Sugary cherry sweet

Ключ повернулся в замке с третьей попытки. Ёнбок навалилась на дверь плечом, и та, жалобно скрипнув, впустила её в прихожую, полную теней и тишины. В коридоре пахло жасмином — это Минхо всегда ставила диффузор у вешалки. Ёнбок всхлипнула от чувства всепоглощающего умиления. Шпильки слетели с её ног с глухим стуком: одна укатилась под тумбочку, вторая накренилась, но замерла чуть дальше. Блондинистые, спутанные после танцев волосы упали на раскрасневшееся лицо, щекоча веснушки на скулах. Ёнбок прислонилась лбом к дверному косяку, чувствуя, как весь коридор мягко покачивается, словно люлька. В ушах все еще звенел полупустой бар, хиты из чужого плейлиста и пронзительный хохот Джисон, которая под конец вечера пыталась сплясать на стойке, чуть не засветив грудь. Хотя Ли была не многим лучше. — Ёнбок-и, где ты? — из глубины квартиры донесся голос Минхо — мурчащий, чуть хрипловатый со сна, похожий на раскаты грома где-то далеко за горизонтом. — Я… — голос Ёнбок прозвучал на октаву ниже обычного, раскатистым баритоном, который иногда заставлял Минхо вздрагивать. — Я дома, котёнок... Она сделала шаг, споткнулась о свою же туфельку и с тихим взвизгом рухнула прямо на мягкий пушистый половик, если не считать того, что её правая рука каким-то чудом нащупала стену. — Минхо, — позвала она, растягивая буквы. Её голос, обычно низкий, почти контральтовый, сейчас сползал в ноющую, тягучую интонацию, похожую на звук виолончели с расстроенной струной. — Минхо, я пришла... Где ты? Минхо... Я тебя люблю, иди ко мне... Спальня была открыта. Оттуда лился неяркий, маслянистый свет торшера, и в этом свете на пороге выросла Минхо в растянутой футболке с вырезом, открывающим ключицы. Её по-кошачьи сонные глаза моргнули дважды, а мурчащий голос, даже недовольный, звучал как урчание очень ласковой, но обеспокоенной рыси. — Ёнбок. — Минхо присела на корточки, и её пышные бёдра натянули шорты. — Ты была в баре с девочками. Я знаю. Но ты обещала не пить много. Два бокала, помнишь? Ёнбок подняла на неё абсолютно трезвые в своей пьяной убеждённости глаза. Ей было абсолютно все равно на всё, кроме неё. На алкоголь, на разбросанные туфли, на потерянную где-то в баре серёжку. Сейчас для неё существовала только Минхо. На розовых губах, чуть припухших от коктейля с вишнёвым сиропом, расцвела улыбка, полная обожания. — Я так тебя люблю, — повторила она, делая акцент на каждом слоге, словно вколачивая гвозди в воздух. — Я тебя так люблю. Хочешь, я упаду ещё раз? Для тебя. Для тебя я готова упасть бесчисленное количество раз.. — Ты уже упала, милая. — Минхо погладила её по голове, путаясь пальцами в шелковистых прядях. — Поднимайся. Чистить зубки и спать. — Не хочу спать, — вдруг прорезалось в голосе Ёнбок нечто низкое, вибрирующее, то самое природное контральто, которое так контрастировало с её кукольным лицом. Она обвила руками шею Минхо и повисла на ней всем корпусом, носом уткнувшись в ямку между шеей и плечом. — Хочу тебя. Минхо… хочу тебя так, что у меня внутри всё… всё в пекле. — В пекле? — Минхо не удержалась от улыбки, и мурлыканье в её тоне стало чуть громче. — Пекло сейчас превратится в спальню. Пойдем. Но Ёнбок не шла. Она липла, цеплялась, трогала край футболки Минхо, тянула выше, открывая смуглую кожу живота. Её пальцы, маленькие, с аккуратными короткими ноготками, рисовали круги на талии Минхо, и каждое прикосновение было как вопрос. – Не хочу спать, — тут же заныла она, её низкий голос приобрел капризные нотки. — Хочу тебя. Хочу-хочу-хочу. Минхо, пожалуйста... Минхо попыталась отстраниться, но Ёнбок не пускала, уткнувшись носом в ложбинку меж грудей. — Ты пьяна, сахарок. Давай сначала проспишься, а утром... — Нет! — Ёнбок топнула ногой, смешно и беспомощно, как рассерженный котёнок. Её бровки комично хмурились, а руки сжимались в кулачки. Это было бы даже забавно, если бы её глаза с длинными ресницами не наполнились тотчас влагой. — Ты меня не хочешь? Ты меня разлюбила? — С ума сошла? — Минхо обхватила ладонями лицо девушки, большими пальцами поглаживая выступающие скулы. — Конечно, хочу. Всегда хочу... Но ты в таком состоянии... — И что? — Ёнбок прикусила нижнюю губу, и этот жест, такой невинный и нарочито соблазнительный одновременно, заставил Минхо запнуться. — Ты же знаешь, какая я. Я всегда такая... Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... Она подпрыгнула, миниатюрная, почти кукольная, и обхватила Минхо ногами за талию, сомкнув лодыжки на её пышных бёдрах. Старшая инстинктивно подхватила её под ягодицы, и Ёнбок удовлетворённо вздохнула так глубоко и низко, будто внутри неё вибрировала струна. – Я так долго ждала... – бормотал она. – После бара я думала только о том, как приду и ты будешь моей. А я — твоей. Полностью. Твоей мягкой, пьяной, глупой девочкой... Ох, она действительно была маленькой мягкой глупой девочкой. Самой сладкой и самой желанной из всех. Минхо вздохнула, и в этом вздохе смешались два желания: дать Ёнбок отдых, которого та заслуживала, и сдаться на милость этой навязчивой нежности. Ёнбок тем временем начала ныть. Она издала звук, похожий на скулеж щенка, которого отодвинули от миски. Это была низкая, непрерывная нота, которая рождалась где-то в горле, в том самом месте, где обычно зарождался её томный смех. Она терлась носом о щёку Минхо, оставляя влажные дорожки на её коже, и повторяла: — Минхо… Минхо, ну пожалуйста. Ну Минхо-Минхо-Минхо. Я не засну. Я не смогу заснуть. Я буду лежать и думать о твоих руках. Ты же знаешь, я всегда думаю о твоих руках. — Руки никуда не денутся до утра, — мягко возразила Минхо, хотя её пульс уже ускорился. Её зрачки расширились, и в полутьме прихожей они казались двумя чёрными озёрами. — Денутся! — всхлипнула Ёнбок, хотя слёз не было, а была только абсолютная, пьяная убеждённость в своей правоте. — Утром ты уйдёшь на работу. Утром я буду трезвой и буду стесняться. А сейчас я не стесняюсь. Сейчас я хочу, чтобы ты прижала меня к кровати и сделала мне приятно. Не могу же я быть инициативной всегда. Минхо рассмеялась низким, грудным смехом. Это была глупость. Самая большая глупость, которую можно было себе представить. Но это было даже мило. Младшая всегда была такой. И это не было её недостатком, скорее особенностью, которая делала её ещё более привлекательной. Она была в той же мере стеснительной, в какой абсолютно открытой и предприимчивой. Она знала, как получить то, чего хотела, и никогда не пыталась этим пренебречь. — Ты и инициативной? Ёнбок-и, ты же принцесса на подушках. И всегда ею была. Единственная моя принцесса, которая никогда в жизни не попросит уступить место. И это прекрасно. — Вот именно! — горячо закивала Ёнбок и тут же замерла, потому что мир слегка накренился. — Поэтому… поэтому пожалуйста. Не отправляй меня спать. Возьми меня... Она приподняла своё миниатюрное тело и поцеловала её в уголок рта, пахнущий мятной зубной пастой, вишнёвым ликёром от их поцелуев и чем-то непостижимо родным. Минхо закрыла глаза на три долгих секунды. — Моя хорошая, — прошептала Минхо и поняла, что проиграла. Что она всегда проигрывает, когда Ёнбок смотрит на неё так, снизу вверх, с влажным блеском в глазах и этим умоляющим изгибом розовых губ. Она понесла её в спальню, и каждый шаг отдавался мягким покачиванием — Ёнбок сидела у неё на руках как на троне, спрятав лицо в светлых волосах старшей. – Хорошо, но ты скажешь, если начнет тошнить, мутить или станет плохо... — Мне не станет плохо, — перебила её Ёнбок сияющим, пьяным шёпотом. — Станет хорошо. Ты всегда делаешь мне так хорошо, что я забываю, как меня зовут. — Тебя зовут Ёнбок, — напомнила Минхо с беззлобным смешком, поправляя девушку в своих руках. Ёнбок была лёгкой, как пачка чипсов, но вёрткой, как вьюн. — Мой пьяный, прекрасный, наглый сахарок Ёнбок-и. Она пронесла её через гостиную, мимо погасшего телевизора и кофейного столика, на котором до сих пор стояла кружка с остывшим чаем. В спальне пахло их совместным сном: лавандой, чистым постельным бельём и едва уловимым запахом духов Ёнбок, оставшимся на подушке с утра. Минхо опустила свою ношу на широкую, низкую кровать, застеленную серым плюшевым покрывалом. Ёнбок ахнула, когда лопатки коснулись мягкости. Она откинула голову, и свет торшера высветил бледную кожу её шеи, тонкую, почти прозрачную, с голубоватым узором вен. Веснушки на её скулах казались сейчас россыпью сахарного печенья. Розовые губы приоткрылись, влажные после поцелуев. — Твои руки… — прошептала она, глядя в потолок стеклянными глазами. — Ты даже не представляешь, что делают со мной твои руки. — Представляю, — тихо ответила Минхо, стягивая с неё узкое блестящее платье. Ёнбок послушно приподняла бёдра, и это движение было одновременно ленивым и грациозным, как у сытой львицы. — Потому что я их чувствую так же, как ты. Оставшись в одних кружевных розовых трусиках, Ёнбок раскинулась на постели, полностью принимая свою роль. Она была принцессой на подушках. Она всегда была такой. Нежной, нужной, нуждающейся. Той, кто только принимает и никогда-никогда не отдаёт. И в этом была её честность: она никогда не притворялась иной. Её наслаждение было в том, чтобы лежать, чувствовать, таять и изредка стонать низким вибрирующим стоном, когда Минхо находила особенно чувствительное место. Минхо раздела ее до конца, не торопясь, с наслаждением, разглядывая её тело так, словно оно было идолом. Она любила это тело, маленькое, упругое, усыпанное веснушками даже там, где их не ждешь: на плечах, на внутренней стороне запястий, на неожиданно округлых бедрах, на аккуратной груди и выбритом лобке. Губы Ёнбок горели малиновым, волосы разметались по подушке золотистым нимбом. — Ты красивая, — Минхо провела ладонями от плеч до колен, надавливая ровно настолько, чтобы Ёнбок выгнулась. — Самая красивая пьяная девочка. — Не дразни меня, онни... — Ёнбок дернула ее за край футболки. — Раздевайся. Я тоже хочу тебя видеть... Минхо подчинилась медленно, дразня, но не специально. Просто ей нравилось, как Ёнбок следит за каждым движением. Когда футболка упала на пол, старшая осталась в одних трусах, оголяя широкие, круглые, как луна, бедра, и Ёнбок выдохнула с таким облегчением, будто всю жизнь ждала этого единственного кадра. — Иди сюда, — позвала она, раскидывая руки. Минхо нависла сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить. Их дыхание смешалось. Ёнбок подняла бедра, потерлась о живот Минхо, и из ее горла вырвался сдавленный, низкий стон — вибрирующий, как натянутая тетива. — Уже? — Минхо поцеловала ее в уголок губ. — Мы даже не начинали. — Я всегда готова, когда ты рядом, — Ёнбок прикусила нижнюю губу, глядя в затянутые удовольствием кошачьи глаза. — Ёнбок-и, — сказала Минхо, наклоняясь ниже, проводя носом по её щеке, от уха до подбородка. — Ты пахнешь вишней и дождём. Ты самая красивая среди пьяных девочек. — А среди трезвых? — лениво спросила Ёнбок, прикрывая глаза. Она уже знала ответ. Её девушка её обожала. Но слушать слова любви из её уст всегда было невыносимо приятно. Хотелось слышать это снова и снова. — А среди трезвых ты светишься так, что я слепну. — Минхо поцеловала её в уголок губ. — Не торгуйся. Просто наслаждайся. И Ёнбок послушалась. Она всегда слушалась в такие моменты, не из подчинения, а из полнейшего, абсолютного доверия. Минхо ласкала её медленно, как дорогое вино, которое нужно смаковать, а не пить залпом. Пальцы скользили по ключицам, спускались ниже, задерживались на талии, где кожа Ёнбок была особенно горячей и влажной. Поцелуи падали на веснушки, словно капли мёда сначала на левую скулу, потом на кончик носа, после на подбородок и перетекали на шею. — Я люблю тебя, — выдохнула Ёнбок в потолок, и голос её был таким низким, что казалось, вибрация идёт откуда-то из глубины её маленького тела. — Я люблю тебя, Минхо. Ты моя. Ты всегда была моей, с того самого момента, как ты приютила мокрую кошку в ливень. Я была той кошкой. — Ты и сейчас кошка, — улыбнулась Минхо, поглаживая её внутреннюю сторону бедра. — Маленькая, своевольная и наглая. Только нос у тебя не розовый. — Зато губы розовые, — довольно проурчала Ёнбок, облизывая их. Она лежала перед Минхо бледная, усыпанная веснушками как звёздами, с миниатюрной грудью, с острыми тазовыми косточками, с ногами, которые она вскинула на плечи Минхо, даже не спрашивая разрешения. Потому что принцессе на подушках не нужно разрешение. Принцессе нужно поклонение. И Минхо поклонялась. Она спустилась поцелуями вниз, чувствуя, как Ёнбок вздрагивает, как перехватывает её низкое дыхание. Пальцы Минхо, такие умелые, такие терпеливые, находили каждый нерв, каждый узел наслаждения, и Ёнбок позволяла это. Она не делала ничего. Только лежала, иногда выгибаясь, цепляясь слабеющими пальцами за простыню, и стонала низко, с рыдающими нотками, которые были на грани боли и блаженства от предвкушения той томной неги, что разливалась в каждой её клеточке от прикосновений любимой. Минхо замерла, разглядывая её. Ёнбок лежала перед ней обнажённая, миниатюрная и хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Только фарфоровые статуэтки не дышат так часто и не сжимают простыни в кулаках от одного только взгляда. — Минхо… — прошептала она. – Пожалуйста... Если ты остановишься, я умру. Я умру прямо на этой кровати, и это будет самое позорное вскрытие в мире. Причина смерти: недостаток Минхо. — Договорились, — выдохнула Минхо ей в живот, и её мурчащий голос вибрировал прямо на коже Ёнбок. — Никакой смерти. Она была нежной, но настойчивой. Её пышные бёдра создавали тёплый уют, когда она прижималась к Ёнбок всем телом. Движения были плавными, как волны. – Ты уже такая мокрая, — констатировала она голосом, полным нежности и восхищения. — Так сильно хочешь? — Ты даже не представляешь насколько, — выдохнула Ёнбок и развела ноги шире, и это было приглашение, которому невозможно отказать. Минхо легла между её бёдер, и этот момент всегда был для неё священным. Когда она смотрит на Ёнбок снизу вверх и видит её всю: раскрасневшуюся, с полуприкрытыми глазами, с розовыми губами, приоткрытыми в ожидании. Блондинка запустила пальцы в свои же волосы, откидывая их с лица жестом таким естественным и таким невероятно красивым в своей простоте. Младшая умела выглядеть как поднебесная нимфа, даже не пытаясь. Первый поцелуй был в нежный сгиб бедра, мягкий, почти целомудренный. Потом Минхо сместилась выше, поцеловала складку между ногой и лобком, потом ещё выше, с каждым разом приближаясь к центру. Ёнбок задышала чаще, её пальцы вцепились в подушку. — Минхо… — её низкий голос звучал, как эхо в пещере, глухо и отчаянно. — Пожалуйста, не мучай... — Я не мучаю тебя, сахарок, — прошептала Минхо ей в кожу. — Я целую. Каждую частичку. Она провела языком по внешним складкам, медленно, лениво, наслаждаясь солью и кислинкой, уникальным вкусом Ёнбок, который невозможно ни с чем спутать. Та издала звук, не стон даже, а рык, низкий и грудной, и выгнулась так сильно, что Минхо пришлось придержать её бёдра руками. — Тише, тише, моя хорошая, — проговорила она, всё ещё не касаясь самого главного. — Лежи спокойно. Я всё сделаю сама. — Но это пытка, — простонала Ёнбок, и в её голосе смешались жалоба и мольба. — Хорошая пытка, — поправила Минхо и наконец коснулась языком клитора. Ёнбок вскрикнула, резко, высоко, совсем не своим обычным низким голосом. Минхо запомнила это ещё в первый их раз. Запомнила, как её сдержанная, немногословная девушка превращается в комок нервов и криков под её губами. Она любила этот момент. Обожала. Возможно, даже слишком сильно. Она работала языком медленно и ритмично, и в её действиях не было никакой спешки, только нежность, только внимание к каждому вздоху сверху. Ёнбок запустила руку ей в волосы, но не направляла, лишь просто держалась, словно Минхо была единственным якорем в этом бесконечном шторме ощущений. — Ты потрясающе пахнешь, — пробормотала Минхо, отрываясь на секунду. — И на вкус как… Она целовала, лизала, обводила круги, то широкие, едва касаясь, то узкие и концентрированные, заставляя Ёнбок выгибаться дугой. Она знала все чувствительные точки. Слева от клитора есть крошечное место, которое заставляет её дрожать, а если провести языком чуть ниже, к входу, то Ёнбок начинает умолять. Не словами, но звуками, движениями, тем, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг пустоты, отчаянно нуждаясь в продолжении сладострастной пытки. — Минхо… Минхо… — имя повторялось как мантра, как единственное слово, которое она помнила в этом состоянии. Она была пьяна, она была потеряна и разбита в неге. — Я уже близко... Минхо отстранилась, но только на секунду, чтобы сказать: — Не торопись. Я никуда не ухожу. И вернулась, добавив пальцы: сначала один, потом два, медленно и осторожно, хотя Ёнбок была готова и мокра настолько, что пальцы скользили без малейшего сопротивления. Внутри было горячо, туго и идеально, как будто её тело было создано специально для Минхо, чтобы она лежала вот так под старшей, маленькая и доверчивая, с разведёнными бёдрами и слезами удовольствия на ресницах, полностью отдаваясь ласкам. Она не могла сказать ничего связного. Только бессвязные слоги и стоны, которые становились все громче, все отчаянней. Ее розовые губы приоткрылись, на глазах выступили слезы не от боли, а от переизбытка. Минхо была так нежна, так терпелива, что это разрывало. Старшая не ускорялась. Она словно смаковала каждую секунду. То, как Ёнбок сжимает простыни, как вздрагивают веснушки на её плечах, как из горла вылетают хриплые стоны. — Я тебя люблю, — вдруг сказала Ёнбок. — Знаешь же, да? Минхо подняла голову. Их взгляды встретились. По-кошачьи хитрые глаза столкнулись с глазами цвета тёмного мёда, покрасневшими от алкоголя и пограничных слёз. — Знаю, — ответила Минхо и улыбнулась, не разжимая губ, той особой улыбкой, которая появляется только в самые интимные моменты. — Я тоже тебя люблю, Ёнбок-и. А теперь позволь мне закончить. Она наклонилась и взяла клитор в рот, целиком, нежно посасывая, одновременно двигая пальцами внутри. Ёнбок закричала, не стесняясь, не сдерживаясь, потому что в этой спальне, в их спальне, можно было всё. Старшая чувствовала, как упругие мягкие стеночки сжимаются вокруг её пальцев, как всё тело напрягается в одной точке и отпускает в следующей. И когда Ёнбок накрыло, это было мягко, как сход лавины из пуха. Она не кричала. Она выдохнула низкую, долгую ноту, похожую на отчаянный хрип, и этот хрип замер где-то под потолком, смешиваясь с тенью от торшера. Оргазм Ёнбок всегда был долгим, растянутым, похожим на медленное растворение в горячей воде. Она не взрывалась, не содрогалась крупной дрожью, вместо этого она просто таяла. Издавала низкий, непрерывный звук, похожий на что-то между стоном и пением, и её бёдра мелко-мелко подрагивали, пока Минхо продолжала ласкать её, ослабляя нажим, переходя на лёгкие поцелуи, помогая спуститься с пика удовольствия. — Тише, — шептала она, когда Ёнбок вздрагивала от особенно чувствительного прикосновения. — Всё, всё, моя хорошая. Ты такая молодец. Она поднялась на колени, облизала пальцы медленно, глядя в глаза Ёнбок. Та наблюдала за ней из полузабытья, счастливая, размякшая, как кошка на солнце. Ёнбок закрыла глаза. Ей казалось, что она плывёт в молоке и мёде. Весь оставшийся мир исчез: бар, подружки, улица, холодный воздух прихожей. Осталась только Минхо. Её дыхание, её мягкие губы, её умелые пальцы и этот низкий, непрерывный звук наслаждения, который издавала сама Ёнбок, сама того не замечая. Её тело расслабилось полностью. Глаза открылись, но смотрели в никуда, изнеможённые, благодарные, стеклянные. Розовые губы дрожали. — Ты… — прошептала Ёнбок осипшим голосом. — Ты волшебница... Минхо улыбнулась мягко, по-кошачьи прищурившись, и легла рядом, притягивая Ёнбок к себе. Миниатюрная блондинка свернулась калачиком, уткнувшись носом в изгиб шеи Минхо, и её дыхание постепенно выравнивалось. Веснушки на её скулах порозовели ещё сильнее. — Спи, — тихо сказала Минхо, поглаживая её по волосам. Её мурчащий голос сейчас звучал как самая лучшая в мире колыбельная. — Ты моя хорошая. Моя пьяная. Моя принцесса. — Твоя, — согласилась Ёнбок, уже проваливаясь в сон. — Только твоя... Она заснула, не договорив. Минхо поцеловала её в макушку, пахнущую алкоголем, нежностью и вишней, и выключила свет. Её сахарок всегда была такой. Но она никогда не была против.