Мы пылали так ярко

      Дон выключил телевизор. Утро он провёл в саду, ведь проклятые сорняки снова полезли с удвоенной силой. «Все из-за этих весенних дождей, — подумал он. — И ради чего?»       Его муж, Родни, сидел в кресле-реклайнере в нескольких шагах от него. В свои семьдесят восемь Родни был угрюмым и немногословным мужчиной, и большую часть того, что он хотел сказать, выражали его густые брови. Сорок лет вместе, и Дон мог понять, о чём тот думает, без единого слова.       — Знаю, — сказал Дон. — Пора.       Родни в ответ лишь хмыкнул, подался вперёд в кресле и упёрся руками в колени. Спина его беспокоила, хоть он и не стал бы в этом признаваться. Но Дон знал. Разумеется, знал. Он знал о Родни всё. Тот взглянул на Дона, и выражение его лица смягчилось.       — Ты в порядке?       — Нет. Пожалуй, нет.       Родни кивнул и поднялся с кресла, кряхтя, его колени хрустнули.       — Оставайся тут, — велел он.       Дон остался, таращась в пустоту. Он не понимал, что чувствовал. Страх? О да. Злость? Возможно. Крошечная искра, шептавшая: «Разве это справедливо?»       Но сильнее всего Дон испытывал какое-то странное облегчение. Не из-за того, что весь мир исчезнет плюс-минус через тридцать дней. Нет, он был не из тех, кто радуется чужому несчастью. Его облегчение рождалось из знания того, как всё закончится.       С возрастом его часы и так подходили к концу, и мысли иногда забредали в тёмные уголки:       Станет ли причиной финала кишечник?       Сердце?       Крошечный разрыв сосуда в мозге, который приведёт к мгновенной смерти?       Человеческое тело — чудо, которому не суждено существовать вечно. Подтверждение этому он чувствовал в нарастающей скованности своих суставов. Не так потянешься утром? Неделя мук обеспечена. Сдашь анализ крови? Ох, и кто знает что там обнаружат?       Но теперь... Теперь же всё было иначе. Теперь тайна смерти — когда, как, почему — оказалась разгаданной для всех.       Родни вернулся. Дон не знал, сколько времени тот отсутствовал. В руках у него была небольшая коробка — дубовая, отполированная до блеска, с латунной замочной скважиной спереди. Примерно размером со шкатулку для украшений, она не была ни большой, ни тяжёлой, но Родни держал её осторожно.       Тот сказал:       — Если мы собираемся это сделать, то должны сделать сейчас.       Дон опустил голову и выдохнул:       — Я знаю. Просто… всегда думаешь, что времени будет больше.       — Нам его хватит, — ответил Родни. — Вот что по-настоящему важно.       Дон посмотрел в окно. Над зелёным лесом раскинулись облака, лёгкие и перистые. Солнышко светило. Птички пели. И если знающие люди не ошибались, через месяц всего этого не станет. Либо планету разорвёт на части, и обломки камня унесёт в бесконечность, либо Землю будет тянуть, и тянуть, и тянуть до тех пор, пока весь мир не вытянется в тонкую прямую линию, неспособную поддерживать жизнь.       Причина? Блуждающая чёрная дыра. Запыхавшимся от волнения голосом им твердили, что шанс составлял один на триллион. Вероятность того, что чёрная дыра доберётся до нашего маленького уголка Вселенной, была один на триллион. Мизерная вероятность, и всё же это случилось.       Эта новость, разумеется, принесла хаос. Военную технику на улицах большинства городов и посёлков. Мародёрство, беспорядки, поджоги автомобилей, зданий и людей — всё это уже случилось. О чёрной дыре знали почти год, и в первые дни горело больше вещей, чем оставалось целым. Загнанное в угол животное становится опасным. Люди — тоже животные, и притом смертельно опасные.       За прошедший год человечество наглядно это подтвердило. В Аризоне группа людей облила себя бензином. На глазах у потрясённой толпы кто-то щёлкнул зажигалкой, и они вспыхнули огнём да дымом, решив уйти из мира на своих условиях. В Небраске тридцать четыре человека попытались захватить здание капитолия, но десятерых застрелили ещё до того, как они смогли войти. Шестеро умерли от ран. В Париже огромные толпы заполнили улицы, витрины магазинов разлетались вдребезги, пока люди растаскивали всё, что не было приколочено. В Кейптауне сотни людей вошли в океан и утонули. Некоторые из них держали на руках детей. Другие помогали пожилым. В Чэнду десятки людей прыгали с крыш небоскрёбов, пока остальные наблюдали за ними с пустыми лицами, ожидая своей очереди. В Дании самопровозглашённый пророк объявил, что перед гибелью планеты Небеса откроются для избранных, и те вознесутся в Вечную Славу. Он собирал на свои речи толпы в тысячи человек, и его голос разносился над переполненным полем. Во время очередной проповеди его зарезала женщина, которая плакала, раз за разом поднимая и опуская нож. Никто не попытался её остановить, пока не стало слишком поздно. Пророк умер, захлёбываясь собственной кровью. Женщина — пожилая, кричащая и визжащая — не сопротивлялась, когда на неё набросилась толпа.       — Мы будем осторожны, — произнёс Дон, вновь переводя взгляд на коробку в руках Родни. — Поедем по просёлочным дорогам. Будем избегать больших трасс.       — Когда? — спросил Родни.       — Завтра.       И так всё было решено.

***

      Их уход на пенсию десять лет назад оказался неожиданным. Оба собирались поработать ещё несколько лет, но жизнь распорядилась иначе и увела их на путь, которого они не ожидали. Родни трудился на государство на неблагодарной должности, бесконечно заполняя отчёты по любому, даже самому пустяковому поводу, какой только могло выдумать правительство. Дон управлял офисом физиотерапевта, занимаясь этим почти пятнадцать чёртовых лет. А потом… что ж. Наступил своего рода конец — тот, которого они оба ждали и боялись одновременно. Всё резко оборвалось, словно у них отсекли конечность без всякого предупреждения.       Через семь месяцев Родни купил автодом.       Дон этой покупке не обрадовался.       А вот их друзья — все уже в возрасте — пришли в восторг. Жизнь в автодоме, по их словам, это нечто особенное. Мол, покупка собственного автодома стала одним из лучших решений в их жизни! Это же отель на колёсах! Конечно, нужно искать место для ночёвки — по возможности избегая парковок у «Уолмарта», — но ведь существует столько стоянок, специально для автодомов. Чёрт побери, тысячи и тысячи пенсионеров сделали то же самое и ни разу не пожалели.       Да, всё звучало бы прекрасно, если бы сам автодом не был таким уродливым: старый, со вмятинами на корпусе и ржавчиной на крыльях. Белый, с жирной грязно-коричневой полосой по бокам. Не из тех дорогущих домов на колёсах, что выглядят и ездят как автобусы. Нет, этот больше напоминал кемпер, кое-как приделанный к древнему пикапу. Но худшим его грехом были отвратительные вязаные занавески буро-розового цвета, которые висели в маленькой спальне. Дон терпеть их не мог.       Как ни странно, автодом всё же ездил, выплёвывая из выхлопной трубы густые чёрные клубы дыма. Он был поставлен на учёт, прошёл техосмотр (едва-едва) и бензин пожирал, как бездонная пропасть. Но Родни был им очарован, говорил, что они могут отправиться в путь, увидеть места и людей, на которых раньше никогда не находилось времени. Дон никогда не считал себя человеком, которому подходила жизнь в автодоме, но картина в голове складывалась легко: долгие летние дни, только дорога впереди, а вдали закат, окрашивающий небо в розовый, красный и оранжевый. Радио вещает аудиокнигу — ту самую, до которой он всё собирался добраться, да так и не находил времени.       Он часто думал об этом — о времени. О том, каким бесконечным оно может казаться, а потом вдруг моргнёшь, и годы уже прошли.       О, где они только не бывали: в Монтане, где вода такая прозрачная, что казалось, будто дно глубоких озёр находилось на расстоянии вытянутой руки. В Аризоне у Гранд-Каньона, где камни были раскалены до красна, а воздух буквально шипел от жары. На Аппалачской тропе, по которой прошли добрых тринадцать километров, прежде чем сдались. В Вайоминге, где горы Гранд-Титон возвышались во всей своей величественной красе. В Юте, где в окаменелом лесу лежали камни невероятных оттенков. В Теннесси, где в Великих Дымчатых горах пытались добраться до вершины Ле Конте.       Годы путешествий, годы, в которые они делали то, что нужно было делать. И вот теперь, наконец, им предстояла поездка, которую они всё откладывали, ведь она делала расстояние настоящим, а этого они избегали годами. Но выбора у них больше не было.       Дону было семьдесят два.

***

      Сборы автодома заняли больше времени, чем они ожидали. Целая жизнь, полная безделушками и воспоминаниями, оставалась позади, заключённая внутри стен дома, который Дон считал их последним. Тридцать с лишним лет назад они увидели его впервые, и тогда их риелтор без умолку тараторил о привлекательности фасада, об оригинальных деревянных полах и обновлённых ванных. Они думали несколько дней — посмотрели и другие дома, — но всё равно возвращались к этому. Деревянная обшивка, кирпичное основание. Яблоня на заднем дворе. Деревья вокруг, ближайший сосед почти в километре. В конце концов он стал их, и они сделали его настоящим домом, наполнив друзьями, и надеждой, и ссорами, и слезами, и смехом.       Родни и Дон стояли перед домом, их руки были сцеплены. «Прекрасный мужчина», — подумал Дон, даже когда его пробрала дрожь, и он смахнул одинокую слезу со щеки. Оказалось труднее, чем он ожидал. Он задумался, сколько ещё людей сейчас делали то же самое, что и они. Прощались со своими домами перед последним приключением, прежде чем всё закончится.       — Не всё так уж плохо, — вдруг резко бросил Родни, как он всегда делал, когда его переполняли эмоции.       — Правда?       — Правда.       — И с чего ты взял?       — Не знаю, — признался он. — Но у нас всё ещё есть шанс… — Он замолчал.       Дон понимал, что муж хотел ему сказать, даже если тот не мог закончить:       — Попросить прощения. Побыть рядом с ним.       Родни не посмотрел на него:       — Да. Да, именно.

***

      Друзья пришли проводить их в промозглый весенний день. Лились слёзы. Они уверяли друг друга, что это не прощание, не конец, а скорее «до скорой встречи» или «пока, до звонка». Конечно, они лгали: хоть никто и не говорил вслух, но все знали, что это их последняя встреча в таком составе.       Тина с мужем, Крэйгом, принесли маффины в пластиковом контейнере. Она сказала, что они с лимоном и маком. Выглядело угощение недопечённым, а внутри было рыхло-зернистым.       Джим — их престарелый сосед, который постоянно на всё жаловался всем, кто готов был слушать, — заявил, что они дураки. Отправляться в дорогу — это смертный приговор.       — Тупицы, — кинул он им, прежде чем махнул на прощание рукой и вернулся в свой дом.       Эрнест и Джун — привлекательная пара лет пятидесяти с небольшим — заглянули незадолго до отъезда. Джун тихо плакала, сжимая в руках скомканную салфетку. Она сказала лишь коротко:       — Скажите ему… скажите, что мы передавали привет. И пока.       А затем она уткнулась лицом в ладони.       — Вы уверены? — спросил Эрнест у Родни. — Слышал, там творится какое-то безумие. Я понимаю, насколько важно эта поездка, но…       — Мы уверены, — просто ответил Родни.       Но Эрнест не унимался:       — Двое пожилых мужчин в дороге. Вам нужно быть осторожнее, Родни. Есть люди, которые захотят воспользоваться вами.       Родни фыркнул:       — Пускай рискнут.       Они обнялись и дали друг другу обещания, которые не смогут сдержать. Стоя бок о бок на своей подъездной дорожке, они наблюдали, как их друзья и соседи расходятся по своим домам.       Наконец Родни нарушил тишину:       — Мы теряем время.       — Да, — прошептал Дон.

***

      Они сидели в автодоме и смотрели на дом. За их спинами, аккуратно устроенная на полке, стояла деревянная коробка. Дон ждал, когда Родни заведёт двигатель. Тот не заводил.       Вместо этого у него дрожали руки.       Дон произнёс:       — Когда мы впервые увидели этот дом, я сказал себе: «Ну, разве он не чудесный?» Знаешь, у меня перед глазами сразу возникла картинка. Уже тогда. Наша жизнь. Вместе. Здесь, в этом доме. Я подумал, что это могла бы быть хорошая жизнь. Для всех нас. Рождественские праздники. Дни рождения.       — Она такой и была, — отозвался Родни, сжимая руль так сильно, что костяшки побелели. — Хорошая жизнь. Лучшая жизнь.       Ну, нет. Не была, не могла быть. Но если Родни нужна эта маленькая белая ложь, чтобы двигаться дальше, Дон не станет её отнимать. Не сейчас. Ещё рано.       — Была, правда ведь? — вздохнул Дон. — Даже несмотря на всё случившееся.       — Даже несмотря на всё случившееся, — согласился Родни.       Когда они купили дом, клумбы почти пустовали, только кое-где торчали редкие, неухоженные кусты, которые не стригли бог знает сколько времени. Дон потратил годы, чтобы привести всё в порядок.       Сначала он сам заново переделал клумбы. Выкопал всю землю, убрал пластиковую подложку, вытащил нескончаемые километры корней. Привёз свежую, богатую питательными веществами почву. Посадил цветы всех оттенков, какие только мог придумать. На заднем дворе он отгородил участок вдоль правого забора. Перекопал землю. Посадил небольшие деревья, и клубнику, и чернику, и морковь, и вьюнки, которые росли, и росли, и росли, пока не оплели весь забор.       Родни помогал время от времени, но Дон любил делать всё в одиночку. Это было его хобби — то, в чём он сначала не слишком преуспевал, но со временем всему научился. «Оно требует времени, — говорил Дон, — садоводство таково. Оно учит терпению. И тому, что ошибаться — нормально, если ты готов начать заново».       Растения, по его мнению, были столь же капризны, как и люди, и столь же драматичны. Обрежешь неправильно, и растение умрёт, лишь бы доказать свою правоту.       — По чему ты будешь скучать? — спросил он мужа.       Руки Родни расслабились на руле.       — По утрам, — наконец сказал он. — Когда снаружи прохладно. Роса на траве сверкает, как бриллианты, в утреннем свете. Лёгкий туман, который исчезает к девяти. В это время тихо. Очень тихо. Люди не ценят утро, и не без причины. Нам нужно вставать в школу. На работу. На встречи и всякие дела. Я прожил целую жизнь, не замечая, каким может быть утро. После выхода на пенсию казалось, будто я вижу его впервые. — Он замолчал. Потом: — Будет больно.       Дон закрыл глаза.       — Знаю. Но мы дали себе обещание. Быть рядом с ним. И к тому же, разве может быть ещё больнее? Мы уже пережили худшее. Если уж начистоту, то… — Он сделал паузу, затем заставил себя договорить: — Думаю, нужно пойти и сказать то, что должно быть сказано. Нам обоим.       Родни не ответил. Через мгновение двигатель с ворчанием ожил, и они навсегда оставили свой дом позади.