его голос: «Рики не умеет любить. Только использовать». В пятницу, за час до конца рабочего дня, Хисын почувствовал, что больше не может. Он написал записку завучу: «Плохо себя чувствую, ухожу домой». Собрал портфель, надел пальто и вышел из школы, даже не попрощавшись с коллегами. В метро он ехал, глядя в одну точку — рекламный плакат с корейской певицей, которая улыбалась ему фальшивой, идеальной улыбкой. Хисын подумал: «Она тоже притворяется. Все притворяются. Все, кроме него». Кроме Рики. Потому что Рики не умел притворяться — он просто молчал. Или говорил правду, такую острую, что она резала кожу. Дома Хисын скинул пальто на пол, прошёл в спальню и лёг на кровать, не раздеваясь. Он смотрел в потолок — трещина, похожая на карту реки. Он рассматривал её тысячи раз, но сегодня она казалась другой — глубже, страшнее, будто стена начала рушиться. Зазвонил телефон. Рики. Видеозвонок. Хисын долго смотрел на имя на экране, потом принял. На Рики была чёрная футболка с глубоким вырезом — Хисын видел ключицы, ямочку на шее, немного кожи ниже. Парень сидел на подоконнике — не в школе, в другом месте. За окном светились огни Сеула. — Вы выглядите ужасно, — сказал Рики без приветствия. — Спасибо за комплимент. — Не комплимент. Констатация. Вы не спали? — Нет. — Ели? — Нет. Рики сощурился. Даже через экран Хисын чувствовал его взгляд — тяжёлый, сканирующий, проникающий под кожу. — Я приеду, — сказал Рики. — Не надо. — Не вам решать. Связь оборвалась. Хисын уронил телефон на кровать и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле — то ли от страха, то ли от предвкушения. Он не знал, что будет, когда Рики войдёт в его квартиру. В их первую встречу за пределами школы. Без правил. Без свидетелей. Без границ. Он встал и начал убирать квартиру — лихорадочно, будто готовился к экзамену. Сгрёб грязную посуду в раковину, выкинул пустые упаковки от кимбапа, протёр пыль на полках. Потом остановился и посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Бледный, растрёпанный, глаза красные от бессонницы. Он выглядел как призрак. Но менять что-то было поздно.

***

21:47 Рики не позвонил в домофон. Просто постучал — три коротких удара, которые заставили сердце Хисын подскочить к горлу. Хисын стоял по ту сторону двери целых десять секунд, прижимая ладонь к дереву. Он чувствовал тепло — Рики стоял очень близко. Слышал его дыхание — ровное, спокойное, как будто он каждый день приходил в эту квартиру, как будто это было самым нормальным в мире. Он открыл. Рики стоял на пороге в чёрной кожаной куртке, джинсах и кроссовках. Волосы влажные — видимо, попал под дождь. Он не улыбался. Смотрел прямо, чёрными глазами, в которых горел холодный огонь. — Пустишь? — спросил он. Хисын посторонился. Рики зашёл, снял куртку — под ней оказалась та самая чёрная футболка, открывающая ключицы. Он повесил куртку на вешалку (аккуратно, как будто жил здесь), оглядел прихожую, потом прошёл в кухню. Хисын шёл за ним, чувствуя себя гостем в собственном доме. — У тебя грязно, — сказал Рики, оглядывая немытую посуду. — Я собирался помыть. — Врёшь. Ты вообще не собирался. Ты последние три дня только и делал, что думал о моём отце. Хисын замер. — Откуда ты… — Я знаю его двадцать лет. Когда он в деле, он оставляет след. — Рики повернулся. — Он напугал тебя? — Нет. — Опять врёшь. — Да, напугал, — выдохнул Хисын. — Но не тем, что сказал. А тем, что… я начал в это верить. — Во что? — Что ты меня используешь. Тишина повисла в кухне. Холодильник гудел, за окном шуршали шины по мокрому асфальту. Рики смотрел на Хисын долго — так долго, что тот уже начал жалеть о своих словах. — Подойди, — сказал Рики. Хисын не двинулся. — Подойди, Ли Хисын. Его не называли по имени без суффикса «-сам» уже много лет. Это прозвучало интимно, почти запретно, как прикосновение к голой коже. Хисын подошёл. Рики взял его руки в свои — холодные пальцы, сухие и твёрдые. Посмотрел на перебинтованный палец — пластырь с сердечками, который Хисын так и не сменил. — Смотри, — сказал Рики. — Смотри на меня. Хисын поднял глаза. — Я не использую людей. Я их проверяю. Есть разница. — Рики сжал его пальцы. — Мой отец проверяет вас деньгами. Я проверяю вас правдой. Вы единственный, кто не сломался ни от того, ни от другого. — А если я сломаюсь сейчас? — Не сломаетесь. — Рики поднёс его перебинтованный палец к своим губам. Поцеловал. Медленно. Нежно. Глаза не закрывал. — Потому что я не дам. Хисын почувствовал, как внутри всё переворачивается. Они стояли так несколько секунд — может, минуту. Хисын смотрел, как губы Рики касаются его пальца, и чувствовал, как кровь приливает к лицу, к груди, ниже. — Рики, — прошептал он. — Что? — Я… — Знаю. — Рики отпустил его руку. — Я тоже. И тогда Хисын сделал первый шаг сам. Он шагнул вперёд и прижался к Рики всем телом — грудью к груди, бёдрами к бёдрам. Чувствовал, как колотится сердце парня — быстро, неровно, совсем не так, как он ожидал от человека, который всегда казался спокойным. Рики напрягся на секунду, потом обмяк — и обнял его в ответ. Крепко. Так, будто боялся, что Хисын исчезнет. — Я хочу тебя, — сказал Хисын в его шею. Шёпотом. С таким стыдом, что внутри всё горело. — С первой секунды, как увидел. Не знаю, зачем говорю это сейчас. Наверное, потому что больше не могу врать. Рики отстранился, взял лицо Хисын в ладони. — Ты уверен? — спросил он. — Потому что если да — обратной дороги не будет. Ни для тебя, ни для меня. — Я никогда не был ни в чём так уверен. — Хорошо. Рики поцеловал его. Не так, как в школе — робко, коротко. По-другому. Глубоко. Жадно. Язык проник в рот Хисын, исследуя, пробуя на вкус, заставляя его стонать в поцелуй. Руки Рики скользнули под свитер Хисын — холодные пальцы коснулись горячей кожи живота, и Хисын выгнулся, вцепившись в плечи парня. — Ты дрожишь, — прошептал Рики между поцелуями. — Я замёрз. — Не ври. — Я хочу тебя так сильно, что у меня темнеет в глазах. Рики усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и потянул свитер Хисын вверх. — В спальню, — сказал он. — Или прямо здесь? — Кровать, — выдохнул Хисын. — Пожалуйста. Медленно. — Медленно не получится, — ответил Рики, ведя его за руку в спальню. — Но я постараюсь.

***

Спальня Хисына была маленькой — узкая кровать, шкаф, тумбочка с лампой. Окно выходило во двор, в котором горел единственный фонарь, отбрасывая жёлтый свет на занавески. Рики закрыл дверь и, не спрашивая, включил лампу на тумбочке — приглушённый свет, тёплый, почти интимный. — Раздевайся, — сказал он. Голос его изменился — стал ниже, хриплее. — Первым ты, — сказал Хисын, и сам удивился своей смелости. Рики посмотрел на него с уважением — и стянул футболку через голову. Хисын замер. Он знал, что Рики красив — видел это в школе, в кабинете музыки, в метельчатом свете утренних уроков. Но он не представлял, насколько красивым может быть тело. Не накачанное — нет, Рики не ходил в тренажёрный зал. Худощавое, но сильное, с чёткими линиями мышц под бледной кожей. Татуировок не было — только родинка на левой ключице, маленькая, тёмная, как точка в конце предложения. Хисын протянул руку и коснулся её. Рики вздрогнул. — Холодно? — Нет. — Голос Рики дрогнул. — Просто… никто никогда так не делал. — Не касался тебя? — Не смотрел, как на что-то ценное. Хисын убрал руку и начал раздеваться сам. Пуговицы на свитере, ремень, молния на джинсах — всё делал медленно, чувствуя взгляд Рики на своей коже. Когда он остался только в боксерах, Рики шагнул к нему и прижался всем телом. Кожа к коже. Грудь к груди. Бедро к бедру. Хисын почувствовал, как Рики возбуждён — твёрдый, горячий, сжимающий его так, что трудно дышать. — Ложись, — прошептал Рики. — Ты сказал, что медленно не получится. — Попробую. Хисын лёг на спину, глядя, как Рики стягивает джинсы и трусы, освобождаясь от последней одежды. Его член стоял — твёрдый, красивый, с идеальной формой. Хисын почувствовал, как у него пересохло во рту. — Ты уверен, что хочешь… — начал Рики. — Я сказал, что никогда не был ни в чём так уверен. Рики шагнул к кровати, опустился на колени на край и навис над Хисыном. Чёрные волосы упали на лицо, глаза горели в полумраке. — Скажи, если больно, — сказал он. — Скажи, если хочешь остановиться. Я всё сделаю, но не причинять боль. Это единственное условие. — Хорошо. Рики поцеловал его — медленно, не торопясь, будто у них было всё время мира. Потом спустился губами к подбородку, к шее, к ключицам. Хисын выгибался, вцепляясь в простыни. — Рики… — Тшшш. Я здесь. Он поцеловал сосок Хисына — сначала один, потом другой, обводя языком, покусывая, заставляя его тихо стонать. Потом двинулся ниже — по животу, по рёбрам, по ямочкам на бёдрах. Хисын чувствовал, как кровь отливает от головы, как становится трудно дышать, как каждая клетка тела кричит: «Ещё, ещё, ещё». Рики стянул с него боксеры. Хисын прикрыл глаза рукой — ему было стыдно, хотя он не понимал, почему. Перед Рики, который видел его насквозь, стыдиться было глупо. — Не прячься, — сказал Рики. — Ты красивый. Самый красивый, кого я видел. Он взял член Хисына в рот. Хисын вскрикнул — не сдержался. Горячо, влажно, глубоко — Рики работал языком так умело, будто делал это сотни раз. Но Хисын знал, что нет — он чувствовал неопытность, лёгкую неуклюжесть, которая делала это ещё более интимным. Через минуту Хисын потянул его за волосы. — Хватит. Я хочу… по-другому. Рики поднял голову. Губы блестели, глаза потемнели. — Как? — Я хочу быть в тебе. Рики замер. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Да. Но сначала… смазка. В тумбочке. Рики открыл ящик — там лежал тюбик, купленный Хисын год назад и ни разу не использованный. Он протянул его Хисын, а сам перевернулся на спину, подложив подушку под поясницу. — Ты уверен? — спросил теперь Хисын. — Да. — Рики улыбнулся — впервые за вечер. Тепло. Почти робко. — Хочу, чтобы это был ты. Первый. «Первый» — это слово ударило Хисын под дых. Он аккуратно смазал пальцы, опустился между ног Рики и коснулся его входа. Рики вздрогнул, выдохнул, прикусил губу. — Медленно, — прошептал он. — Я знаю. Хисын ввёл один палец. Туго, горячо, Рики застонал — тихо, почти беззвучно. Хисын ждал, пока парень расслабится, потом добавил второй. — Больно? — спросил он. — Немного. Но хорошо. Продолжай. Спустя минуту — третий палец. Рики выгибался, цеплялся за простыни, дышал тяжело и прерывисто. Хисын чувствовал, как его собственный член пульсирует от нетерпения, но он ждал. Терпеливо. Нежно. — Всё, — выдохнул Рики. — Я готов. Хисын убрал пальцы, смазал свой член и навис над Рики, глядя ему в глаза. — Смотри на меня, — сказал он. — Всё время. Если будет больно — скажи. — Скажу. Входи. Хисын вошёл — медленно, дюйм за дюймом. Рики выгнул спину, вцепился в плечи Хисын, зажмурился. — Смотри на меня, — повторил Хисын. Рики открыл глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от чего-то другого. От нежности. От страха. От того, что это происходит на самом деле. — Я люблю тебя, — прошептал Рики. — Знаю, что слишком рано. Знаю, что это неправильно. Но я люблю тебя, Ли Хисын. С первой секунды. Хисын замер внутри него. — Я тоже, — выдохнул он. — Я люблю тебя, Рики. И мне страшно. Но я люблю. Он начал двигаться — медленно, плавно, чувствуя, как Рики сжимается вокруг него. Парень стонал, запрокинув голову, позволяя Хисын целовать свою шею, ключицу, грудь. — Быстрее, — попросил Рики. — Не могу, — ответил Хисын. — Если быстрее — я кончу. — И пусть. Хисын ускорился. Ритм стал глубже, жёстче, кровать заскрипела под их весом. Рики вцепился ему в спину, оставляя красные полосы, и шептал что-то неразборчивое — на японском, на корейском, на языке, которого Хисын не знал, но понимал сердцем. Оргазм накрыл Хисына внезапно — волной, которая поднялась откуда-то изнутри, из самого центра его существа, и выплеснулась наружу с тихим, сдавленным стоном. Он кончил в Рики, чувствуя, как парень сжимается вокруг него, как его собственное тело дрожит в конвульсиях. Рики кончил следом — на живот, на грудь, на простыни. Без звука. Только слёзы текли из глаз, оставляя мокрые дорожки на висках. Хисын рухнул на него, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Они лежали так несколько минут — мокрые, липкие, опустошённые. Потом Рики обнял его. — Не уходи, — прошептал он. — Я никуда не уйду, — ответил Хисын. — Обещаю. — Не обещай. Обещания — это яд. — Тогда не уйду. Факт. Рики усмехнулся и поцеловал его в мокрую щёку. — У тебя тут ужасная квартира, — сказал он. — Завтра я куплю новые простыни. — Ты останешься на ночь? — А ты сомневался? Хисын улыбнулся — впервые за много дней. Настоящей улыбкой, которая шла откуда-то из живота. — Нет, — сказал он. — Не сомневался. Они перевернулись на бок, и Рики прижался к нему со спины, обнимая за талию. Чужое дыхание на шее — тёплое, ровное, живое. Где-то за окном шумел Сеул. Хисын закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что может заснуть. Не один. С человеком, который выбрал его. Несмотря на всё. Или — благодаря всему.

***

3:47 ночи Хисын проснулся от того, что в комнате было холодно. Окно открылось — сквозняк колыхал занавески. Он повернул голову — Рики сидел на подоконнике, голый, поджав колени к груди, и смотрел на ночной город. — Ты замёрзнешь, — сказал Хисын. Голос был хриплым, сонным. — Мне не холодно. Хисын встал, накинул одеяло на плечи и подошёл к нему. Рики не обернулся. — Что случилось? — Ничего. Просто думаю. — О чём? — О том, что завтра всё станет сложнее. — Рики опустил взгляд на свои руки. — Ты проснёшься, увидишь меня в своей постели и подумаешь: «Что я наделал?» — С чего ты взял? — Потому что это правильно. Учитель и студент. Мы нарушили всё, что можно. Завтра ты начнёшь винить себя. А потом — начнёшь винить меня. Хисын сел на подоконник рядом. Коснулся плеча Рики — кожа была ледяной. — Посмотри на меня. Рики повернул голову. В темноте его глаза казались бездонными — чёрными дырами, в которые можно провалиться навсегда. — Я не буду винить тебя, — сказал Хисын. — Я сам сделал выбор. Каждую секунду. Каждое движение. Ты не заставлял меня. — Мой отец… — Плевать на твоего отца. Рики усмехнулся — горько, сломанно. — Все говорят «плевать». Но когда он начинает давить — все сдаются. Моя мать сдалась. Моя мачеха сдалась. Дед не сдался, но он умер. Ты — следующий. Хисын взял его лицо в ладони. — Тогда я буду первым, кто выживет. — Он поцеловал Рики — в лоб, в щёки, в губы. — Иди в кровать. Холодно. Рики позволил увести себя. Лёг на спину, глядя в потолок. Хисын укрыл его одеялом и прижался к боку, положив голову на плечо. — Расскажи что-нибудь, — попросил Рики. — Что? — Что угодно. Просто чтобы я слышал твой голос. Хисын подумал. — Знаешь, почему я стал учителем? — начал он. — Не потому, что люблю детей. Не потому, что хочу менять мир. А потому, что в школе я был невидимкой. Никто меня не замечал. Учителя не помнили моего имени, одноклассники не звали на вечеринки. Я сидел на последней парте и писал рассказы. Никому не нужные. Потом я понял: если я стану учителем, меня будут замечать. Каждый день. Сорок пять минут. Обязательно. Как учителя, меня видят. Это всё, чего я хотел — чтобы меня видели. Рики молчал. Потом сказал: — Я вижу тебя, Ли Хисын. И не только сорок пять минут. Хисын закрыл глаза. В комнате было тихо. Только дыхание двух людей, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. Или — в самое подходящее. Он заснул под звук чужого сердца. Ровный. Спокойный. Как маяк в темноте.