Мы пылали так ярко

      Они двинулись на запад, вслед за уходящим солнцем. Избегали больших трасс, сторонились крупных городов. И старались держаться от полиции как можно дальше. Провизии у них было достаточно, чтобы дотянуть до самого конца. Они прихватили с собой запас бензина в пластиковых канистрах. Фонарики, одеяла, тазик, чтобы стирать одежду, если не найдётся прачечной. Небольшой генератор на всякий случай, если возникнет нужда. Дон попробовал съесть один из маффинов, но так и не смог проглотить ни кусочка.       К тому времени, как они выехали на дорогу, а их дом начал таять вдали, глаза Дона уже высохли, а разум прояснился. Он прекрасно понимал, в каком они положении. Но он был не один. Весь мир переживал нечто подобное. Пожалуй, впервые в истории всё человечество было едино в одном знании: конец — это лишь вопрос времени.       Они оставили безопасность Кэмдена, штат Мэн, и направились навстречу неизвестности за его пределами. Они проезжали мимо детей, играющих во дворах, и матерей, которые резвились под водой из разбрызгивателей, держа младенцев на руках. Перед одним домом стоял знак: «ПОКАЙТЕСЬ, ПОКА ЕЩЁ МОЖЕТЕ!» Запах солёной воды Атлантики был таким же густым, как всегда.       Дороги были забиты. Людей захватила одна и та же мысль — уехать, уехать подальше. Словно расстояние могло что-то изменить. Но Родни был коренным жителем Мэна. Он знал просёлочные дороги и тайные тропы, петляющие среди деревьев. Другие тоже знали, но таких оказалось немного.       Они почти не разговаривали, по крайней мере сначала, каждый был погружён в свой собственный маленький мир. Родни держал руки на руле в положении «десять и два», чуть сгорбившись и щурясь, словно его очки не лежали прямо перед ним на приборной панели.       А Дон… Дон ушёл в свои мысли с головой. Он вспоминал их первую встречу. Размышлял, как Родни появился, словно по волшебству. В кофейне, битком набитой людьми. Дон нашёл столик только потому, что следил за залом, как ястреб. Он дождался, пока сидевшие за одним столиком люди закончат, встанут — и тут же стремительно занял их место.       Утренний чай с сахаром и ложечкой молока. Слоёный круассан, тающий на языке. Раскрытая книга, в которой ещё тысячи слов ждали, когда их прочтут.       А потом внезапно возник Родни, возвышаясь над столом с чашкой кофе в руке.       Тот спросил:       — Не против, если я присяду? Больше мест нет.       Пусть это его и раздражало, Дон ответил:       — Ладно, ладно, — и подвинулся. Родни — хотя тогда Дон ещё не знал его имени — кивнул и сел.       Разговор, начавшийся просто потому, что они сидели рядом, сперва был натянутым: неловкие дежурные любезности звучали урывками. Но понемногу беседа стала течь свободнее, и Дон странным образом оказался очарован этим мужчиной. Родни — так он представился. Родни с глазами цвета сланца и убийственно выразительной манерой выгибать бровь. Дон не помнил, чтобы прежде столько смеялся, и под конец их разговора решил, что встретил человека, с которым стоит познакомиться ближе.       Им понадобилось почти две недели, чтобы увидеться снова. На этот раз — за ужином, где они настолько увлеклись беседой, что не заметили, как ресторан начал закрываться вокруг них. В ту ночь они поцеловались лишь раз, едва ощутимо соприкоснувшись губами в тени парковки. Три дня спустя Родни остался у него на ночь. Это произошло сорок лет назад. С того момента Родни так и не ушёл.       Теперь же Дон посмотрел на него и сказал:       — Я всё время думаю о тебе.       Родни хмыкнул:       — Я вообще-то здесь.       — Знаю. Но всё равно.       Родни смотрел прямо перед собой.       — Что нам сказать? — Он кашлянул, прочищая горло. — Когда мы туда доберёмся. Ему.       — Всё, — ответил Дон, тщательно подбирая слова. Опасная это была почва. — Мы ничего не скрываем.       — Ладно, — грубовато произнёс Родни.       Дон добавил:       — Я думаю о тебе. О твоём лице. О твоих глазах. О твоём уме. Я всё ещё так сильно тебя люблю.       — Знаю, — отозвался Родни.

***

      Они не спешили и останавливались, чтобы сфотографировать оленей в лесу, длинные, одинокие поля, продуваемые ветром, прекрасно понимая, что они никогда их больше не увидят. Но это казалось… нормальным. Привычным. Они стояли под огромным деревом и смотрели вверх, дивясь тому, как высоко оно тянется. Родни нашёл вдоль просёлочной дороги заросли ирисов и касался их лепестков своими мозолистыми руками. Мелочи, которые ещё вчера могли ничего не значить, обрели новый смысл. В первые дни они ели на улице, сидя за парковым столиком или в складных креслах, которые взяли с собой. Смотрели на солнце, на луну, на облака, на звёзды.       Им встречались такие же, как они. Люди, которые собрали всю свою жизнь и отправились в путь, но лишь у немногих имелась какая-то конечная цель. Семьи в машинах. Люди в автодомах вроде их. Люди в автодомах куда лучше их. Люди, бросившие работу, забравшие детей из школы — всё ради того, чтобы найти хоть какой-то смысл, хоть какое-то объяснение происходящему.       — Это как рак, — сказал им один мужчина. — Внешне с тобой всё хорошо, но это лживая иллюзия, которая разрушится раньше, чем ты думаешь.       Его спутница — молодая женщина с непослушными, вьющимися волосами — поделилась:       — А мне кажется, что это мы — рак, а происходящее — это способ вернуть всё на правильный путь.       Мужчина фыркнул, но ничего не ответил.       Она его проигнорировала.       — Подумай сам. Что делает организм, когда чувствует опухоль? Он делает всё, чтобы остановить её распространение. Может, Вселенная просто решила, что мы раковые клетки, от которых нужно избавиться. — Она улыбнулась ужасающей улыбкой. — В сущности, разницы почти нет. Нас тоже выжгут кучей радиации.       Она начала плакать. Мужчина извинился и увёл её обратно к их лагерю.       Дон признался:       — Раньше я больше о ней думал.       — О чём? — спросил Родни, вглядываясь в подступающую темноту.       — О смерти. Я всё время о ней думал. А теперь почти перестал. Разве не забавно?       Родни посмотрел на него.       Дон встретил его взгляд.       Когда они засмеялись, смех вышел негромким.

***

      В Вермонте они встретили одну семью.       Они ехали по двухполосному шоссе, по радио звучала Пэтси Клайн, а небо за окном было густо затянуто облаками. Дон слегка дремал, прислонившись головой к окну. И вдруг автодом затрясло, а Родни выругался. Дон резко выпрямился, ещё не до конца очнувшись от сна, и его первая ясная мысль была о том, что конец пришёл раньше, чем все ожидали.       Руль дёрнулся влево, потом вправо, и они остановились поперёк дороги, автодом застонал вокруг них.       — Что случилось? — спросил Дон, чувствуя, как в груди колотилось сердце.       — Прокололи колесо, — сообщил Родни, хлопнув по рулю. — Вот ведь… Ты в порядке?       — Просто испугался. А ты?       Родни рассмеялся, и в его смехе одновременно слышались и облегчение, и раздражение.       — Да, я в порядке. — Он напряг пальцы на руле. — Без приключений как всегда не обойтись, да?       — Ну, съезжай с дороги. Не стоит её перекрывать, вдруг поедет кто-то ещё.       Родни сделал, как сказали. Осторожно съехал на обочину, загнав хромающий автодом на маленькую грунтовую площадку. Заглушив двигатель, Родни выбрался наружу, бормоча себе под нос. Дон вышел следом и увидел, как муж хмуро смотрел на левое заднее колесо.       — Гвоздь подцепили, — сказал он. — Видишь?       Дон его видел. Почти сверху, ближе к середине. Само колесо было ещё в неплохом состоянии — протектор оказался цел, — но гвоздь засел глубоко, и из-под него с шипением выходил воздух.       — Запаска?       — Проверял перед покупкой. Не докатка, так что всё должно быть нормально. Домкрат новый.       — Я помогу.       — Знаю, что поможешь. Давай. Надо закончить побыстрее. Уже темнеет.             У них ушёл почти час. Мимо проехало всего несколько машин, никто из них не остановился предложить помощь, впрочем, Родни всё равно бы её не принял. Он был гордым мужчиной, к лучшему это или к худшему. Всегда хотел всё делать по-своему. Дон за эту черту его, по большей части, и любил; хотя бывали моменты, когда ему приходилось жёстко отстаивать свою точку зрения, и Родни обычно слушал. В конце концов, именно Дон был голосом разума в их семье. Родни говорил ему это не раз за все годы.       К тому времени, как они управились, оба были уставшие и вспотевшие. Да ещё и раздражённые, пока Дон не напомнил Родни, что по сравнению со всем остальным пробитая шина — это по большому счёту пустяки. Придёт время, и даже столь нахальная неприятность, как спущенное колесо, уже не будет стоить ни малейшего беспокойства. «Нас к тому моменту здесь уже не будет».       Подобная мысль должна была его напугать. И напугала, но совсем не так сильно, как он ожидал. Возможно, страх настигнет его позже — в ближайшие дни, когда времени станет ещё меньше. Но здесь и сейчас, в лесу с такой яркой зеленью, что она казалась пластиковой, конец ощущался как нечто далёкое.       И всё же это была ложь. Дон знал не хуже других, что время не останавливается ради красивых видов природы. Чтобы отвлечься, он произнёс:       — Никто не меняет колёса так, как ты. Я впечатлён.       Родни издал тихий смешок, лёгкий и с придыханием. А затем рассмеялся, звонко и громко. Дон подхватил, и они, цепляясь друг за друга, смеялись и смеялись.       Именно такими их и нашла семья — смеющимися, и обнимающимися, и живыми.       Они чуть отстранились, но лишь самую малость, а рука Родни по-прежнему оставалась в руке Дона. Прямо позади их автодома остановился минивэн, и мужчина средних лет высунулся из водительского окна.       — У вас всё в порядке?       Родни — неизменный защитник — сжал руку Дона в молчаливом предостережении. И ответил:       — Всё нормально. Просто гвоздь поймали.       Из минивэна на них смотрели ещё три лица. Женщина на пассажирском сиденье. Двое детей — мальчик и девочка — наклонились вперёд между передними креслами. Женщина что-то сказала мужчине, и тот кивнул. Двигатель автомобиля заглох. Мужчина вышел наружу.       Он оказался невысоким, с чёрными волосами и выглядел, как типичный отец в отпуске: рубашка на пуговицах, заправленная в шорты-карго цвета хаки. На ногах — сандалии Биркенштоки с белыми носками, натянутыми почти до середины икр. Он потянулся, подняв руки над головой, в то время как остальные двери минивэна распахнулись, и дети высыпали наружу. Мужчина улыбался — широко, но натянуто, словно уголки его губ тянули вверх невидимые нити. Не тёплая улыбка, но и не холодная. Просто… странная.       Женщина велела детям держаться рядом, и те направились к деревьям, мальчик погнался за девочкой. Оба ещё маленькие: мальчонке где-то восемь или девять, его сестра на пару лет младше. Они остановились под большим деревом и начали собирать с земли листья.       Женщина подошла к мужчине у минивэна. Она не улыбалась, а только тёрла руки, будто ей было холодно. Выглядела она измученной: тёмные круги под глазами, длинные волосы собраны в небрежный пучок.       Мужчина представился:       — Меня зовут Джон. Это моя жена, Меган. Сын — Джейми. Дочку зовут Лорен.       — Дон, — назвался он, неловко помахав рукой. — А это мой муж, Родни.       Родни хмыкнул в знак приветствия и кивнул, не выпуская руку Дона. Они слышали истории. Люди на дорогах в такие тяжёлые времена уже не всегда были в своём уме. Встречались грабители. Налётчики. Убийцы. Их новые знакомые были семьёй, но теперь это уже ничего не значило.       Джон поинтересовался:       — Что вас сюда привело?       — Дорога, — коротко ответил Родни.       — Путешествуем, — добавил Дон.       Джон кивнул. Меган хрустнула пальцами. Дети хихикали, лёжа на спине и глядя в небо.       — Понятно, — сказал Джон, и Дону захотелось попросить его перестать улыбаться. От его улыбки становилось всё больше не по себе. — Странно, правда? — Джон поднял взгляд к небу. — Выглядит, как всегда. Трудно поверить в то, что должно скоро случиться.       Вот она, нормальность. Ну, точнее, новая нормальность. Только на эту тему все и говорили. И разве могло быть иначе? Она касалась каждого. Нельзя было никуда пойти, чтобы кто-нибудь не спросил, что ты думаешь о чёрной дыре и что будет, когда она наконец достигнет Земли. Одни считали, что вся эта история с чёрной дырой — обман; другие верили, что её послал сам Бог и Судный день уже близок. Дон же думал, что их планету просто настигла паршивая, проклятая невезуха.       — Что есть, то есть, — буркнул Родни. — Не случись, чего обещают, так что-нибудь другое произойдёт.       Джон рассмеялся, звук вышел сдавленным, почти захлёбывающимся.       — Да, да. — Потом: — Вы так думаете?       Родни пожал плечами:       — Как по мне, момент расплаты всегда наступает. Никуда от неё не деться.       — Верно, — согласился Джон, кивая головой вверх и вниз, будто марионетка. — Верно. Ничего уже не поделаешь. Вы попали в точку. — Он отвёл взгляд, провёл рукой по лицу. — В конце концов момент расплаты всегда наступает.       Меган вступила в разговор:       — Мы не сказали детям. — Затем она поспешно добавила: — Скажем. Просто…       Она не договорила, глядя на Джейми и Лорен, которые уже показывали пальцами на облака, выискивая в них всякие фигуры.       — Мы забрали их из школы, — вполголоса произнёс Джон. — Сказали, что отправляемся в путешествие, которое бывает лишь раз в жизни. — Он тяжело сглотнул. — Хотели показать им всё. — Он рассмеялся, пытаясь скрыть слёзы. — Пока ещё есть что показывать.       — Их бабушка с дедушкой живут в Миннесоте, — сообщила Меган. — Туда мы и едем. У них дом в глуши, и мы думаем, может, есть шанс, что до туда чёрная дыра не достанет.       — Есть же шанс? — спросил Джон. — Как думаете? Есть?       Родни ответил:       — Не знаю. — Маленькая ложь во благо.       Джон кивнул с явным облегчением:       — Окей, ладно. Мы уже переживали вещи и пострашнее, верно? Войны, пандемии и прочее. И всегда из них выбирались. Вот и сейчас выберемся. Думаю, вся эта история сильно преувеличена.       Дону хотелось спросить: «Тогда почему вы здесь? Зачем вы так резко бросили свою жизнь и уехали? Почему не можете смотреть людям в глаза, пока это всё говорите?» Но он не стал. Вместо этого протянул:       — Надеюсь, Бог прислушается к вашим словам.

***

      Семья настояла, чтобы они поели вместе. В нескольких километрах впереди располагалась придорожная зона отдыха с парковкой, туалетами и мангалами. Они нашли пустую каменную беседку в стороне. Зона отдыха вообще была почти пустой. Только пара дальнобойных фур, везущих грузы, которые уже никому не были нужны. Несколько машин. И больше никого.       Уголь для мангала принёс Джон. Котлеты для гамбургеров — Родни и Дон. А ещё чипсы. Газировку и сок. Фрукты на десерт: апельсины и виноград.       Поначалу дети сторонились Дона и Родни, но их напряжение быстро прошло, стоило им сесть за стол. Мальчик — Джейми — сказал, что с нетерпением ждёт своего дня рождения осенью. Он собирался попросить в качестве подарка новый компьютер. Лорен, девочка помладше, показала им камешки, которые подобрала. Один, по её словам, был похож на льва. У неё дома лежали ещё камни. Но их пришлось оставить, потому что мама ей сказала, что в том месте, куда они направлялись, камни не понадобятся. Лорен вслух гадала, не скучают ли по ней её камешки, и рассказывала, как она будет их мыть, когда вернётся домой.       Родители ни разу их не поправили. Ни разу не сказали, что домой они больше не вернутся. Что дома, куда можно вернуться, вероятно уже не останется. А даже если станется, то шансы, что они доживут до того момента, когда увидят его снова, были ничтожны.       Родители улыбались. Дети смеялись. Дону хотелось закричать.       И ситуация стала только хуже, когда Джейми вдруг выдал:       — Один мальчик в школе сказал, что мы все умрём.       Джон замер. Меган застыла. Лорен улыбнулась, раздавив в руке чипс, и крошки посыпались на стол.       — Как думаешь, почему он так сказал? — поинтересовался Дон, когда стало ясно, что никто больше не ответит.       Джейми пожал плечами, очищая виноградину своими маленькими пальчиками:       — Не знай. Но он сказал, что космос упадёт и мы сгорим. Смешно же, правда?       — Дети, — хрипло выдавила Меган. — Идите поиграйте.       Джейми нахмурился, глядя на неё:       — Но я…       — Сейчас же!       Они ушли, но недалеко. Время от времени Джейми оглядывался на них с недоумением. Меган ела медленно, словно робот. С полным ртом картофельного салата она промямлила:       — Простите. Не знаю, что на меня нашло.       Дон знал. На неё накатил приступ неизбежности, и, надо сказать, довольно тяжёлый.       Трапеза закончилась, но Джон явно не спешил уходить. Он опёрся локтями о стол и начал размышлять:       — Знаете, странно всё это.       — Что именно? — уточнил Дон, вытирая рот салфеткой.       — Это, — сказал Джон. — Всё это. Ещё пару часов назад мы не знали о вашем существовании. Если бы обстоятельства сложились иначе, то мы, скорее всего, так никогда бы и не встретились. И я всё думаю: ну ладно, что есть, то есть. Но вот вы. Вот мы. Вместе.       — Просто случайность, — буркнул Родни.       Джон покачал головой:       — Я больше не верю в случайности. Не после… всего. Я не говорю, будто всё происходит по какой-то причине. Но это? Сейчас? Здесь? Может, так и должно было случиться. Может, нам суждено было пересечься.       Дону не нравился взгляд Джона. Он казался почти безумным. Дон его не винил — разве он мог? Но всё равно… было не по себе находиться рядом с человеком, который, казалось, вот-вот сорвётся.       Он слегка вздрогнул, когда Меган спросила:       — Куда вы направляетесь?       — На запад, — ответил Дон. — Мы едем на запад.       — А что там, на западе?       Не задумываясь, Дон выпалил:       — Наш сын. — Он проигнорировал взгляд, который метнул в него Родни.       — Ваш сын? — переспросила Меган. Она бросила взгляд на своих детей, её рука поднялась к горлу. — Да, пожалуй, это имеет смысл. — Её взгляд стал жёстче. — Почему он не с вами?       — А что потом? — вмешался Джон. — Не думали отправиться на север? Мы вот туда едем. — Его неестественная улыбка вернулась, губы казались резиновыми. — Можете поехать с нами. В Миннесоту. Она и правда у чёрта на куличиках. Если где и есть шанс пережить весь этот кошмар, то, может, именно там.       Нет, нет, там тоже не спастись. Любая часть земли — если она вообще уцелеет и её не вырвет в космос — будет выжжена до неузнаваемости. Энергия чёрной дыры поднимет огненные приливы такой высоты, что ничто не устоит перед ними и не выживет. Не будет иметь значения, где люди скрываются или кем являются. Миллиардерами, прячущимися в бункерах или на космических станциях. Бедняками, жмущимися в подвалах с земляными полами. Никакое богатство и никакая доброта не смогли бы ничего изменить. Всех ждал один и тот же конец.       — У нас более чем достаточно места, — начала убеждать Меган. — Думаю, никто не будет против, если...       — Мы не можем, — отрезал Дон. — Спасибо за предложение, но нам нужно кое-что уладить перед… ну. Перед.       — Вы не хотите жить? — спросил Джон, и странный блеск в его глазах стал ярче. — Разве вам не хочется выжить и доказать всем, что они ошибались? Подумайте. Эта штука — чем бы она ни была — придёт. А если она нас минует? Если причинит ущерб, но не недостаточный для уничтожения мира? А вдруг мы сможем как-то продолжить жить?       По лицу Родни Дон видел, что тот почти на пределе. Дон не мог винить Джона за его мысли. Мужчина просто цеплялся за хоть что-то. Но Родни… что ж. Родни не терпел дураков.       Дон протянул руку и сжал бедро Родни. Он вздохнул.       — Всё возможно, — медленно произнёс Дон, тщательно подбирая слова. — Но...       — Я не хочу умирать, — выпалил Джон. — Я не хочу, чтобы они умерли.       — Никто не умрёт! — резко воскликнула Меган. — Хватит. Просто хватит. Я больше не хочу об этом слышать. Давайте поговорим о чём-нибудь другом. О цветах. Вы ведь любите цветы?       — У меня есть сад, — сказал Дон. Именно не «был», а «есть». Тот ведь ещё существовал. Пока что. — С разными сортами цветов. Я...       — Или о бейсболе, — перебила Меган. — Можем поговорить о бейсболе и хот-догах, и о горячих орешках, что продаются в бумажных пакетиках. Мы ходили на матч. Знаете? Примерно год назад. Джейми вдруг вбил себе в голову, что хочет стать бейсболистом. Ума не приложу, откуда у него взялась такая мысль. Джону бейсбол не нравится, но Джейми, наверное, увидел его по телевизору, и он стал всей его жизнью. — Её улыбка вернулась. И улыбка эта была жуткой, как смерть. — Он выучил все правила, позиции. Читал книги. Искал статьи в интернете. Мы купили ему перчатку. Биту. Водили его на тренировочные площадки — и кто бы мог подумать? — Она хлопнула ладонью по столу, и пластиковые приборы задребезжали. — У него отлично получалось. И до сих пор получается. У него есть глазомер. Он следит за мячом. Хорошо держит биту. Отлично замахивается. Он правильно доводит удар до конца. Он бесстрашный. — Слеза скатилась по её щеке. — В следующем году мы собираемся записать его в команду. Купим форму. У него уже есть бутсы. Они такие дорогие. Ну правда, как они могут столько стоить? Тем более для вещи, из которой он вырастет всего через пару месяцев. Вы вообще представляете, сколько стоит одевать растущих детей? Это же нелепо! — Она резко встала. — Простите, — бросила она слишком громко. — Мне нужно в туалет.       Она поспешила прочь, ссутулив плечи.       Повисла долгая, тягучая тишина.       Её нарушил Джон:       — Она… расстроена.       Нога Родни задела ногу Дона. «Осторожно, — означал этот жест. — Осторожно».       — Разве не все мы расстроены? — спросил Дон. — Я не знаю никого, кто не был бы...       Джон оскалился, взгляд его был колким и влажным.       — Да, конечно. Вы правы. Нам всем следует быть расстроенными. — Он хохотнул, смешок будто выполз из самой глубины его горла. — Она беременна. Пара месяцев. Мы не планировали. Двух детей было достаточно, понимаете? Даже слишком. Джейми был непоседой, а Лорен… — Он шумно выдохнул. — Она родилась раньше срока. На два месяца. Неделями лежала в реанимации для новорождённых, и я говорил ей: «Я твой отец. Я твой папа. И обещаю: если ты справишься, если выберешься отсюда, я сделаю всё, чтобы у тебя была жизнь, которой ты заслуживаешь». Я дал ей слово. И знаете что? Она отправилась домой. Ушло много времени, прежде чем это произошло. И больше раз, чем мне хочется вспоминать, нам казалось, что мы её потеряем. Но она выдержала. Окрепла, стала здоровее. Была всё ещё такая маленькая, но уже могла дышать сама. День, когда мы забрали её домой? Лучший день в моей жизни. Я плакал! Я плакал, потому что она плакала, и я никогда не слышал такого безумного звука. Он разносился по дому, и я помню, как подумал: «Вот оно. Ради этого я и был создан». — Джон стиснул края стола. — А потом она росла. Они оба росли. У них появилось собственное мнение, своё отношение ко всему на свете. Они оба — часть меня. Часть Меган. Мы подарили им жизнь, привели в этот мир, дали им любовь, надежду, радость — и ради чего? Ради этого? Чтобы всё закончилось вот так? Нет. Нет. Я отказываюсь в это верить. Я отказываюсь верить, что не наступит день, когда я увижу, как мой сын оканчивает школу. Я отказываюсь верить, что не наступит день, когда моя дочь подойдёт ко мне и скажет: «Я встретила кое-кого». Я отказываюсь верить, что мой нерождённый ребёнок так и не сделает ни одного вдоха. Мы его не планировали, но теперь, когда он стал реальностью, почему я должен просто смириться с тем, что его у меня заберут? — Он уставился на них. — Надежда у меня есть, только кажется, будто я сам себе вру.       Они сидели молча, и лишь крики Джейми и Лорен прорывались в тишину, взмывая к небу.

***

      Дон извинился и отошёл, пока Родни и Джон начали убирать остатки еды. Он хотел зайти в туалет перед тем, как они снова отправятся в путь. Дети ели виноград, подбрасывая ягоды вверх и пытаясь ловить их ртом.       Он кивнул нескольким прохожим и уже собирался войти в мужской туалет, когда услышал с другой стороны небольшого здания сдавленный звук. Он было решил не обращать внимания, но Меган не возвращалась уже почти двадцать минут.       Обойдя здание, он увидел Меган, которая привалилась к стене, сгорбившись, а волосы закрывали её глаза. Кулак она прижимала ко рту, бледное лицо было искажено беззвучным криком.       Он не стал её трогать. Он её не знал и боялся, что попытку утешить она примет за что-то другое. Сейчас, когда мир трещал по швам, даже простое человеческое участие казалось подозрительным. Дон лишь прислонился к стене, повторив её позу и оставив между ними пару шагов. Он молчал, позволяя ей самой решить, что делать дальше.       Прошла минута, она то и дело судорожно втягивала воздух. Ещё минута. И ещё. Наконец она проронила:       — Я ненавижу всё это. — Всхлипнув, она вытерла лицо тыльной стороной руки.       Дон вздохнул:       — Знаю. Мы все ненавидим.       Он не был уверен, что она его услышала.       — Я устала, — пожаловалась она. — Я устала делать вид, будто держусь. Устала носить всё в себе, потому что девать чувства больше некуда. Я смотрю на своих детей и не знаю, что делать. — Она глянула на него. Дону показалось, что она держится из последних сил. — Как мне им сказать? Как посмотреть им в глаза и сказать, что они умрут?       — Не знаю, — признался Дон. — Может, и не нужно говорить. Ты слышала своего сына. Думаю, он уже всё понял. Или, по крайней мере, начинает догадываться.       Она молча переварила его слова, давая им улечься в голове. Потом:       — Так странно. Говорить с незнакомцами. Почти как терапия. Незнакомцу сказать что-то тяжёлое куда легче, чем тому, кого любишь. С незнакомцами тебе плевать, как они на тебя посмотрят. Ты их больше никогда не увидишь.       — Я… полагаю, в этом есть смысл.       — Ты незнакомец, — сказала она. — Скажи мне, что делать. Скажи, как найти смысл во всём происходящем. Скажи, как мне себя вести, что говорить.       Дон замялся:       — Правду? Или какую-то её версию. А может, стоит им солгать. Сказать, что всё будет хорошо. Однажды ночью вы все ляжете спать вместе, будете рассказывать истории, есть конфеты и напоминать друг другу, что всё стоило того. Всё. Каждая секунда, даже когда боль была невыносимой. Но правильно ли это? Разве честность не важнее?       Она положила руку на живот.       — Я беременна.       — Джон рассказал. — Поздравления уже готовы были сорваться с языка, но он успел их проглотить.       — Правда? — произнесла она, рассеянно поглаживая живот. — Ну конечно, рассказал. Он рассказал всем, как только мы узнали. Всего пару недель назад, когда всё в жизни имело смысл, потому что оставалась вера, что умные люди предотвратят катастрофу. Мы должны были выжить. Это девочка. Не знаю, откуда я знаю, но знаю. Я назвала её Элеанор. Элли, если коротко.       — Красивое имя, — кивнул Дон, и сердце его отяжелело. — Ты сказала о нём Джону?       Вдруг она подняла руку, будто собираясь его ударить. Её рука откинулась назад, глаза сузились. Она даже начала движение. Дон дёрнулся — разумеется, дёрнулся, — но удара не последовало. Её рука остановилась на середине замаха. Лицо её исказилось, словно она вот-вот разрыдается, и рука бессильно опустилась вниз.       Дон отступил от неё на шаг назад, не зная, что она предпримет дальше.       Она огрызнулась:       — Оно не для его ушей. Оно моё. Оно только для меня. Тебе такого не понять. Да и откуда бы? Ты не знаешь, каково это. Я ношу в себе ребёнка — девочку, которая едва больше ягоды. И что мне с ней делать? Что мне говорить ей по ночам, когда я не могу уснуть? Просить прощения? Мы ведь сами её туда поместили. Избавиться от неё? И в чём тогда смысл? — Она снова согнулась, обхватив себя руками, и закашлялась. — Прости, — выплюнула она. — Прости, прости, прости.

***

      Они вернулись вместе — Меган и Дон. Ему казалось, что она была сломлена, и сломлена глубже, чем замечал её муж. Она улыбнулась — прекрасной, настоящей улыбкой, а не той пластиковой — когда дети закричали ей, подбежали и обхватили её за ноги. Она провела пальцами по их волосам и вместе с ними восхитилась палкой, которую они нашли, — палкой, похожей на меч. Когда они спросили, почему у неё потёк макияж и не плакала ли она, та рассмеялась и отмахнулась:       — Да так, просто задумалась о своём, о мамском. Теперь всё замечательно.       Родни и Джон стояли у стола, в нескольких шагах друг от друга. У Родни на лице было то выражение, которое говорило, что с него на сегодня довольно людей. Джон зарылся руками в волосы.       — Спасибо, что присоединились к нам за обедом, — произнёс Родни. — Нам пора снова в дорогу.       — Вы уверены? — спросил Джон, опуская руки. Он опять улыбнулся. Дон никогда не видел подобной улыбки. Ему показалось, что при желании он мог бы пересчитать все зубы Джона. — Миннесота. Пожалуй, это лучшее место, куда можно отправиться.       — Нет, — отрезала Меган, дети всё ещё цеплялись за её ноги. — Я не хочу, чтобы они ехали с нами.       — Дорогая, я думаю...       — Я закричу, — предупредила она его спокойно. — Я буду кричать и кричать, пока кто-нибудь не прибежит, и тогда я скажу, что эти мужчины пытались нам навредить. Им нужно уйти. Я не хочу, чтобы они были рядом с моими детьми.       Дети подняли на неё широко раскрытые глаза.       Джон посмотрел на Дона, на лбу у него прорезалась складка.       — Ты трогал мою жену?       — Так, — твёрдо сказал Родни. — Хватит. Никто никому ничего не сделал. Мы уезжаем.       — Ты трогал её? — требовал ответа Джон. — Ты причинил ей боль? Ты навредил ребёнку?       — Дети! — воскликнула Меган. — Кто первый добежит до машины, тот выбирает песню по радио! — Даже не оглянувшись, она потащила детей к парковке. Джейми и Лорен пытались сопротивляться, но она была сильнее.       — Я ничего ей не сделал, — заявил Дон. — Она расстроена из-за… Она просто расстроена.       Джон рассмеялся — звонко и надломлено одновременно.       — Я знаю. Очень, очень расстроена. Я говорил вам, чем зарабатываю на жизнь?       — Нет, — покачал головой Родни. — Не говорили. Но это неважно. Мы просто...       — Я ветеринар. Люблю собак, и кошек, и птиц, и рептилий. Но это тяжелая работа. Животные умирают. Люди приходят со слезами на глазах, потому что их питомец ведёт себя странно. Иногда всё заканчивается хорошо. Но иногда… Иногда приходится делать правильное, милосердное дело. У ветеринаров один из самых высоких уровней самоубийств среди всех профессий. Вы знали? У ветеранов и ветеринаров, что забавно, ведь и те и другие начинаются с «вет». И участь, похоже, у них тоже одинаковая. — Он посмотрел на минивэн. Меган, развернувшись на пассажирском сиденье, что-то говорила детям. — Фенобарбитал. С его помощью всё заканчивается без боли, просто… засыпаешь. Я взял немного. Достаточно. На всякий случай.       Родни сделал шаг назад, увлекая Дона за собой.       — Зачем он тебе, Джон?       Тот перевёл взгляд на них, но Дону показалось, что мужчина смотрел куда-то сквозь них.       — Я… не знаю. План на крайний случай? Просто у меня в голове засела одна мысль. Если всё случится, как предсказывают, и придёт огонь, я не хочу гореть. Я не хочу, чтобы они горели. Это будет больно. Родитель никогда не должен позволять своему ребёнку чувствовать такое. И тогда я спрашиваю себя: что сделал бы настоящий мужчина? Настоящий мужчина не позволил бы случиться плохому. Настоящий мужчина не ждал бы, пока проблема ударит первой. Настоящий мужчина делает то, на что никто другой не решится. Он сделал бы так, чтобы не было больно.       Джон начал идти к парковке. Он, казалось, не замечал, что оставил часть их вещей. Корзину для пикника. Стаканы. Недоеденную еду. Он остановился на траве и оглянулся на них через плечо:       — Я пойду на всё, если будет нужно.       И затем он ушёл. К минивэну. К семье, которая его ожидала. Он забрался внутрь. Глянул на заднее сиденье, чтобы что-то сказать детям. Потом наклонился и поцеловал Меган в щёку. Она никак не отреагировала, таращась прямо перед собой.       Минивэн завёлся. Мгновение спустя задние фары вспыхнули белым, когда он начал сдавать назад. Последнее, что увидели Дон и Родни, — дети, прижавшиеся к заднему стеклу и машущие им.       Дон и Родни помахали в ответ — по привычке.       Потом они собрали остатки обеда и снова отправились в путь.

***

      Той ночью, когда они остановились на просёлочной дороге посреди полей, Дон слушал, как рядом с ним храпел Родни. Звук был знакомым, успокаивающим. Он хорошо его знал. Привык к нему, хотя порой, когда у Родни был заложен нос, тот уходил спать в гостевую спальню, чтобы Дон мог нормально выспаться. Вот таким заботливым был его муж. Не со всеми, но с Доном. Ещё с самого их знакомства. За годы совместной жизни им попадались люди, которых Родни раздражал. Им казалось, что он тихий, даже чересчур тихий, будто его немногословность служила показателем дурного характера. Но всё было не так. Родни просто говорил, когда ему было что сказать. Ни больше, ни меньше.       Матрас в автодоме был неудобным, но им приходилось спать и на худшем. Однажды, примерно через год после начала их отношений — когда новизна ещё потрескивала между ними, волнующая и живая, — Родни повёз Дона в поход в Национальный лес Уайт-Маунтин. И не в обычный кемпинг с оборудованными площадками и удобствами в пешей доступности. А в дикий кемпинг, как Родни его называл. Законный в некоторых районах Мэна. Смысл был в том, чтобы припарковать машину и уйти подальше в лес. Нужно было соблюдать правила, очень строгие, но Родни был опытен.       Они разбили лагерь под нависающим скальным выступом. Планировали провести там две ночи. На вторую ночь разразилась яростная буря, пока они были в походе. Ветер швырял дождь наискось, деревья гнулись и раскачивались. Дон боялся, что они заблудились, но Родни сказал, что нет. Он знал, где они, знал, куда должны идти. И двадцать минут спустя они нашли лагерь — именно там, где Родни и говорил.       Промокшие до нитки, они высушились в палатке, и одно незаметно перетекло в другое: мозолистые руки Родни касались его мягко и бережно. На пике наслаждения Дон вскрикнул, и его голос эхом разнёсся между деревьями.       Родни откатился в сторону, а Дон поморщился, чувствуя влажность между ягодицами. Протянув ему полотенце, Родни выдал:       — Кажется, я тебя люблю.       Это был первый раз, когда он сказал эти слова вслух.       И Дон ответил:       — Кажется, и правда любишь.       Они уснули, переплетясь, пока дождь хлестал по палатке.       И вот теперь, спустя более сорока лет, этот мужчина храпел громче, чем когда-либо.       Дон тихо улыбнулся сам себе. Улыбка исчезла, когда он подумал о Меган. О Джоне. О Джейми и Лорен, которые ни о чём не подозревали. Следовало ли ему сделать больше? Сказать больше?       Он подумал о маленькой коробке, спрятанной в укромном месте, и о воссоединении, на которое они так надеялись. С глаз долой, но никогда не из мыслей. Иначе и быть не могло.       В конце концов он уснул.